Воспоминания

том II

ОБЩАЯ РЕДАКЦИЯ

Ю. Г. ОКСМАНА и С. И. ЧЕРНОВА

ИЗДАТЕЛЬСТВО ВСЕСОЮЗНОГО ОБЩЕСТВА ПОЛИТКАТОРЖАН И ССЫЛЬНО-ПОСЕЛЕНЦЕВ

МОСКВА

1933

ВОСПОМИНАНИЯ ИОСИФА РУЛИКОВСКОГО

ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ, ПРИМЕЧАНИЯ И ПЕРЕВОД

В. М. БАЗИЛЕВИЧА

ИОСИФ РУЛИКОВСКИЙ И ЕГО ВОСПОМИНАНИЯ

Иосиф-Казимир-Игнатий Руликовский родился в 1780 году в польской шляхетской семье, связанной своими имениями с Холмщиной и с Киевщиной.

Большую часть своей восьмидесятилетней жизни (1780—1860) Руликовский провел в своих владениях на Киевщине, где к родовому поместью в Васильковском повете (уезде) присоединил путем купли имение в Таращанском повете, в с. Галайках.

Центром владений и местопребыванием Руликовского была Панская Мотовиловка, село на речке Стугне, "в 14 верстах выше Василькова. Здесь находился каменный двухэтажный дом, «дворец», как называет его Руликовский, окруженный многочисленными службами и обширным садом, в котором находились остатки старинных оборонительных валов.

Материально обеспеченный, Иосиф Руликовский, воспитанный в шляхетских традициях последних лет старой Речи Посполитой, не стремился к государственной русской службе. Он ограничивался лишь тем, что несколько раз занимал выборную должность васильковского поветового маршалка (уездного предводителя дворянства). На этом посту, которой соответствовал его личным вкусам как шляхтича, он держался довольно независимо и высказывал мысли, не всегда совпадавшие с желаниями местной администрации.

Руликовский был хорошо образованный человек. Он знал несколько языков, имел обширную библиотеку, выписывал ряд журналов и газет, следил за новостями литературы и заботливо хранил свой фамильный архив.

Относясь сознательно и вдумчиво к окружавшей его действительности, Руликовский стремился сохранить и для потомства свои наблюдения и впечатления. Он оставил после себя более десяти томов воспоминаний, доведенных им в более или менее законченном виде до 1817 года.

Отрывки из воспоминаний Руликовского стали появляться в польской периодической печати с 1854 г., еще при жизни их автора. После смерти Иосифа Руликовского (16 октября 1860 г.) начальные главы записок, доведенные до 1792 г., вышли в 1862 году и отдельным изданием. К сожалению, дальнейшие части мемуаров остаются неизданными.

Только в 1908 г. в киевском польском ежемесячнике «Nasza Przyszloéc», выходившем под редакцией Отто Глинки, появился отрывок из воспоминаний, посвященный востанию Черниговского полка с кратким предисловием редакции («Rokosz pufku Czernihowskiego. 1825. Wyjątek ze wspomnien Jozefa Kazimierza Ignacego Rulikowskiego»).

Напечатанный в малораспространенном издании, этот отрывок долгое время оставался неизвестным исследователям движения декабристов. Только ко времени столетнего юбилея восстания декабристов он вошел в научный оборот, особенно после того, как в 1926 г. киевский декабристовед, ныне покойный Л. П. Добровольский (1867—1929), издал его в сборнике Всеукраинской академии наук «Декабристи на Украіні», т. I, в украинском переводе с обстоятельной вступительной статьей.

Мемуары Иосифа Руликовского, владельца и постоянного жителя Мотовиловки, где в разгар восстания встречали новый 1826 год революционные роты Черниговского полка с Сергеем Муравьевым во главе, представляют большой интерес.

Автор их был не только современником, но и очевидцем многих событий, о которых он повествует. Он был лично знаком со многими участниками восстания и прекрасно знал ту местность, где происходило оно. С большим вниманием отнесясь к событиям зимы 1825—1826 г., он расспрашивал о них участников и очевидцев, даже делал заметки о них. К сожалению, эти заметки, вероятно в форме дневника, погибли еще при жизни автора, и известные теперь записки являются второй, позднейшей редакцией мемуаров, восстановленных Руликовоким через тридцать лет после событий 1825—26 гг. Это, конечно, несколько отразилось на точности деталей, но зато дало возможность автору представить цельный, литературно законченный очерк восстания на Киевщине на местном социально-бытовом фоне.

