Лекции В. Теккерея об английских юмористах (Дружинин) — ДО

I.

ВСТУПИТЕЛЬНАЯ ЛЕКЦІЯ И ДЖОНАТАНЪ СВИФТЪ.

Читателямъ «Современника» давно ужь не безъизвѣстны отзывы лучшихъ англійскихъ и американскихъ изданій о знаменитыхъ лекціяхъ автора «Ярмарки Тщеславія». Всѣ мы съ любовью слѣдили за успѣхами человѣка, подарившаго намъ столько прекрасныхъ произведеній, столько разъ вовлекшаго насъ въ добродушный смѣхъ и сладкія мечтанія. Не одинъ русскій любитель изящнаго, услыхавъ о поѣздкѣ Теккерея въ Америку, сказалъ, вмѣстѣ съ великобританскою публикою: «пошли Богъ ему счастія»; не одинъ человѣкъ, сочувствующій англійской словесности, нетерпѣливо ждалъ поскорѣй ознакомиться съ содержаніемъ лекцій перваго юмориста нашего времени о цѣломъ рядѣ умершихъ и великихъ юмористовъ старыхъ годовъ. Громадный успѣхъ Теккереевыхъ лекцій, свѣдѣнія о толпахъ народа, стремившихся слышать краснорѣчивое слово изъ устъ новой европейской знаменитости, еще болѣе раздражили вниманіе. Наконецъ «Лекціи о Юмористахъ» собраны, отпечатаны отдѣльною книжкою, перепечатаны въ Парижѣ и Лейпцигѣ, направлены но всѣмъ городамъ земного шара и получены въ Петербургѣ, что поставляетъ насъ въ возможность познакомить съ ними нашихъ читателей.

Независимо отъ литературнаго достоинства чтеній, отъ проблесковъ наблюдательности, веселости и юмора, оживляющихъ каждую изъ шести лекцій, великимъ успѣхомъ своимъ онѣ одолжены двумъ немаловажнымъ обстоятельствамъ. Во первыхъ, страсть къ историко-литературнымъ этюдамъ, сборникамъ, изслѣдованіямъ и монографіямъ, — страсть, давно уже развитая въ англійской публикѣ, почти за сто лѣтъ назадъ обусловившая собой безпримѣрный успѣхъ «Босвеллева Джонсона», нынѣ достигла своихъ крайнихъ предѣловъ. Каждый анекдотъ, относящійся къ исторіи отечественной словесности, каждая біографическая подробность о какомъ нибудь извѣстномъ писателѣ, каждая страница разсказовъ о литературѣ и литературныхъ дѣлахъ въ Англіи (и, стало быть, въ Соединенныхъ Штатахъ) цѣнятся чрезвычайно высоко. Перечитывая громадныя сочиненія, описывающія жизнь, дѣятельность и литературныя похожденія Байрона, Скотта, Мура, даже другихъ, второстепенныхъ литераторовъ, слыша о значительныхъ суммахъ, истраченныхъ на пріобрѣтеніе и печатаніе записокъ въ такомъ родѣ, иной неопытный дилетантъ можетъ подумать, что вся Великобританіи помѣшалась на литературѣ, литературныхъ преданіяхъ и литературныхъ сплетняхъ. Романы лучшихъ писателей упали въ цѣнѣ: ихъ убили мемуары по части исторіи словесности. Модные поэты негодуютъ на книгопродавцевъ, жертвующихъ цѣлые капиталы на пріобрѣтеніе біографій и монографій. Не имѣя ни одной полной и послѣдовательной исторіи своей словесности, Великобританія имѣетъ по нѣскольку томовъ матеріала для исторіи каждаго лица когда либо игравшаго въ ней роль. Исторія англійской литературы долго не будетъ написана, ибо тамъ, гдѣ дѣло идетъ о писателяхъ и словесности, англичанинъ не желаетъ краткости, сжатости, разсчота на «предѣлы сочиненія». Извольте писать исторію литературы тамъ, гдѣ восемь томовъ локгартовой біографіи Скотта скоро будутъ дополнены новыми томами, и гдѣ «Записки о жизни Томаса Мура» (замѣтьте, не жизнь, а только записки о жизни)двигаются безконечною процессіею томовъ, какъ когда-то во Франціи двигались «Вѣчный Жидъ» и Trois Mousquetaires съ ихъ продолженіями!

