Заметки и увеселительные очерки петербургского туриста (Дружинин) — ДО

1867

ЗАМѢТКИ И УВЕСЕЛИТЕЛЬНЫЕ ОЧЕРКИ ПЕТЕРБУРГСКАГО ТУРИСТА.

ОГЛАВЛЕНІЕ

I. Письмо къ редактору «Библіотеки для Чтенія», служащее вмѣсто предисловія

II. Учоный Пайковъ за новой квартирѣ, или всепокорнѣйшій слуга своей прислуга

III. Господа и госпожи величественнаго вида, съ прибавленіемъ исторіи пансіонскихъ годовъ, цѣлебной для сердца

IV. О томъ, какъ Иванъ Александровичъ, съ соизволенія своей супруги и чрезъ посредство знаменитаго Максима Петровича, познакомился съ дамами-камеліями города Петербурга

V. Наши за границею

I.

Письмо къ редактору «Библіотеки для чтенія», служащее вмѣсто предисловія.

У добраго и многолюбезнаго чудачищи Лызгачова есть престарѣлая тетка, Анисья Ѳоминишна, тщательно скрывающая свои года. Богъ одинъ вѣдаетъ изъ-за какой причины. Сама она говоритъ, что ея семьдесятъ-три весны, родственники прибавляютъ къ этой значительной цифрѣ еще двадцать-пять лѣтъ; однимъ словомъ, вышепоименованная старушка очень стара, очень дряхла, очень сгорблена, очень суха и очень беззуба. Много лѣтъ тому назадъ, при учрежденіи какой-то самой первой компаніи для застрахованія жизни, Анисья Ѳоминишна внесла въ компанію весь свой небольшой капиталецъ, выговоривъ себѣ хорошую пенсію по самый день смерти. Самъ Лызгачовъ, не смотря на свою бурную жизнь, въ деньгахъ не нуждался, другихъ близкихъ родныхъ у старухи не было, стало быть, выговаривая себѣ пожизненную пенсію, она поступила и благоразумно и прилично. Директоры компаніи, взглянувъ на Анисью Ѳоминишну въ первый разъ во время ея прихода за пенсіею, переглянулись между собою не безъ улыбки; кассиръ, выдавая ей требуемую сумму, подумалъ про себя: «а врядъ ли эта старушонка на слѣдующій годъ получитъ свою пенсію во второй разъ!» И что же? на слѣдующій годъ, въ извѣстный часъ извѣстнаго дня, передъ кассиромъ снова появилась прежняя беззубая старушка, и снова опредѣленная сумма поступила изъ кассы въ ся глубокіе карманы. Директоры и акціонеры покачали головой, глядя, какъ Анисья Ѳоминишна вышла за ворота и бодро поплелась но тротуару, даже не думая нанимать извощика. Прошолъ еще годъ — опять явилась старушка, опять получила деньги, и опять устремилась во-свояси, не обращая вниманія на извощиковъ, предлагавшихъ ей свои услуги. Прошло еще два, три, четыре года, прошли еще десять, пятнадцать лѣтъ, компанія измѣнилась и разширилась, директоры перемерли и смѣнились; изо всего первоначальнаго штата акціонеровъ и получателей осталось чуть ли не двое человѣкъ, но эти два человѣка были — прежній кассиръ и пенсіонерка Анисья Ѳоминишна. Уже два или три капитала перебрала добрая старушонка, уже много тысячъ серебромъ унесла она изъ кассы общества въ своихъ глубокихъ карманахъ, уже самъ кассиръ, о которомъ идетъ рѣчь, совершенно оплѣшивѣлъ и вставилъ себѣ три переднихъ зуба, а она по-прежнему пѣшкомъ являлась за своей пенсіею, всякой годъ получала ее съ должной исправностью, и пѣшкомъ пробиралась домой, а на слѣдующій годъ также исправно являлась за полученіемъ новыхъ капиталовъ. Ее всѣ знали въ конторѣ общества, начиная отъ швейцара до старшаго изъ распорядителей. Много лѣтъ Анисья Ѳомнніннна получала свои деньги молча и не вступая ни съ кѣмъ въ разговоры, потомъ стала обмѣниваться съ кассиромъ вопросами о здоровьи, потомъ даже улыбнулась на какую-то его скромную шутку. Прошло еще чуть ли не десять лѣтъ — исторія тянулась все таже, только кассиръ и младшіе изъ дѣлопроизводителей, удостовѣряя въ добромъ нравѣ почтенной старушонки или старушенціи, какъ они ее называли между собою, начали встрѣчать ея появленія добродушными, хотя, по-видимому, необязательными шутками. «Неужели вы не умерли, достойнѣйшая Анисья Ѳомииишна?» говорилъ ей одинъ. «Вы подорвете нашъ банкъ!» прибавлялъ казначей, выкладывая на счетахъ. «Господи ты Боже мой!» произносилъ счетчикъ, вручая Анисьѣ Ѳоминишнѣ мелочь и восемь копѣекъ мѣдью; «Господи Боже мой!» повторялъ онъ со вздохомъ и съ изумленіемъ. Напослѣдокъ всѣ лица, мимо которыхъ проходила старушка паша, вопіяли съ изумленіемъ; «неужели вы еще не умерли?» На это достойная старушка всегда отвѣчала, шаркая ногами по полу; «что это вы, мои батюшки, живыхъ со свѣту сгоняете!» Всѣ дивились и всѣ смѣялись, а почтенная Анисья Ѳоминишна мирно получала свои деньги, укладывала ихъ въ карманъ и потихоньку направлялась домой, все-таки не нанимая извощика.