Особенно ценными в мемуарах Руликовского являются страницы, в которых автор выступает как непосредственный очевидец, например, зарисовки пребывания восставшего Черниговского полка в Мотовиловке, отъезда Руликовского в Киев, его пребывания в нем, работы Белоцерковской следственной комиссии. Большой интерес представляют многочисленные данные, собранные Руликовским, о восприятии восстания различными социальными группами населения Киевщины: помещиками, чиновниками, офицерами, крестьянами, мелкой буржуазией и ремесленниками. Наконец, любопытны и сведения о приведении в исполнение приговора над декабристами в Василькове.

Воспоминания Иосифа Руликовского выделяются среди мемуарной литературы о восстании декабристов на Украине тем, что составитель их не принадлежал ни к одной из боровшихся сторон и пытался сохранить позицию беспристрастного стороннего наблюдателя. Выдержать эту роль до конца помешала мемуаристу лишь его крепостническая, в своей основе шляхетская идеология, а также склонность уснащать свои наблюдения претенциозно-моральными заключениями клерикала и консерватора.

Однако, сказываясь на самом освещении отдельных эпизодов восстания, общие установки мемуариста ни в какой мере не умаляют значения сообщаемых им фактических данных. Многие из них представляют чрезвычайный интерес и не имеют параллелей в других материалах. Поэтому вместе с записками декабристов И. И. Горбачевского, М. И. Муравьева-Апостола, Ф. Ф. Банковского и В. Н. Соловьева воспоминания Иосифа Руликовского являются существенным, совершенно необходимым дополнением к официальным документам о восстании Черниговского полка.

Настоящее издание воспроизводит впервые в переводе на русский язык текст записок Иосифа Руликовского в том виде, в каком они появились на страницах журнала «Nasza Przysziość» (1908 г., № 6, стр. 207—236; № 7, стр. 341—382). Этот текст, как уже отмечено Л. П. — Добровольским, имеет не мало опечаток, ошибок и вероятно цензурных пропусков. Однако пришлось пользоваться им, так как судьба оригинала рукописи, принадлежавшей в 1908 году, во время печатания польского текста, тогдашнему владельцу Козятина (б. Киевской губ.) Антонию Васютинскому, неизвестна.

При издании перевода исправлен ряд явных типографских ошибок — Пепе (в тексте Пепль), Устимовка (Китимовка), год уманской резни 1768 (в тексте 1786) и некоторые другие. Однако фамилии Ульферт (вместо Вульферт), Сухотин (Сухияов), Каминский (Каменский) оставлены в тексте и исправлены лишь в примечаниях, так как неясно, принадлежат ли ошибки печатному изданию или рукописному оригиналу. Кроме того опущены кавычки при словах «праздник», «шаги» и др. русских словах, которые в польском тексте приведены латинской транскрипцией и в кавычках.

Список литературы об Иосифе Руликовском приведен Л. П. Добровольским в его статье "Йосип Руліковський (1780—1860). Польский мемуарист революційних подій 1825—26 рр. на Киівщинѣ, напечатанной в сборнике ВУАН «Декабристы на Украіні», т. I, К., 1926, стр. 37—50, где издан и украинский перевод воспоминаний Руликовского (стр. 51—99).

Общую характеристику мемуаров Руликовского как исторического источника дали В. В. Мияковский в предисловии к материалам Киевского центрального исторического архива о восстании декабристов на Украине (Сборник Укр. Цеятрархива «Рух декабристів на Украіні», X, 1926, стр. 9—11 второй пагинации) и Ю. Г. Оксман во вводной статье к VI тому издания Центрархива РСФСР «Восстание декабристов». (М. — Лгр., 1929, стр. LIII).

В. М. Базилевич

ВОССТАНИЕ ЧЕРНИГОВСКОГО ПОЛКА

Приступая к описанию восстания Черниговского полка для сведения потомства, я буду тотчас и старательно передавать то, чего частично был непосредственным очевидцем и свидетелем. Однако буду руководиться только воспоминаниями, так как все мои заметки, какие тридцать лет назад я писал во время восстания, пропали.

Черниговский пехотный полк получил свое название от губернского города Чернигова, расположенного за Днепром, хотя он был составлен не из одних черниговцев, а в его составе были люди и из иных российских губерний 1. По рассказу одного из офицеров эдого полка2, Черниговский полк, основанный Петром Великим, под его личным начальством отличился мужеством и отвагой и получил много знаков отличия и благодарственных рескриптов от этого монарха, героя своего времени и перового основателя могущества и славы Российского государства. Общество офицеров, как бы по праву наследования этой традиции, гордилось мужеством и заслугами свежих героических предшественников. Считая, себя первой после старой царской гвардии воинской частью в государстве, объединенные одной общей мыслью, офицеры воспитывали и развивали и самих себя и простых рядовых солдат в началах хорошего обращения и воинской чести.