Для публики съ такими наклонностями, съ такой достойной подраженія преданностью своей родной словесности самыя имена прошлыхъ литературныхъ знаменитостей имѣютъ въ себѣ нѣчто приманивающее. При настоящемъ направленіи вкуса читателей, въ Лондонѣ можно напечатать въ газетахъ: «Въ назначенный день, нѣкто будетъ читать лекціи о юмористахъ Англіи: Свифтѣ, Стернѣ и Гольдсмитѣ, о Гогартѣ, Смоллетѣ и Фильдингѣ», и, напечатавъ это, можно будетъ разсчитывать на толпу слушателей. Само собою разумѣется, что если нѣкто не съумѣетъ выполнить своего дѣла, его осмѣютъ и выгонятъ изъ залы; но уже въ этомъ никто долженъ винить себя самого, а не посѣтителей! Съ англичаниномъ нельзя шутить, когда дѣло идетъ о его родной словесности; съ нимъ нельзя говорить общими фразами и темными сближеніями, какъ это дѣлаютъ Шаль, Планшъ и компанія предъ лицомъ всей Франціи. Англичанинъ или ровно ничего не читаетъ, за недосугомъ (кромѣ нелѣпыхъ газетъ), или знаетъ исторію своей литературы до тонкостей, до мелочей, уморительныхъ по видимому. Онъ вамъ скажетъ, почему, напримѣръ, Джонсоновъ парикъ всегда былъ какъ будто обожженъ спереди, и объяснитъ, но скольку грановъ опіума пожиралъ ежедневно Самуэль Кольриджъ. Онъ на память нарисуетъ вамъ планъ Абботфордскаго замка, прочитаетъ наизусть поэмы, писанныя Поппомъ въ школьные годы, и сообщитъ въ подробности, какъ, кому и за какую цѣну продана была рукопись «Векфильдскаго Священника». Въ этомъ дѣлѣ онъ точенъ какъ конторская книга, горячъ какъ артистъ, тонокъ какъ лучшій изъ нравоописателей. Онъ не проститъ вамъ ошибки хронологической, портрета небрежно набросаннаго. Онъ знаетъ многое, и, чтобъ говорить съ нимъ литературѣ, нужно знать въ ней больше, чѣмъ онъ знаетъ — дѣло не совсѣмъ легкое.