Исторія любезной старушки, Анисьи Ѳомнишны Лызгачовой, чуть ли не происходитъ въ настоящее время съ Петербургскимъ Туристомъ. Начиная свои «Замѣтки», онъ думалъ набросать съ десятокъ сатирическихъ фельетоновъ и, вслѣдъ за тѣмъ, отдаться другимъ занятіямъ. Но чѣмъ дальше шолъ онъ въ лѣсъ, тѣмъ больше дровъ ему попадалось. Говорятъ, что паукъ можетъ до безконечности тянуть одну непрерывную нить паутины — по всей вѣроятности въ дѣятельности Ивана Александровича есть нѣчто подобное! Можетъ быть, не одинъ читатель имѣетъ желаніе сказать ему, какъ кассиръ нашей Анисьѣ Ѳоминишнѣ: «да неужели вы еще не умерли?» Нѣтъ, мои достолюбезные читатели, Иванъ Ч—р — к—ж — н—к — въ не умеръ, и даже не собирается прощаться съ подлуннымъ міромъ! Кажется, чего бы ему надо болѣе, послѣ того, до чего онъ достигнувъ, послѣ хвалебныхъ писемъ и подарковъ, послѣ бранныхъ посланій и упрековъ, послѣ анонимныхъ писемъ и букетовъ, послѣ серебряной кружки, которая была ему поднесена на елкѣ прошлаго года, послѣ разныхъ комплиментовъ и мрачныхъ укоризнъ со стороны людей, несочувствующихъ литературной веселости! А все-таки Петербургскій Туристъ не только не думаетъ успокоиться на лаврахъ, а, напротивъ того, жаждетъ новаго труда и наблюденій, новой брани и новыхъ проявленій читательской симпатіи. Да, человѣкъ есть истинно хитрое созданіе, подобное морской травѣ, сходное съ крикливою чайкою, которая носится въ воздухѣ и веселится надъ кипящей пучиной и водоворотами. Онъ ищетъ бурь какъ будто бы въ буряхъ имѣется покой, по выраженію сумрачнаго поэта нашего. Посреди общей дѣятельности, при шумномъ преуспѣяніи литературы и общества, Иванъ Александровичъ Ч—рк—ж — н—к — въ не желаетъ оставаться простымъ зрителемъ и лѣнивымъ дилетантомъ. Добывши себѣ извѣстность, онъ стремится къ тому, чтобы ею пользоваться, казнить людскіе пороки, располагать своихъ ближнихъ къ веселой философіи, передавать имъ свое немного рабелезіанское воззрѣніе на сцены міра. Развѣ мой добрый другъ Шайтановъ, въ предисловіи къ одному знаменитому творенію, которое оставитъ вѣчный слѣдъ въ философіи нашей (твореніе сіе еще не кончено печатаніемъ), не говоритъ живописнымъ слогомъ древнихъ русскихъ прозаиковъ: «Читатель благородный, и ты, всякого пригожества преисполненная читательница! Преславный Рабелезій, въ прелюбопытныхъ твореніяхъ своихъ толикую мудрость съ смѣхотворнымъ геніемъ сочетавшій, преизрядныя свои рѣченія нѣкоему древнему ковчежцу уподобилъ, кой, извнѣ уродливыми ликами украшенный, въ нѣдрахъ своихъ чудодѣйный балсамъ эскулапіевъ заключаетъ. Такъ и ты потщись въ сей презнатной исторіи, игривостью самой богини Игръ и Смѣховъ достойной, уразумѣть цѣлебное поученіе, въ величіи святой дружбы и шутливомъ любомудріи заключающееся».

Такъ! знаменитый мой другъ есть истинный жрецъ шутливаго, но цѣлебнаго поученія, которому и Петербургскій Туристъ давно служитъ! Когда вы, господинъ редакторъ, помня великое слово великаго человѣка: дѣлу время, а потѣхѣ часъ, изъявили желаніе имѣть меня вашимъ исключительнымъ сотрудникомъ, я почувствовалъ, что мои внутренности вострепетали отъ удовольствія. Въ васъ, государь мой, я всегда чтилъ одного изъ адептовъ истиннаго чернокнижія, одного изъ приверженцевъ того шутливаго любомудрія, о которомъ такъ краснорѣчиво упоминаетъ Шайтановъ! Мнѣ было очень грустно разстаться съ редакціею газеты, которая столько времени печатала мои первыя замѣтки, поддерживая дружество и безукоризненную честность по всѣхъ нашихъ сношеніяхъ — но что же дѣлать: невозможно любителю чернокнижія спорить съ велѣніями судьбы литературной! О, еслибъ я имѣлъ много рукъ и могъ писать четырьмя перьями въ одно время, и бы радостно проводилъ свою философію во многихъ нашихъ повременныхъ изданіяхъ, но это невозможно, и мой выборъ остановился на васъ, господинъ редакторъ, какъ на человѣкѣ ко мнѣ особенно близкомъ. Съ полной готовностью обѣщаю вамъ мое исключительное, постоянное сотрудничество, до того рокового часа, покуда я, или вы, или журналъ «Библіотека для Чтенія», или всѣ трое разомъ, потонемъ въ океанѣ вѣчности. Одно изъ основныхъ условій веселаго любомудрія, намъ такъ дорогого, есть вѣрность святой дружбы. Мы съ вами друзья и адепты одной и той же философіи. Мы съ вами были непрестанными сотрудниками, и въ дѣлахъ веселой мудрости, и въ смѣхотворныхъ приключеніяхъ, и въ дѣлахъ любви, и въ заботахъ жизни, и на пирахъ разгульной дружбы, и въ сладкіе часы, посвященные чернокнижнымъ предметамъ. Мы съ вами оба, много лѣтъ тому назадъ, впервые произнесли слово чернокнижіе, слово только-что родившееся, слово слабое, никому не понятное, слово такъ же чуждое міру, какъ былъ ему чуждъ терминъ «пантогрюэлизмъ», до появленія въ свѣтъ Рабле, съ его твореніями. Но года прошли, и кому теперь, изъ числа нашихъ современниковъ, незнакомо значеніе веселаго, кроткаго, шаловливаго, игриво-фантастическаго слова «чернокнижіе»! Третьяго-дня я получилъ письмо съ устьевъ Амура, отъ одного изъ неутомимѣйшихъ туристовъ. Корреспондентъ мой пишетъ, между прочимъ: «За хлопотами и переходами по новому краю, некогда говорить о чернокнижіи». Другой пріятель извѣщаетъ меня изъ Красноярска: «Сходимся по вечерамъ, хохочемъ и разсказываемъ другъ другу чернокнижныя похожденія своей юности». Передо мной лежитъ третье письмо, изъ Рима; въ немъ значится нижеслѣдующее: «Нѣтъ! пора поскорѣе домой, къ веселымъ друзьямъ, съ бесѣдами о чернокнижіи, къ веселымъ собраніямъ и безконечному смѣху!» Вотъ въ какихъ дальнихъ краяхъ уже прозвучало наше новое слово! О странахъ ближайшихъ и говорить нечего. «Что дѣлаетъ такой-то?» спрашиваешь пріятеля, только-что прикатившаго изъ Симбирска. «Онъ скучаетъ, занимается сельскимъ хозяйствомъ и забылъ о чернокнижіи». — «А Великановъ, какъ онъ поживаетъ въ Москвѣ?» — Всѣхъ учитъ чернокнижію, хохочетъ, ѣстъ за четверыхъ и разтолстѣлъ, какъ бочка!" — Всюду наше слово, окруженное атрибутами веселости, шаловливости, философскаго спокойствія и безпредѣльной готовности на всякую проказу! Какъ же послѣ этого мнѣ не любить васъ и не отвѣчать словомъ полной готовности на наше дружеское приглашеніе?