Когда произошла неаполитанская революция (1820) и вооруженной народной силой под руководством Вильгельма Пене 3 заставила короля подписать конституцию, Австрия, опасаясь за свои итальянские владения, направила свои войска через папское государство к неаполитанским границам, чтобы погасить в салом начале искры свободы и народной вольности, тем самым поддерживая условия парижского трактата, который сохранял владения всех европейских государств в том виде, в каком они были, без изменений в будущем! Ожидали сильного наступления неаполитанских повстанцев, по примеру которых весь итальянский народ мог бы восстать и объединиться в одно целое; поэтому вслед за австрийской армией ей на подмогу выступил против итальянских повстанцев корпус русской армии.

Уже некоторые полки русского корпуса перешли через австрийскую границу в Галицию, а остальные переходили Днепр, как вдруг получили приказ задержаться в пути. Тогда Черниговский полк расположился на квартирах в местечке Василькове, а иные полки той же дивизии заняли Ржищев, Ракитное, Белую Церковь, Паволочь, Брусилов 4. Все это произошло потому, что австрийская армия при первой встрече с неаполитанцами разгромила все восстание, его вождь генерал Пеле эмигрировал в Англию, а неаполитанский король восстановил свою независимую от народа власть.

Помню тогдашние шумные выступления в заграничных газетах, осуждающие мероприятия венского кабинета для подавления неаполитанской революции; в то же время первые австрийские выстрелы в одну минуту разгромили вооруженные отряды неаполитанских войск и заставили бежать мужественных карбонариев.

Случилось это в половине мая 1820 года, когда, сделав один переход из Германовки, полковой штаб под начальством капитана Ульферта занял постоянные квартиры в селе Мотовиловке, моем родовом имении 5.

Капитан Ульферт, как свидетельствует его фамилия, был из немецкой семьи, давно натурализовавшейся в России. Он был житель Москвы, где получил образование и овладел иностранными языками; кампанию 1812, 13, 14 и 15 годов он совершил в низших офицерских чинах. Ульферт был хороший служака, деятельный и аккуратный по службе, за что повсюду пользовался уважением высшего начальства и не подвергался ни разу выговорам и замечаниям за служебные упущения. Офицеры, равно как и простые солдаты, его уважали и любили. Он был добрый и приветливый товарищ для своих сослуживцев, человечный для солдат. Был заботливым опекуном несчастных офицеров разных чинов, разжалованных в простые рядовые. Он постоянно кормил их у себя, смотря на них как на товарищей и имея в виду высшее образование, которое их отличало 6. И хотя без сомнения он был способен занимать высшие военные должности, однако, не кланялся, не заискивал у начальников и в течение многих лет оставался в чине капитана исключительно потому, что не предпринимал ничего для своего повышения.

Ульферт мог заметить, что существует тайная связь между полковыми его товарищами, но заговорщики видели в нем не русского, а чужестранца, родом немца, не верили ему и не решались высказать ему своих намерений и стремлений, потому что всех немцев считали преданными престолу. Даже сам подполковник Сергей Апостол-Муравьев, командир второго батальона Черниговского полка, вероятно по той же причине не сблизился с ним и не решился привлечь к заговору.

В первые годы пребывания Черниговского полка в Василькове не было обычных военных смотров, ни дивизионных, ни корпусных. Полк проводил летние месяцы под селом Макиевко, тогдашней собственностью предводителя дворянства Васильковского повета Иосифа Проскуры, в 35 верстах от Василькова, а в Васильков собирался на так называемые тесные квартиры. Здесь капитан Ульферт случайно познакомился с дочерью Вацлава Невядомского, бывшего поручика польской народной кавалерии (в то время посессора в селе Яцках и помещика села Тополевки, Гайсинокого повета в Подольской губернии), и, обвенчавшись с нею, поселился в Мотовиловке в ротном доме, предназначенном для квартирования офицеров.

Поручик Невядомский был издавна мне хорошо знаком, и с этого времени Ульферт как супруг его дочери и капитан роты, расположенной в моем имении, стал часто бывать в моем доме.