Представьте себѣ, что при этой страсти, при этомъ сочувствіи публики къ предмету лекцій, ихъ читаетъ не простой нѣкто, не робкій scolar, блѣднѣющій и кашляющій и безпрестанно хватающійся за стаканъ съ сахарной водой, — представьте себѣ, что сказанныя чтенія вызвался производить человѣкъ извѣстный и всѣхъ интересующій, — человѣкъ, которому остается только умереть, затѣмъ, чтобъ о его жизни тотчасъ же было выпущено въ свѣтъ томовъ четырнадцать… короче сказать, Вилльямъ Мекписъ Теккерей, авторъ «Пенденниса», «Снобсовъ» и «Ярмарки Тщеславія»! Пока литераторъ еще пишетъ и бродитъ по бѣлому свѣту, ни эссейистъ, ни будущій біографъ, ни журнальный сплетникъ не имѣютъ нрава касаться событій его жизни, описывать его физіономію, говорить о его семействѣ или разбирать его поведеніе по ниточкѣ. Оттого всякая изъ живыхъ еще знаменитостей Великобританіи окружена какимъ-то таинственнымъ полумракомъ, выше мѣры раздражающимъ любопытство дилетантовъ. До начатія Теккереевыхъ лекцій о юмористахъ, большинство слушателей воображало себѣ автора «Ярмарки Тщеславія» не иначе, какъ очень молодымъ человѣкомъ, юношей, неизвѣстно почему-то обладающимъ колоссальною жизненною опытностью и отчасти безчеловѣчнымъ сердцемъ. Для сантиментальныхъ дамъ Вилльямъ Мекписъ считался дерзкимъ врагомъ и насмѣшникомъ, — все-таки, однакоже, молоденькимъ, стройненькимъ, привлекательнымъ насмѣшникомъ! Но — увы! блистательная европейская слава рѣдко достигается въ тѣ годы, когда человѣкъ остается молоденькимъ, стройненькимъ и привлекательнымъ для женщинъ съ сантиментальными наклонностями. На мѣсто поэтической личности, созданной дублинскими и американскими дамами, передъ публикой стоялъ человѣкъ среднихъ лѣтъ, много испытавшій и много перенесшій въ свою жизнь, достигшій до тайнъ сердца человѣческаго годами горькаго опыта, — человѣкъ, трудившійся много и незамѣтно, писавшій подъ разными именами, къ сроку и для гонорарія, когда-то прокармливавшій себя своимъ перомъ и карандашомъ, — писатель, много разъ уязвленный врагами и книгопродавцами, много путешествовавшій въ «заднихъ вагонахъ» желѣзной дороги и посвятившій одну изъ повѣстей своему парижскому портному, за то, что тотъ безпрепятственно выпустилъ его изъ Парижа и терпѣливо ждалъ уплаты по счету, — ждалъ, можетъ быть, до той поры, пока успѣхъ «Ярмарки Тщеславія» не водворилъ благоденствія въ кошелькѣ нашего Теккерея. «У бѣднаго Катулла въ кошелькѣ завелась паутина — пишетъ любезнѣйшій изъ поэтовъ — друзья мои, приходите ко мнѣ обѣдать, — только приносите съ собой вино и вкусныя кушанья: ручаюсь, что вы отобѣдаете отлично.» Любезнѣйшій изъ современныхъ юмористовъ слѣдовалъ примѣру любезнѣйшаго изъ поэтовъ, среди нужды и труда знакомясь съ человѣкомъ, наперекоръ нуждѣ и труду пріучаясь любить человѣка. Что касается насъ, то нашъ Теккерей, въ его настоящемъ видѣ, милѣе Теккереева идеала, созданнаго дублинскими дамами.

Мы сказали уже, что Теккереевыхь лекцій всего шесть: первая изъ нихъ посвящена изображенію громадной, унылой, таинственной личности Джонатана Свифта, извѣстнаго всему міру чрезъ «Гулливерово Путешествіе». Выборъ сюжета въ этомъ дѣлѣ есть уже половина успѣха; но мы должны признаться въ одномъ: Теккерей не сказалъ и не могъ сказать ничего новаго о Свифтѣ послѣ блистательной біографіи поэта, писанной Вальтеръ-Скоттомъ, и еще блистательнѣйшей рецензіи на скоттово изданіе свифтовыхъ твореній, — рецензіи, которую лордъ Джеффри напечаталъ въ своемъ «Эдинбургскомъ Обозрѣніи». Для лицъ, читавшихъ эти два капитальныя произведенія, первая изъ теккереевыхъ лекцій кажется маленькою изящною гравюрою cъ картины великаго мастера, — но, прибавимъ съ удовольствіемъ, гравюрой, выполненной до того тонко, изукрашенной такими милыми арабесками и обдѣланной въ такую красивую рамку, что она можетъ, какъ истинный objet d’art, занять почетное мѣсто въ каждой картинной галлереѣ. Начало лекціи какъ нельзя лучше выказываетъ практическій смыслъ Теккерея и тѣ идеи, которымъ онъ намѣренъ слѣдовать при своихъ чтеніяхъ.