Да, государь мой (само собой разумѣется, что я вамъ говорю государь мой, лишь для изящества и красоты слога), да, государь мой и добрый литературный собратъ, отнынѣ наши судьбы связаны неразрывною нитью. При всей разности нашихъ занятій и нашего воззрѣнія, будемъ дѣйствовать на разныхъ путяхъ къ обоюдной выгодѣ нашей и къ ущербу всего кислаго, нахмурившагося, скучнаго, зѣвающаго, сиротѣющаго и порочнаго въ мірѣ! Дѣлу время, а потѣхѣ часъ, одинъ часъ для поэзіи и науки, одна минута для веселой философіи! Двадцать-девятъ листовъ для честнаго, серьознаго дѣла, одинъ тридцатый листокъ для шутокъ и чернокнижія! И, повѣрьте мнѣ, что шутка въ этомъ случаѣ не будетъ напрасною шуткою, что она, не смотря на свою какъ-бы эфемерную форму, въ сущности не пройдетъ безъ прочнаго значенія. Весьма полезно быть серьознымъ дѣятелемъ въ литературѣ, весьма почтенно бесѣдовать съ читателемъ, какъ съ уважаемымъ другомъ; но серьозность не должна переходить въ педантизмъ, а уваженіе — въ щепетильность, пригодную лишь для менуэта въ старинномъ вкусѣ. Мы слишкомъ много теряли отъ нашей собственной охоты хмуриться, мы слишкомъ часто утомляли публику нашимъ кисло-доктринерскимъ взглядомъ на вещи! Конечно, скучный литераторъ можетъ быть издалека принятъ за очень умнаго, даже важнаго человѣка, но мы съ вами не претендуемъ на важность, не желаемъ считаться умнѣе всей вселенной. Кисло глядѣть на свѣтъ и на общество мы не хотимъ и не можемъ, хотя бы намъ за то сулили большую славу. Глядѣть на своего ближняго изподлобья мы никогда не учились, хмуриться при видѣ чужой веселости — не наше дѣло. Карать людскіе пороки мы умѣемъ, только смѣясь смѣхомъ снисходительнаго философа, ибо мы сами не безъ пороковъ и не безъ слабостей. Когда-то литераторы очень много говорили про любовь къ ближнему и даже совѣтовали намъ любить — ненавидя! При всемъ нашемъ добросовѣстномъ стараніи, мы съ вами ни разу не попробовали любить ненавидя или ненавидѣть любя. Этихъ двухъ крайностей мы съ вами никогда не соглашали. Кто намъ приходился по сердцу, того мы любили горячо и постоянно, не испытывая ни малѣйшихъ признаковъ ненависти къ его персонѣ. Кого мы терпѣть не могли, кто намъ вредилъ тщательно, того мы охотно посылали въ преисподнюю, не имѣя ни малѣйшаго поползновенія заключить его въ свои объятія. Многія забавныя бесѣды приходятъ мнѣ на память по этому случаю. «Иванъ Александрычъ», спрашивали вы меня неоднократно: «любишь ли ты Пайкова?» — «Какъ не любить: это вѣрнѣйшій другъ и товарищъ». — «А ненависти къ нему не питаешь?» — «Ни малѣйшей». — «Теперь спрошу я тебя — какого ты мнѣнія о величавомъ Антонѣ Борисычѣ?» — «Антона Борисыча я бы отдулъ палкой, не безъ удовольствія». — «А любви къ нему не ощущаешь?» — «Ни на копѣйку», возражалъ я съ суровостью. И оба мы рѣшили, что наука «любить ненавидя» вовсе намъ не дается.