Полковник Гамков, шеф и командир Черниговского полка, первый занял квартиру в Василькове; его любили и офицеры и солдаты за хорошее обращение и непрерывную работу. Среди своих подчиненных он сумел пробудить к себе любовь и полное доверие, привил им дух корпоративности и чувства чести, а затем укрепил единение и единомыслие офицеров, чем собственно и выделялся Черниговский полк среди других и почему после гвардии считался первым.

Однако его популярность не очень понравилась высшим военным властям, и он вскоре должен был подать в отставку; произведенный в генералы, он получил назначение гражданским губернатором в Екатеринославскую губернию. Когда он должен был расставаться со своими товарищами по оружию, офицеры полка в знак благодарности и уважения устроили ему вскладчину прощальный обед и на память подарили серебряный кубок с именами и фамилиями всех офицеров, бывших в полку. К участию в этом не был допущен один только майор Трухин 7, командир первого батальона, который не имел счастья приобрести ни уважения, ни внимания своих товарищей.

На место уволенного полковника Гамкова высшие военные власти прислали командиром полка полковника Гебеля8, человека деятельного и хорошего служаку. Хотя он нашел после своего предшественника все в прекрасном (порядке, но не мог понять того настроения, которое одушевляло все офицерское общество, в котором деятельными членами были капитаны, командиры рот. Его суровое обращение с рядовыми солдатами вызывало против него общее недовольство и вместе с тем увеличивало привязанность к ротным командирам, которые руководили своими подчиненными путем чести. Это особенно влияло на нравственность солдат и усиливало в них чувство человеческого достоинства.

Офицеры ничем не задевали своего нового полковника, но и не имели к нему настоящего уважения. Они заметили в нем недостатки его воспитания и старые повадки, какие проявил он в своем обращении с подчиненными.

Полковник Сергей Апостол-Муравьев, командир второго батальона полка, часто менял свою войсковую квартиру: сначала квартировал в местечке Фастове, потом в селе Марьяновке, наконец избрал себе квартиру в селе Трилесах как наиболее удобную для своего батальона — на расстоянии 35 верст от главной полковой квартиры в Василькове 8.

Апостол-Муравьев был сын дипломата, посла в Константинополе, Мадриде, Лондоне10. Я познакомился с ним лично во время формирования милиции в Киевщине 11, когда его как владельца родового имений в Радомысльском повете жители Васильковского повета пригласили начальником милиции, сформированной в Васильковском повете. Сергей Апостол-Муравьев получил блестящее домашнее воспитание и образование; он имел красивую наружность, черты лица обнаруживали величавость вместе с кротостью; при этом он был красноречивый, общительный, человечный, доступный и по мере возможности оказывал помощь и содействие как своим воинским товарищам, так и сторонним, которых судьба ставила в ряды просителей. Вследствие этого он приобрел общую приязнь у близких и далеких и сделался действительно той особой, которая оживляла дух воинской чести, свойственный всему полку. К тому же он был капитаном старой гвардии, служа в Семеновском полку, который во время Венского конгресса поднял восстание 12; к этому восстанию были непричастны ни офицеры, ни командиры, а только рядовые солдаты. Несмотря на это, Апостола-Муравьева вместе с другими офицерами перевели в армейские полки и отдали под надзор военной полиции.

Между тем после отъезда полковника Гамкова, несмотря на то, что место его занял Гебель (все не любили его и Трухина, который служебной взыскательностью и грубым обращением с рядовыми вызвал ненависть как этих последних, так и офицеров не только к себе, но и командиру полка), товарищеское единение полковых офицеров вместе с привязанностью рядовых солдат к ротным командирам, а особенно к полковнику Муравьеву, все росло и укреплялось. Это единение офицеров, которое явилось результатом общих причин и событий, в то время как в других полках нельзя было наблюдать ничего подобного, держало и воспитывало рядового солдата в военной дисциплине, которая создавалась прежде всего хорошим обращением. Полк отличался прекрасным порядком, дисциплиной и послушанием и на смотрах всегда получал похвалы от высшего командования, а это еще более привязывало рядовых к их командирам. Хотя случались среди солдат проступки и даже преступления, но они были скорее случайны, нежели обдуманы; к тому же быстро нашли способ, как избавиться от этого зла, а именно, как только получался приказ из главной квартиры первой армии 13 откомандировать роту полка для укомплектования отдельного Закавказского корпуса, то командиры пользовались этим случаем и тотчас же все, что только было в ротах ненужного, деморализованного, неисправимого, дерзкого, — все это перемещалось в отряд, назначенный на Кавказ. Подобным образом поступали и с офицерами, от которых немного ожидали в будущем; таким же способом сбывали и тех из разжалованных офицеров, которые не обещали исправиться в своих недостатках и проступках. Там, на Кавказе, открывалось перед ними поле славы и выслуги, чтобы вернуть утраченные офицерские чины. Одновременно с такой очисткой полка от неисправимых людей, которые навлекали на себя частые взыскания, определялся великолепный подбор людей благодаря тому, что умели сохранять и ловко скрывать перед выбором в гвардию унтер-офицеров и рядовых, выделявшихся фигурой и исполнением службы.