«Не о книгахъ буду я говорить съ моими слушателями — говоритъ нашъ авторъ — но о писателяхъ и о ихъ жизни: оттого я и прошу не разсчитывать на юморъ и шутливость разсказа. Арлекинъ безъ маски имѣетъ весьма странную наружность. Извѣстенъ анекдотъ объ актерѣ, пораженномъ меланхоліею, которому докторъ совѣтовалъ идти въ театръ и посмотрѣть арлекина. Нашъ меланхоликъ и игралъ роль арлекина, на котораго ему совѣтовали глядѣть для развлеченія. Часто нашъ разсказъ будетъ грустенъ, а смѣшнымъ онъ едва ли когда нибудь будетъ. Да и развѣ юмористы, о которыхъ мы станемъ бесѣдовать, только смѣшатъ васъ своими твореніями? Развѣ ихъ творенія не будили въ васъ чувства любви, состраданія, милосердія къ слабымъ, ненависти ко лжи и всякому злу?..

Такъ, или почти такъ, начинается первая лекція: это начало ей необходимо, ибо публика, разсчитывавшая на всегдашнюю способность нашего автора во всемъ находить смѣшное, дѣйствительно ждала отъ него шуточныхъ монологовъ, въ родѣ статеекъ «Понча». Но, какъ мы уже сказали, герой первой лекціи далеко не принадлежитъ къ числу шуточныхъ героевъ. Меланхолическимъ, грознымъ и безотраднымъ страдальцемъ, страдальцемъ и мучителемъ себя самого, проходитъ передъ очами потомства этотъ деканъ сентъ-патрикскій, идолъ своихъ согражданъ, украшеніе великаго аннинскаго періода, сочинитель похожденій въ Лиллипутѣ. нѣжный корресподентъ и нѣжный другъ двухъ, можетъ быть, прелестнѣйшихъ женщинъ но всей старой Англіи {Для читателей, незнакомыхъ съ великобританскою словесностью, мы будемъ выписывать здѣсь краткія біографическія свѣдѣнія о юмористахъ, упоминаемыхъ Теккереемъ.

Джонатанъ Свифтъ родился въ Дублинѣ въ 1667 году. Двадцати-одного года онъ исправлялъ должность секретаря при извѣстномъ сэрѣ Вилльямѣ Темплѣ, съ малымъ жалованьемъ и еще меньшими выгодами для своей будущности. По смерти упомянутаго покровителя. Свифтъ получилъ мѣсто въ Ирландіи и женился на побочной дочери сэра Вилльяма, извѣстной въ его сочиненіяхъ подъ именемъ Стеллы. Вліяніе Стеллы не помѣшало ему завести платоническую интригу съ другою женщиною (Vanessa, т. е. Инесъ Венгомрэй) и, вслѣдствіе своего бурно-меланхолическаго характера, погубить обѣихъ. Постѣ 1710 г. его памфлеты и «Гулливерово Путешествіе» доставили Свифту славу, денежныя выгоды и еще большія надежды, рушившіяся съ паденіемъ его партіи въ парламентѣ. Послѣдніе годы Свифта прошли въ тоскѣ оскорбленнаго честолюбія, въ угрюмомъ одиночествѣ и умственномъ разслабленіи. Онъ умеръ въ 1745 г., семидесяти-осьми лѣтъ отъ роду. Творенія его въ наше время потеряли великую часть своей цѣны, ибо исполнены всякаго рода личностей и относятся къ предметамъ, давно уже утратившимъ весь свой интересъ. Ко всей славѣ сохранились «Гулливерово Путешествіе», «Сказка о Бочкѣ», малое число стихотвореній, да два или три юмористическіе этюда.}.

Всѣ біографы подходятъ къ нему съ какимъ-то страхомъ и недовѣріемъ. Скоттъ, вѣчно расположенный любить всякаго и удивляться каждому великому писателю, напрасно силится говорить о Свифтѣ съ своей обычною теплотою. Джонсонъ, принужденный (по выраженію Теккерея) принять Свифта въ свою ассамблею поэтовъ, сурово ему кланяется и переходитъ на другую сторону улицы, заложивъ руку подъ кафтанъ! Лордъ Джеффри (о которомъ, къ сожалѣнію, Теккерей не упоминаетъ) первый произноситъ надъ усопшимъ юмористомъ приговоръ такого рода: «то былъ злой и дурной человѣкъ, поэтъ Обиды, Гнѣва и Презрѣнія къ людямъ!»