И хорошо, что эта странная наука не далась намъ, государь мой редакторъ! Благодаря ей, мы бы съ вами не сохранили и тѣни свой самостоятельности. По ея милости мы бы распростились съ нашей спокойно-свѣтлой философіей, не получивши ничего въ замѣну. Съ искусствомъ любить ненавидя примкнули бы мы къ разряду подражателей подражателямъ, и нахмурили бы свои брови и состроили бы кислую гримасу, и вслѣдъ затѣмъ ощущали бы и кислоту и уныніе въ собственномъ своемъ сердцѣ. Случалось ли вамъ когда-нибудь совершать съ собою, передъ зеркаломъ, одинъ весьма простой опытъ, доказывающій однако же великую связь физической нашей природы съ моральнымъ существомъ нашимъ? Попробуйте когда-нибудь нарочно нахмуриться и оставаться четверть часа съ нахмуренной бровью, раздувши при томъ губы: я ручаюсь, что въ слѣдствіе измѣненія лица, вами произвольно принятаго, голова ваша начнетъ наполняться мыслями непріятными и кислыми. Измѣните физіономію и разсмѣйтесь — Богъ знаетъ отчего, при этомъ смѣхѣ вы тотчасъ вообразите передъ собой что-нибудь истинно забавное, и мозгъ вашъ прояснится. Закиньте назадъ голову, подымите плечи, выставьте впередъ грудь, выдвиньте немного нижнюю губу, — однимъ словомъ, примите физіономію гордую и презрительную, — настроеніе вашего духа, по-немногу подлаживаясь къ выраженію всей фигуры, черезъ двѣ минуты будетъ ей соотвѣтствовать. Вслѣдъ за этимъ сдѣлайте послѣднее измѣненіе — съёжтесь и потупьтесь, представьте изъ себя униженнаго и перетрусившагося смертнаго — не пройдетъ нѣсколькихъ мгновеній, какъ вашъ духъ сморщится подобно тѣлу, а чрезъ фантазію возникнутъ картины страха и печали, и мысли ваши получатъ какой-то трусливый и жалкій оттѣнокъ.

Много идей, цѣлебныхъ и вполнѣ примѣнимыхъ къ событіямъ жизни нашей, было возбуждено во мнѣ вышесказаннымъ нетруднымъ и недорогимъ опытомъ. Такъ, наша жизнь течетъ такъ, какъ ей велитъ всемогущая судьба; но воззрѣніе человѣка на жизнь свою зависитъ отъ него самого и не отъ кого болѣе. Грустите и хмурьтесь — міръ вашъ покроется сѣрымъ туманомъ, и вамъ будетъ казаться, что этимъ туманомъ покрыта вся вселенная. Идите сами противъ людей — и вамъ сейчасъ же покажется, что всѣ люди идутъ именно противъ васъ, что они крайне злятся на ваше мизантропическое пищаніе, что цѣлый міръ обращаетъ негодующій взоръ на вашу больную печенку и неукоснительно замышляетъ вамъ гибель. А въ сущности міру нѣтъ никакого дѣла ни до насъ, ни до печенки вашей, ни до вашего враждебнаго отношенія къ міру, которое вы усиливаетесь называть любовью. Нѣтъ, милые мои мизантропическіе собратія — нѣтъ, никогда не удастся вамъ сдѣлать кислое сладкимъ, вражду любовью, больную печенку пламеннымъ сердцемъ друга всѣхъ человѣковъ! ни кто не признаетъ васъ Аристидами за пару нахмуренныхъ бровей и Катонами за желчное выраженіе физіономіи. И пока вы будете проводить свой карающій юморъ, и пока вы безъ состраданія станете издѣваться надъ мірскими слабостями, насъ самихъ кто-нибудь нещадно подыметъ на смѣхъ, скажетъ вамъ, что вы для однихъ себя хотите терпимости, а потомъ примется хохотать надъ вами, какъ надъ тѣмъ унылымъ шутомъ, котораго Людовикъ Тринадцатый держалъ въ своей прислугѣ.

Вотъ, государь мой и почтенный собратъ, нѣсколько умозрѣній въ видѣ предисловія, умозрѣній, изъ коихъ, смѣю надѣяться, вы увидите цѣль и значеніе милой чернокнижной философіи, близкой къ нашему сердцу. Не противъ однѣхъ невзгодъ житейскихъ, не противъ однихъ людскихъ пороковъ идетъ мое любомудріе. Я люблю защищать чистоту и правду житейскихъ отношеній, мнѣ весело толкнуть по носу надмѣннаго Сергія Юрьевича, осмѣять нахала Моторыгина и зацѣпить какую-нибудь горделивую Ирину Борисовну, но цѣль моихъ «Замѣтокъ» тѣмъ не ограничивается. Въ самомъ нашемъ искусствѣ, въ самой нашей паукѣ, въ самой нашей поэзіи есть нѣчто нездоровое, нѣчто такое, отъ чего веселая чернокнижная философія должна считаться необходимымъ лѣкарствомъ, почти противоядіемъ. Пора намъ стать на свои ноги, протереть глаза и дружелюбно взглянуть въ очи другимъ людямъ. Пора намъ отдѣлаться отъ нашей кислонахмуренной физіономіи и замѣнить ее другой физіономіей, по возможности не столь отталкивающей. Мы не школьные учители, и читатель нашъ не есть безнадежный ученикъ, котораго полезно бить линейкой по пальцамъ.

Бываютъ минуты, когда довольно полезно имѣть строгій видъ и даже глядѣть на людей съ сарказмомъ Альцеста на устахъ, но надо беречься, чтобъ эти полезныя минуты не стали скучными днями, безплодными недѣлями, нестерпимыми мѣсяцами. Пріятно имѣть въ домѣ одного серіознаго домоваго медика, но если всѣ наши пріятели захотятъ быть моими цѣлителями и эскулапами нравственными, я ихъ не буду звать на свои обѣды, и вообще пускать въ свою гостиную. Противъ такого непріятнаго обилія нравственныхъ медиковъ, лучшее сродство: наше шутливое любомудріе. Кто умѣетъ лѣчить самого себя, того не будутъ поить кислыми микстурами, кто способенъ имѣть свое собственное воззрѣніе на міръ и свою собственную свѣтлую философію, тотъ не потерпитъ ни отъ какихъ Альцестовъ съ больной печенкою. А если и случится намъ встрѣтить свирѣпое охужденіе, соединенное съ не менѣе свирѣпымъ мизантропическимъ созерцаніемъ, мы отвѣтимъ на него извѣстной латинскою фразою: «докторъ, вылечи сперва самого себя». Для большей глубины и важности, мы скажемъ эту фразу по-латыни: съ такой цѣлію я непремѣнно куплю себѣ латинскіе разговоры съ лексикончикомъ, или призову на помощь свѣдѣнія Копернаумова, извѣстнаго поэта, эллиниста и латиниста.