Хотя 24 декабря 1825 года обычно считают днем начала восстания Черниговского полка, но, собственно говоря, возникло оно не в этот день, а в ночь с 28-го на 29-е того же года и месяца на квартире второго батальона, состоявшего под командой подполковника Апостола-Муравьева и расположенного в селе Трилесах, принадлежащем к белоцерковским владениям, в пределах Васильковского повета.

Прежде чем все это началось, вспоминаю, что перед самыми рождественскими святками я послал своего слугу Зелинского на хорошо подкованных лошадях, так как была на дорогах сильная гололедица, в Киев, чтобы приобрести всего, что было нужно, и между прочим поручил ему купить больше, чем обычно, свечей, которые потом очень пригодились.

В эти же предпраздничные дни капитан Ульферт получил уведомление от своего полковника Гебеля, что вследствие скверной погоды, плохих и скользких дорог он освобождает роты от сбора к штабу полка на полковой праздник, который приходился на день рождества христова, то есть на 25 декабря; офицерам было предоставлено на их личное усмотрение ехать или не ехать на этот полковой праздник.

Ульферт не поехал в Васильков, и потому я пригласил его с супругой на сочельник, который мы праздновали по старо-польскому обычаю. Тогда он сообщил мне новость, что Муравьев должен быть теперь в страхе, так как пришло известие, что жандармы арестовали полковника Пестеля, командира полка, расположенного в Липовецком повете, в местечке Ильинцах, и принадлежащего ко второй армии 14; Муравьев был с ним коротко знаком и дружил…

В это время вернулся посланный в Киев Зелинский, который, сдав мне отчет о сделанных покупках, сказал: "Не знаю, что это значит: был я ее годна рано в лавках, чтобы сделать оставшиеся покупки, и никто из купцов не сказал мне ни единой новости. Но когда в полдень я проезжал по Крещатику, то догнал войска, шедшие с Печерска15, и когда их объезжал, слышал, как солдаты говорили между собою: «Ну что ж: служили мы Александру, а теперь, когда Константин отрекся от престола, послужим и Николаю»…

Я привел Зелинского в комнату, где находился капитан, и сказал: «Послушайте, капитан, какую новость привез мне Зелинский», и когда Зелинский рассказал, капитан глубоко задумался и покраснел… Я посоветовал ему послать кого-нибудь на почтовых лошадях в Васильков узнать, правда ли это… Не успел я окончить, как в этот самый момент Ульферт получил приказ, от полковника Гебеля вследствие важных служебных дел прибыть вместе с ротой 26 декабря в Васильков; приказ этот, написанный неясно, еще более поразил, капитана.

Он тотчас написал письмо к Муравьеву и летучей почтой ("letuczą pocztą, «z pio kiem») послал в Васильков, а приказ полковника разослал далее по ротам.

После святочного ужина мы сидели до поздней ночи, ожидая ответа от Муравьева, который был составлен в очень кратких выражениях: «Константин Павлович отрекся от трона, а Николай Павлович вступил на престол».

25 декабря, день праздника рождества христова, прошел спокойно, и прихожане, которые прибыли на богослужение в костел, ничего не знали об этих важных переменах.

Однако 26 декабря, когда капитан Ульферт выступил с ротой в Васильков и другие роты, расположенные далеко от штаба, начали проходить через Мотовиловку, ко мне прибежали евреи из Василькова с вестью о том, что произошло во время бала у полковника Гебеля: когда после обеда начались танцы, вбежали жандармы, схватили полковника, забрали бумаги на квартире отсутствующего Муравьева и повезли в Киев.

Вот как выяснил это происшествие Ульферт после прибытия в Васильков и принесения вместе с полком присяги на верность царю Николаю:

«В самый сочельник, в день 24 декабря, после получения приказа из главной корпусной квартиры, Муравьев находился в Василькове один, без батальона; после того как написал вышеупомянутую записку Ульферту и подписал присяжный лист на верность царю Николаю I, Муравьев с ведома и разрешения полковника, без чего не мог выехать из города, будучи под надзором полиции, как об этом была речь, поехал на почтовых на целую ночь в Житомир, в главную корпусную квартиру, чтобы приветствовать корпусного генерала с рождественскими праздниками 16.