Однако я заболтался съ нами, государь мой редакторъ. Желаю вамъ всего лучшаго и возобновляю свое обѣщаніе быть вашимъ исключительнымъ и усерднымъ сотрудникомъ. Я всегда питалъ уваженіе къ журналу вашему, съ особеннымъ наслажденіемъ читая въ старыхъ его годахъ «Исторію мыши, игравшей англійскую народную пѣсню на роялѣ», «Каталогъ музыкальной коллекціи Аббата Спитини» (произведеніе обильное глубочайшей занимательностью) и романъ «Мечта и Дѣйствительность», исполненный самыхъ невообразимыхъ красотъ и диковинокъ. Не менѣе очаровывали меня въ немъ же, въ старое время, повѣсти г. Бранта и стихотворенія гг. Болтина и Долина. Въ то время нашъ знаменитый девизъ примѣнялся съ большимъ измѣненіемъ: журналъ посвящалъ дѣлу часъ, а утѣхѣ все время. Теперь мы будемъ посвящать дѣлу время, а потѣхѣ часъ. Кажется мнѣ, что эта система будетъ раціональнѣе. Вашъ преданнѣйшій Иванъ Ч—р — к—н — ж—н — к—въ.

II.

Учоный Пайковъ на новой квартирѣ, или всепокорнѣйшій слуга своей прислуги.

«Вотъ тебѣ, достопочтеннѣйшій Ч—р — н—к — ж—н — к—въ, краткій дневникъ о моихъ испытаніяхъ и злоключеніяхъ въ послѣдніе два мѣсяца. Не безъизвѣстно тебѣ, что я, желая быть поближе къ мѣсту своего служенія и къ типографіи, въ которой будетъ печататься мое «Изысканіе о египетскомъ скульпторѣ, изсѣкавшемъ лѣвый глазъ у мемноновой статуи», нанялъ себѣ обширную квартиру неподалеку отъ твоего дома. Денегъ я не жалѣлъ, квартира, по общему сознанію друзей, великолѣпна, хозяинъ мой принадлежитъ къ разряду благороднѣйшихъ и благодушнѣйшихъ домовладѣльцевъ, — а вмѣстѣ съ тѣмъ, я ценилъ съ этой квартирой горькую чашу и теперь ее испиваю. Полагая, что разсказъ мой будетъ близокъ къ сердцу многихъ петербургскихъ жителей, посылаю его тебѣ, для напечатанія въ твоихъ. «Замѣткахъ».

Михайло Пайковъ».

15 сентября, утро. Сегодня пошла въ мой кабинетъ старая наша ключница, Марья Семеновна. Посѣщеніе ея меня не удивило, ибо вообще мои люди нисколько не уважаютъ уединенія, такъ необходимаго мнѣ — труженику. Полагая, что Марья Семеновна желаетъ поставить въ моемъ кабинетѣ шкапъ съ посудой, стулъ о трехъ ногахъ, остатокъ разбитаго умывальника или банку съ вареньемъ, я-было не обратилъ вниманія на ея приходъ, но вскорѣ, поглядѣвъ въ лицо старушкѣ, ощутилъ нѣкоторый трепетъ. Марья Семеновна, преданнѣйшая и трудолюбивѣйшая персона во всемъ штатѣ моей сестры, постоянно обходится со мной очень худо, хотя я знаю, что она любитъ меня безъ памяти. Приходъ ея не предвѣщалъ ничего добраго. «Ужь не хочетъ ли она жаловаться на стѣсненіе отъ моихъ книгъ?» подумалъ я не безъ робости. Книги мои Марья Семеновна ненавидитъ, къ учонымъ же моимъ трудамъ питаетъ нескрываемое презрѣніе.

— Что вамъ надо? робко спросилъ я: — чѣмъ могу служить вамъ, милая Марья Семеновна?

Старушка не отвѣчала на ласковую рѣчь, но подбоченилась, закинула голову какъ-то наискось и отвѣтила мнѣ съ крайней суровостью: — А ужь вамъ видно нельзя безъ выдумокъ новыхъ, прости Господи!

Я вспомнилъ о хорошенькой дамѣ, въ сѣромъ бурнусѣ, которая вчера звонила у моей квартиры. Мнѣ стало страшно, ибо на этотъ счетъ Марья Семеновна хуже дракона, и не одну милую нимфу спровадила отъ моей двери не безъ крика и язвительныхъ замѣчаній! Но дѣло вышло иное. Насмѣшливо глядя на меня, ключница сказала еще грознѣе прежняго:

— А какую вы тамъ квартиру нанимаете? Куда это вы вчера ѣздили съ Кузьмой, кучеромъ?

— Марья Семеновна, отвѣчалъ я съ великой покорностью: — я нанялъ новую квартиру; намъ надо перебираться на той недѣлѣ.

— Ужь вы на то родились, чтобы всякіе вздоры придумывать, перебила Марья Семеновна.

Я молчалъ, уткнувши носъ въ книгу.

— И какую квартиру вамъ еще надобно? съ негодованіемъ продолжала старуха. — И чего у насъ здѣсь нѣту? и чердакъ, и два чулана, и кладовая какъ слѣдуетъ! Давно ли русскую печь въ кучерской сдѣлали? Я вѣдь васъ знаю, вамъ лишь бы тряпокъ на окна навѣшать, да глупыхъ вашихъ картинъ вездѣ наставить! Что, небось, опять въ чистомъ домѣ наняли? Намъ-съ, батюшка, нельзя жить въ чистомъ домѣ. Въ чистомъ домѣ живутъ широмыги, что хлѣбъ изъ лавочки покупаютъ. Знаемъ мы чистыя квартиры, — безъ чердака, а кладовая вся съ наперстокъ. Мы, слава Богу, по широмыжному жить не привыкли, мы за соленымъ огурцомъ не побѣжимъ въ лавочку, мы по лабазамъ-то шататься не пріучились.

Я невольно вспомнилъ учоные труды г. Забѣлина и его разсказъ о томъ, что у предковъ нашихъ покупка провизіи на рынкѣ считалась признакомъ разстроеннаго хозяйства.

— Ну, что молчите, вспыльчиво говорила между-тѣмъ Марья Семеновна: — надѣлалъ бѣды, да еще сидитъ, какъ царь Дадонъ! Ужь вамъ ли квартиры-то нанимать, мой батюшка! И на что вамъ квартиру? кто къ вамъ-то и ѣздилъ бы въ гости, кабы не сестрица ваша, Анна Степановна, съ вами жили! А туда жь, дай ему полъ-паркетъ, да каминъ дурацкій, а объ чуланѣ-то, я думаю, и заботы нѣту! Ну-ка, что у васъ тамъ на новой квартирѣ? прачешная будетъ?

Я молчалъ.

— Что у насъ есть на новой квартирѣ? спросила старуха такъ свирѣпо, что я вздрогнулъ.

— Квартира въ бель-этажѣ, сказалъ я.

Марья Семеновна презрительно дернула плечами.

— Комнаты высокія, продолжалъ я робко.

— Тьфу! и старушка плюнула.

— Обои бархатные.

— Хуже малаго дитяти! родится же такой человѣкъ! возразила Марья Семеновна.

— Вода проведена.

Извѣстіе о водѣ отчасти смягчило строгую ключницу.

— А кладовая есть? спросила она.

— Есть, сказалъ я.

— Намъ надо двѣ.

— Будутъ и двѣ, сказалъ я на-удачу.

— Намъ двухъ мало, возразила Марья Семеновна. Мы, слава Богу, живемъ не изъ лавочки. Чтобъ была еще кладовая, два чулана, а коли три, такъ еще лучше, ледникъ, сарай для дровъ, да чтобъ чердакъ непремѣнно, да чтобъ въ каретномъ сараѣ было мѣсто на всякій случай, да для шкаповъ двѣ комнаты, да для людей двѣ комнаты съ антресолями, да для варенья маленькую комнатку, да прачешную особую, особую, слышите вы… да еще для горничныхъ особую комнату, возлѣ барыниной…

На этомъ мѣстѣ я пріостанавливаю разсказъ для того, чтобъ повѣдать тебѣ, любезный Иванъ Александровичъ, тайну, которая лежитъ въ основаніи всѣхъ моихъ злополучныхъ приключеній. Я, какъ ты знаешь, живу въ двоемъ съ сострой Анной Степановной, кроткой и милой старушкой, моей второй матерью. Прихотей у насъ мало, живемъ мы въ мирѣ и согласіи, баловъ не даемъ, а между-тѣмъ у насъ ни болѣе, ни менѣе, какъ шестнадцать человѣкъ прислуги. Долго скрывалъ я отъ васъ, друзей, это невѣроятное обстоятельство. Зачѣмъ у насъ шестнадцать человѣкъ слугъ обоего пола, того я не знаю. Сестра моя, впрочемъ, убѣждена, что съ меньшимъ количествомъ людей жить невозможно въ мірѣ, она даже твердо вѣруетъ въ то, что эти шестнадцать служителей надобны для меня собственно; что она же сама нуждается лишь въ горничной, да крошечной комнаткѣ для постели. Какъ бы то ни было, но по случаю такой толпы домочадцевъ, намъ двумъ, самымъ невзыскательнымъ изъ петербургскихъ жителей, каждая квартира тѣсна, каждое новое помѣщеніе неудобно. Сколько я не трачу денегъ, но никогда не имѣю одной лишней комнаты для себя собственно. Мнѣ стоитъ переѣхать въ огромную и парадную квартиру для того, чтобъ эта квартира тотчасъ-же обратилась въ собраніе людскихъ, и чтобъ хозяевамъ самимъ осталось лишь по одному уголку во всемъ помѣщеніи. А между-тѣмъ нельзя сказать, чтобъ наша прислуга была дерзка, самовольна, докучлива. Духъ кротости и патріархальности въ ней силенъ, она любитъ своихъ господъ и оттого не церемонится съ господами. По ея понятіямъ, всякій хорошій человѣкъ имѣетъ право жить и спать по всякомъ пустомъ мѣстѣ, а такъ-какъ рядъ парадныхъ комнатъ всегда пустъ, то отчего же въ немъ не пристроиться Дарьѣ горничной и Петру буфетчику? Воспитанная въ добромъ хозяйственномъ имѣніи, исполненная кротости и чудеснаго аппетита, многочисленная прислуга наша питаетъ уваженіе къ хозяйственной отрасли своей службы и не признаетъ ничего другого. Для нея кладовая — нѣчто въ родѣ храма, кухня — Капитолій, чердакъ — область, достойная вниманія, но гостиныхъ и залъ она не жалуетъ. Мой кабинетъ, съ картинами игриваго содержанія, статуэтками и книгами, служитъ для прислуги предметомъ презрѣнія и отчасти недоумѣнія. Безъ сомнѣнія, сидя въ своемъ клубѣ, то-есть въ кухнѣ, наши слуги и горничныя часто разсуждаютъ о томъ, какъ глупъ ихъ баринъ, по утрамъ сидящій одинъ, какъ медвѣдь, и поминутно покупающій новыя книги, когда и отъ старыхъ дѣваться нѣкуда. Еще одна умилительная черта въ характерѣ людей нашихъ — это ихъ гордое воззрѣніе на всякаго жильца-сосѣда, имѣющаго два или три человѣка прислуги, съ одной кладовою и однимъ чуланомъ для дровъ. По мнѣнію Марьи Семеновны, кучера Кузьмы и такъ далѣе, каждый домъ въ Петербургѣ, особенно новый и красивый, населенъ нищими, широмыгами, голяками, голодными французами, съ которыми знаться совѣстно порядочному человѣку. Говоря о жильцахъ-сосѣдяхъ и ихъ прислугѣ, мои люди такъ и сыплютъ афоризмами въ такомъ родѣ: «на брюхѣ шолкъ, а въ брюхѣ щолкъ, — голь хитра на выдумки, — губа толще, брюхо тоньше». При встрѣчѣ съ ливрейными грумами и щеголеватыми горничными съ сосѣдскихъ квартиръ, наши люди обыкновенно острятъ и весело смѣются. Я убѣжденъ, что большая часть сосѣдской прислуги завидуетъ нашимъ откормленнымъ, спокойнымъ домочадцамъ, — но отъ этаго ни мнѣ, ни моей старушкѣ-сестрѣ не легче. Впрочемъ, надо прибавить одно: въ тихомъ и нормальномъ состояніи житейскихъ дѣлъ, наши слуги, кучера и горничныя живутъ весьма тихо и добропорядочно. Этотъ муравейникъ страшенъ лишь при переѣздахъ на квартиру и другихъ событіяхъ въ такомъ родѣ. При передвиженіяхъ и хлопотахъ онъ дѣйствительно ужасенъ. Горе тому, кто его расшевелитъ и воткнетъ палку въ мягкую кочку, насыпанную нашими добрыми муравьями!