Полковник же на день рождества и полкового праздника пригласил на обед и на бал офицеров, находившихся в Василькове, и гражданских чиновников с их семьями; когда же обед, уже при зажженных свечах, закончился и все общество начало забавы и танцы, вошел жандармский капитан и вызвал полковника в отдельную комнату.

Перепуганные гости хотели немедленно разойтись, но в сенях встретили двух жандармов с обнаженными палашами, которые не выпускали никого из дома; это еще более взволновало всех. Полковник Гебель и капитан жандармерии (после короткой беседы быстро вышли из уединения, и полковник, не найдя своей шаГгки, схватил чужую, затем сели вдвоем на почтовые санки и поехали. Тогда жандармская стража была снята, и все бальное общество разбежалось 17.

Полковник и капитан поехали прямо на квартиру Муравьева и забрали все его бумаги, какие могли найти. Во время этого дела в квартире Муравьева спал укрытый плащом молодой подпоручик Бестужев, офицер Ольвиопольского [?] полка, штаб которого квартировал в местечке Ржищеве; жандармский капитан, имея поручение взять одного лишь Муравьева, оставил Бестужева, который спал, а быть может делал вид, что спит. Бестужев, чтобы видеться с Муравьевым, тотчас же поспешил из Василькова.

Полковник, опасаясь ответственности за то, что разрешил Муравьеву выехать за пределы расположения полка, вернувшись в свою квартиру, тотчас же вместе с капитаном и жандармами поехал на почтовых в Житомир вслед за Муравьевым с намерением или застать там Муравьева, или оправдаться перед корпусным генералом за разрешение Муравьеву поехать в Житомир.

Между тем, как это со временем выяснилось, поездка Муравьева в Житомир была вызвана следующими обстоятельствами: осведомившись при содействии своих тайных связей об аресте Пестеля в Ильинцах, Тизенгаузена в Ржищеве, Повало-Швейковского в Брусилове18, полковых командиров и многих других, которых везли через Васильков, он, ожидая и для себя такой участи, поспешил выехать из Василькова под предлогом желания лично поздравить с праздниками рождества христова корпусного генерала, что и выполнил в Житомире.

Но не тратя времени, он в тот же день должен был уведомить генерала, командующего восьмой дивизией, о поднятии восстания, а сам на нанятых еврейских лошадях поехал в Любар, чтобы уговорить своего двоюродного брата, генерала, командующего кавалерийской дивизией, восстать в день наступающего нового года 19. Уладив эти дела, поспешил быстро на свою батальонную квартиру в селе Трилесах, чтобы там поднять знамя восстания.

Когда он прибыл в Трилесы, то, застав в своей квартире отставного полковника Муравьева, своего родного старшего брата, и подпоручика Бестужева, который, как это выше сказано, примчался из Василькова в батальонную квартиру, где надеялся застать Муравьева по возвращении из Житомира 20.

Бестужев, потомок старинного русского рода, молодой человек лет около двадцати двух, получил дома блестящее воспитание и к тому же превосходное образование: он был очень обходительный, имел приятную и милую внешность; смелый и красноречивый, он был без сомнения деятельным членом тайного общества российских революционеров, которые имели широкие намерения.

Опытный и неутомимый в революционной пропаганде, он заводил обширные знакомства с виднейшими жителями Киевской, Волынской и Подольской губерний, чему способствовало пребывание его полка в местечке Ржищиве, Киевской губернии и повета, на берегу реки Днепра. Отсюда он часто ездил по различным местностям края. Когда он находился в Коростышеве у помещика Густава Олизара21 и после вечернего визита к нему возвращался на отдых на квартиру в местечко, он заметил приближающихся жандармов, которые не нашли его в полку и направились сюда, чтобы задержать его. Однако Бестужев, хотя и был уже полураздет на ночь, схватил плащ и без шапки бежал из квартиры; пользуясь темнотой ночи, нанял еврея и поспешил, как я уже упоминал ранее, в Васильков, а затем в Трилесы, где находилась квартира Муравьева.

После этого рассказа о приключениях Бестужева возвращаюсь к прерванному повествованию.

Полковник Гебель с жандармами не нашел Муравьева в Житомире и, полагая наверное найти его в батальонной квартире в Трилесах, нанял фурманов и вместе с жандармами поспешил в Трилесы, и не ошибся в своем предположении.