А я, несчастный, теперь расшевелилъ ее безъ пощады.

Пора, однакожь, вернуться къ моей бесѣдѣ со старушкой ключницей. Я разсказалъ ей всѣ удобства новой квартиры (принялъ грѣхъ на душу и сказалъ, что при ней шесть людскихъ), расхвалилх услужливость своего хозяина, наговорилъ много дѣльнаго о чердакахъ и конюшняхъ. Напрасны были мои усилія смягчить Марью Семеновну, — выслушавъ мое описаніе, она подошла ко мнѣ ближе и спросила меня самымъ рѣзкимъ тономъ: — да зачѣмъ же вамъ переѣзжать вздумалось? чѣмъ вамъ здѣсь-то не полюбилось?

Я сказалъ о перемѣнѣ мѣста служенія. — Это все пустяки, сухо замѣтила старушка: — али у васъ лошадей нѣту?

Что было мнѣ дѣлать? я упомянулъ слово типографія; Марья Семеновна спросила презрительно: — а что такое ваша типографія?

И объяснилъ, что въ типографіяхъ печатаются книги. Тутъ старушка не выдержала и плюнула. — Дуракъ тотъ, кто и говоритъ-то про ваши книги, произнесла она съ сердцемъ.

Затѣмъ она ушла и хлопнула дверью, не слушая болѣе ни какихъ доводовъ.

21 сентября. Заѣхалъ на новую квартиру. «Все готово», сказалъ мнѣ прикащикъ. Къ изумленію, оказалось, что полы не выструганы, двери не выкрашены, обои еще не прибыли изъ лавки, одна печь не поставлена.

23 сентября. «А у васъ видно много прислуги?» спросилъ меня хозяинъ, замѣтивъ, что я осматриваю людскія съ особеннымъ вниманіемъ. — «Много, сказалъ я со вздохомъ». — «А сколько именно?» спросилъ онъ меня опять.

Я что-то промычалъ, и сталъ говорить объ актрисѣ Мадленъ Броганъ.

25 сентября. Марья Семеновна осмотрѣла квартиру и возвратясь осыпала меня, въ присутствіи сестры, жестокими укоризнами. По ея словамъ, въ этой квартирѣ можно жить нищему, покупающему даже хлѣбъ у булочниковъ. Сестра заступилась за меня, но взоры ея говорили: «Эти писатели хуже малыхъ дѣтей. Боже мой! что было бы съ Мишей, еслибъ я у него не хозяйничала!»

28 сентября. Заѣзжалъ въ новый домъ. «Завтра все будетъ готово, всѣ рабочіе съ утра въ вашей квартирѣ!» сказалъ мнѣ милый и добрый хозяинъ. Я вошолъ въ нее — все было пусто, два мужика чинно сидѣли у печи и курили махорку.

1 октября. — «Да сколько же у насъ всѣхъ людей?» спросилъ меня хозяинъ, — «Много, много», пробормоталъ я: «у сестры — горничныя, у меня — люди… еще живутъ — такъ, на время. А что? уже было первое представленіе оперы?»

Мужики опять сидятъ у печи и курятъ махорку.

2 октября. Боже мой! хотя бы это скорѣй кончилось! Я вхожу въ хозяйственныя подробности, кричу, тороплю рабочихъ, они же псе сидятъ у печи и курятъ махорку.

А дома-то, дома что происходитъ!

4 октября. Сегодня у меня на душѣ просвѣтлѣло. Я гляжу подобно Наполеону послѣ ваграмскаго сраженія. Утромъ мы поѣхали съ сестрой на новую квартиру. Я ждалъ упрековъ, недовольныхъ минъ, унылыхъ вздоховъ и такъ далѣе. Въ теченіи долгихъ дней, слушая нападки на мою непрактичность, я самъ словно умалился. О новой квартирѣ я думалъ съ ужасомъ, хотя она была вдвое обширнѣе старой. — «И какъ меня угораздило нанять такое тѣсное помѣщеніе?» думалъ я безпрестанно. "И кто совалъ меня, неумелаго книжника, въ хозяйственныя дѣла? И умѣю ли я распоряжаться своимъ умомъ? И чудное дѣло? Чѣмъ болѣе я думалъ такимъ образомъ, тѣмъ квартира казалась мнѣ неудобнѣе, а мое положеніе ужаснѣе. Вотъ сила запуганнаго воображенія, вотъ феноменъ, о которомъ стоитъ подумать всякой главѣ семейства!

Но какъ ни чуденъ былъ феноменъ вышерѣченный, а нравственное диво, за нимъ послѣдовавшее, оказалось еще замѣчательнѣе. Противъ всѣхъ моихъ ожиданій, Анна Степановна, оглядѣвши всѣ новыя комнаты, осталась ими очень довольна. — «Да здѣсь цѣлому полку можно размѣститься!» сказала она и только выбранила меня за то, что комнаты очень высоки. — «А что же говорила Марья Семеновна?» возразилъ я, не довѣряя такой снисходительности. — «Марья Семеновна дура, сказала мнѣ на это сестра. При этихъ словахъ я чуть-было не пошолъ танцевать по паркету, еще покрытому мастикой. И тутъ произошло диво, про которое я уже намекнулъ. Квартира, столько дней казавшаяся мнѣ тѣсною, вдругъ разширилась, словно по манію колдовского жезла. Новые обои весело запестрѣли, окна засіяли, отовсюду повѣяло изяществомъ и просторомъ. Какъ же я, старый дуракъ (такая мысль пришла мнѣ въ голову), какъ же я, старый дуракъ, столько дней терзался и упрекалъ себя въ неосмотрительности? Здѣсь дѣйствительно можетъ помѣститься полкъ въ двухъ батальонномъ составѣ. Въ этой залѣ ловкій капитанъ можетъ сдѣлать ротное ученье. Чего же я сѣтовалъ? почему я сокрушался?» Хозяинъ мой, которому съ этого дни я уже воздвигнулъ монументъ въ моемъ сердцѣ, обворожилъ сестру Анну Степановну. Онъ, должно быть, зналъ всѣ прихоти и повадки дамъ почтенныхъ лѣтъ и почетнаго званія. На всѣ требованія онъ отвѣчалъ согласіемъ, и даже не изумился, когда ему было сообщено, безъ всякихъ приготовленій, о томъ, что наша прислуга состоитъ изъ шестнадцати мужчинъ и женщинъ. Показалось мнѣ, что при этомъ извѣстіи на его лицѣ пробѣжала шутливая улыбка — и ничего болѣе. Онъ велѣлъ кое-гдѣ подѣлать антресоли, и ни шуткой, ни намекомъ не кольнулъ нашего хозяйственнаго неразумія.

Я уѣхалъ домой, совершенно довольный своей судьбой. Въ передней Анна Степановна сказала своимъ горничнымъ и ключницѣ: «вы слишкомъ избалованы; прошу впередъ не надоѣдать Мишинькѣ».

8 октября. День переѣзда неуклонно назначенъ. Сестра по прежнему спокойна и довольна, однако я, всепокорнѣйшій слуга моей прислуги, терплю отъ нея молчаливое, но жестокое гоненіе. Когда я зову своего служителя, онъ никогда уже не является на звонокъ и не безъ ироніи оправдывается тѣмъ, что вѣдь надо къ выѣзду все изготовить. Петръ буфетчикъ, подавая мнѣ пальто и отворяя дверь, всегда произноситъ: «Эхъ!» и махаетъ рукой, неизвѣстно по какой причинѣ. Единственная смазливенькая горничная въ нашемъ штатѣ (всѣ остальныя ужасны видомъ) не удостаиваетъ меня хоть бы однимъ словомъ, и проходитъ мимо меня съ угрюмостью невообразимой. Марья Семеновна, уже извѣстная читателю ключница, превращаетъ всю мою жизнь въ муки ада. Бѣлье присылаетъ она мнѣ непросохшее и худо вымытое, чай наливаетъ безъ сахара, и сверхъ-того, съ изобрѣтательностью безпредѣльной, мѣшаетъ всѣмъ моимъ работамъ. Вчера, неизвѣстно для какой потребы, она разложила на моемъ бюро цѣлую коллекцію старыхъ сапоговъ и калошъ, брошенныхъ мною лѣтъ за пять или за шесть. Сапоги и калоши перевозятся на новую квартиру, не смотря на мое сопротивленіе. Сегодня, когда я совершалъ прогулку, кабинетъ мой обратили въ складочное мѣсто неслыханнаго хлама, который, по распоряженію Марьи Семеновны, должно прежде всего перевезти въ новое помѣщеніе. Для любопытныхъ, сообщаю инвентарій сказаннаго хлама, или вѣрнѣе — малѣйшей его частицы. Primo — столикъ, за которымъ я обѣдалъ, когда мнѣ было шесть лѣтъ; 2-е, кавалерійская атака генерала Уварова, въ золотой рамѣ, отъ мухъ превратившейся въ раму чорнаго дерева; 3-е, огромная карта Баваріи, изданная въ 1818 году; 4-е, шомполъ и пыжовникъ отъ стараго ружья, въ деревянномъ длинномъ ящикѣ; 5-е, шесть стульевъ безъ ногъ и спинокъ; 6-е, разбитое зеркало въ поломанной рамѣ; 7-е, двѣнадцать складныхъ картинокъ въ деревянныхъ ящикахъ; 8-е, разрозненный томъ лексикона Татищева; 9-е, двѣ гражданскія шпаги, неизвѣстно кому принадлежавшія; 10-е, кукла-болванчикъ для расправки чепчиковъ, въ которую я, еще маленькій, стрѣлялъ изъ лука… Довольно, довольно, — basta! basta, per pieta! скажу я вмѣстѣ съ Бартоло. Пока все это вносилось въ мой кабинетъ, я былъ въ дурномъ расположеніи духа, и сообщилъ Марьѣ Семеновнѣ, что всю дрянь, ею нанесенную, слѣдовало бы сжечь безъ всякаго сожалѣнія. И Марья Семеновна, и помогавшая ей прислуга, и даже сестра Анна Семеновна поглядѣли на меня, будто на ума-лишоннаго человѣка. Хотѣлось бы мнѣ, очень бы хотѣлось знать, почему именно, по ихъ понятіямъ, въ нашемъ многосложномъ хозяйствѣ такъ необходима карта Баваріи или двѣ шпаги гражданскаго вѣдомства?