Поздно ночью, когда Муравьев вместе со своим братом, отставным подполковником, и Бестужевым спокойно спали, в помещение вошел полковник с жандармами и сообщил Муравьеву о цели своего приезда.

Муравьев спокойно принял это известие и сказал, что он подчиняется приказу и готов ехать, но просил только разрешения напиться перед отъездом чая.

Так как приготовление чая заняло некоторое время, дали знать офицерам, квартировавшим в этом же селе. Разбуженные поручики Щепила и Кузьмин прибежали вооруженными на помощь Муравьеву, полковника Гебеля изранили и искололи штыками, а жандармского капитана и жандарма арестовали 21.

Пока они были этим заняты, а барабаны били тревогу для сбора вооруженной силы, полковник Гебель, придя в себя после полученных ран, выскочил из квартиры и приказал отвезти его в дом эконома, который жил довольно далеко от помещения Муравьева.

Эконом оказался расторопным: он спрятал полковника в погребе, пока мог приготовить другие санки, а возницу, который привез полковника, тотчас же отослал со двора, чтобы не было никаких признаков, что полковник тут спрятан, и из осторожности, чтобы в случае поисков спасти ему жизнь. Он не ошибся в своих предположениях.

Офицеры, увидев, что полковник скрылся от них, побежали к дому эконома, чтобы убить полковника, обыскали весь дом и, не найдя того, кого так усердно искали, ушли ни с чем. Эконом же тотчас проселочными дорогами направил полковника в квартиру гренадерской роты, состоявшей под командой капитана Козлова и расположенной в селе Великой Снетынке, что принадлежало к бискупским владениям Фастова.

Капитан Козлов мгновенно уведомил, об этом случае капитана Ульферта, а тот поспешил в Снетынку и, встретив на улице моего фельдшера Григория Мегедя, взяв его с собой, и тот пор-вый осмотрел и перевязал раны полковника».

Об этих событиях никто ничего не знал: ни мотовиловские жители, ни моя семья, ни дворовые. В окна своего дома я видел на перекрещивавшихся возле дома дорогах необычное движение многочисленных саней, в которых по большей части проезжали военные люди. Погода в это время была очень скверная — сильный мороз и снежная метель. Тогда же пришел ко мне мой комиссар с запиской от капитанши Ульферт с просьбой дать несколько крестьянских конных саней для конвоя, за что ее супруг будет очень благодарен.

Удивленный этим поручением, я велел спросить солдата, который принес записку, зачем этот конвой. Он оказал: Муравьев изрубил полковника Гебеля и капитан везет раненого под конвоем в Васильков.

Тогда мой комиссар немедленно сел в сани и поспешил к ротному двору, чтобы узнать подробнее о том, что происходит.

Он там застал уже капитана, который выходил из саней, опередивши конвой с раненым полковником, который в это время также приближался к ротному двору. Ульферт, спрошенный о происходящем, рассказал комиссару, что Муравьев, поранивши полковника, должен теперь немедленно бежать за границу. Комиссар мой, только возвращаясь, встретился с конвоем. В санях с будкой, запряженных четвериком, взятым в Снетынке у посессора Яржинского, везли полковника, а за санками попеременно шли и ехали человек пятьдесят солдат с заряженными ружьями.

С подобным же конвоем Ульферт также повез полковника далее в Васильков.

Рассказывали мне, что будто бы видели несколько запряженных лошадьми крестьянских саней, стоявших на почтовой стоянке, на подворьи ротного двора, куда обычно приезжали на почтовых различные особы из Гребенок и Виты 23. Эти сани очевидно объезжали васильковскую почтовую станцию уже тогда, когда Васильков еще не был занят Муравьевым. Так вот видели, что этой боковой дорогой везли людей под охраной жандармов и даже уверяли, что заметили, как провозили под стражей двух сыновей отважного корпусного генерала Раевского. Этот объезд васильковской почтовой станции продолжался только два дня. Что было причиной подобной преждевременной предосторожности, этого я не мог выяснить даже впоследствии.

Под вечер приехал капитан Куровицкий, бывший офицер польских войск времен Костюшки, женатый на княжне Булыга-Корнятович-Курцевич. Ее отец и вся его семья были мне близко знакомы со времени своей молодости, когда я с отцом моим жили в Свижах на Холмщине, Капитан Куровицкий уже по дороге из Киева в Мотовиловку узнал в селе Плесецком в корчме от еврея-арендатора, что Муравьев изранил полковника Гебеля.

Когда наступила ночь и в моем доме водворилась тишина, нарушаемая временами лишь звоном почтовых колокольчиков, я велел своим слугам из предосторожности в такое время закрыть получше в доме все входные двери и не впускать никого из стучащих в двери, пока меня не разбудят.

В девятом часу пошли все спать, а я, проспавши часок, разбудил слугу, чтобы он бодрствовал. В эту минуту я услышал, что кто-то стучит в парадные двери и сильно перепуганная девушка-служанка со свечкой в руках выбежала из женской половины дома: — Пан, какой-то москаль добивается в окна.

И в это мгновение увидел я в дверях капитана Ульферта, который громко сказал:

— Ну, теперь уже настоящая революция. Муравьев силой занял Васильков.

Я встал с постели, и, когда вышел к капитану, он рассказал мне, в чем дело:

«Доставив раненого полковника на его квартиру в Василькове, я остался возле него и ожидал дальнейших распоряжений, Было уже после захода солнца, когда дали знать, что Муравьев во главе своего батальона спускается с горы на греблю, ведущую в город Васильков. Полковник, зная общую неприязнь офицеров и солдат к майору Трухину, дал мне приказ принять команду над двумя ротами, стоявшими под ружьем на базаре, и встретить Муравьева боевыми выстрелами, не входя с ним в пустые разговоры.

Я обратился к ротам с извещением о приказе полковника мне принять над ними командование; на это они быстро отвечали:

— Мы имеем своих командиров, которых будем слушать, а ты как пришел к нам, так и иди обратно.

Я отошел в боковую улицу, любопытствуя, что произойдет, когда оба войска приблизятся одно к другому. Когда Муравьев вступил на городской базар, солдаты единодушно крикнули „ура!“, и обе роты соединились с батальоном24.

Не имея возможности дольше оставаться там, чтобы меня не увидели, я, пользуясь ночной порой, отправился к ближайшему от Василькова селу Погребам (которое принадлежало тогда к белоцерковским владениям), нанял тамошнего крестьянина с одноконными саночками, и он доставил меня сюда».

На этом заканчиваю повествование о событиях, которые происходили 30 декабря в Трилесах, Снетынке, Мотовиловке и Василькове.

После провозглашения восстания, возникшего в связи с поранением полковника, Муравьев, повидимому, еще не зная, что главная революция в Петербурге уже усмирена 25, утром 30 декабря выступил с ротой своего батальона из Трилесов, прошел Королевку, Кишинцы, Поляниченцы, Ковалевку и Устимовку, села на двух берегах речки Каменки, принадлежащие к белоцерковским поместиям и почти объединенные между собой. Ваяв там все роты своего батальона, он спешно; двинулся, далее и, миновав села Серединную Слободу, Марьяновку, Мытницу, занял Васильков, про что уже было упомянуто о рассказе капитана Ульферта.

А теперь расскажу о дальнейших происшествиях.

В Василькове повстанцы поймали ненавистного им майора Трухина, сорвали с него эполеты, сильно побили и, приставив к груди пистолет, заставили его как заместители раненого полковника подписать приказ, чтобы все роты полка в походном снаряжении собрались в Мотовиловке 31 декабря. Этот приказ тотчас же полковой почтой был разослан по ротам.

Была уже поздняя ночь, и солдаты, напившись водки в шинках, которые были на городском откупе, и набравши хлеба у торговок, не сделали более никаких злоупотреблений и спокойно переночевали на тесных квартирах в самом городе, не трогая длинных улиц предместья, где жили казенные крестьяне.

Несколько офицеров хотело навестить раненого полковника, но мольбы и вопли полковницы заставили их отказаться от этого намерения, и они оставили его в покое.

Обстоятельства фатально тяжело складывались для обоих братьев Муравьевых. Младший их брат Ипполит Муравьев, офицер царской свиты, был послан курьером с депешами из Петербурга в Кишинев и проезжал в то время, когда брат занял Васильков 26. Как рассказывали, братья очень просили его, чтобы он исправно выполнил свое поручение и ехал в Кишинев, а их оставил на волю судьбы, какая их ожидает. Однако он, молодой человек лет, быть может, двадцати, твердо решил остаться с братьями на их скользком пути, чтобы разделить с ними участь.

Он был первый, кто привез известие, что главное восстание в Петербурге уже усмирено. Если бы об этом Муравьев узнал ранее, возможно, что он покорился бы своей судьбе и не принес бы в жертву столько своих сторонников, но теперь было уже поздно.

После этого в тот же день, когда Муравьев занял Васильков, произошел было удобный для его замыслов случай, который, однако, чудесным образом его миновал.