«Хотѣли ли бы вы — спрашиваетъ Теккерей своихъ слушателей — жить и вести дружбу съ великимъ деканомъ Свифтомъ? Вотъ вопросъ, какой нужно часто себѣ задавать, читая біографію или творенія извѣстнаго писателя. Что до меня, то я хотѣлъ бы жить въ мальчишкахъ у Шекспира, чистить его башмаки, бѣгать у него на посылкахъ, только затѣмъ, чтобъ обожать его и досыта глядѣть на его милое, кроткое лицо. Я желалъ бы, въ свою молодость, быть пріятелемъ и сосѣдомъ Фильдинга въ Темплѣ, класть его послѣ попойки въ постель и болтать и шутить съ нимъ по утрамъ, завтракая и глотая пиво. Кто изъ насъ не далъ бы многаго за возможность просидѣть ночь въ джонсоновомъ клубѣ со старымъ Самуиломъ, и Гольдсмитомъ, и Джемми Босвеллемъ охинлекскимъ? Но сойтись съ Свифтомъ! Подумайте о томъ, что ждало бы васъ въ этомъ случаѣ! Еслибъ вы оказались слабѣе его способностями (что, весьма вѣроятно, говоря со всѣмъ уваженіемъ къ слушателямъ), ниже его вашимъ общественнымъ положеніемъ, онъ осмѣялъ бы, обругалъ, оскорбилъ васъ въ глаза. Еслибъ вы, не страшась его громадной славы, отвѣтили на дерзость дерзостью, Свифтъ смолчалъ бы, но, годы спустя, поразилъ бы васъ гнусною эпиграммою, ударилъ изъ-за угла кучей грязи въ лицо. Будьте вы лордомъ и сильнымъ человѣкомъ, о, тогда онъ бы очаровалъ васъ, увлекъ бы васъ своимъ разговоромъ, своей простотой, своей готовностью на услугу. Онъ былъ жаденъ и не скрывалъ своей жадности; онъ открыто говорилъ о своей низости и своемъ честолюбіи. Всѣ средства были ему хороши для достиженія желаемыхъ цѣлей. Подобно джентльмену-разбойнику того времени онъ выѣзжаетъ съ пистолетомъ на дорогу и ждетъ счастія. И общество стоитъ передъ нимъ на колѣняхъ и богатая добыча достается мрачному авантюристу. Но онъ все стоитъ на дорогѣ и ждетъ, а между тѣмъ какъ онъ ждетъ, лучшая добыча, долгожданная добыча, избѣгаетъ его рукъ. Карета съ драгоцѣнными вещами проѣхала по пути — всѣ ожиданія напрасны! И онъ, выстрѣливъ изъ своихъ пистолетовъ на воздухъ, съ проклятіями ѣдетъ домой, чтобъ умереть отъ бѣшенства въ своей норѣ, подобно отравленной крысѣ!»

Переходя къ возможно подробному изображенію событій Свифтовой жизни, авторъ лекціи старается выяснить намъ, въ какой печальной школѣ развился и окрѣпъ характеръ этого злого и азартнаго человѣка, этого «мрачнаго шута», унылаго фигляра, выкупавшаго свое фиглярство и злое шутовство умомъ неописанно высокимъ. Нѣсколькими мѣткими чертами Теккерей рисуетъ передъ нами историческій періодъ королевы Анны, — періодъ упадка убѣжденій, политической шаткости и необузданной жадности народа къ обогащенію. Сверстники Свифта по годамъ и славѣ не могли назваться людьми чистой нравственности; но этого еще мало: Свифтъ имѣлъ несчастіе провести свою юность въ домѣ гордаго, избалованнаго, сухого сердцемъ, презрительнаго патрона, не умѣвшаго оцѣнить его способностей, дерзко обходившагося съ блистательнымъ юношей и даже въ хорошія минуты отравлявшаго его сердце примѣрами эпикурейскаго безстрастія и уроками безотраднаго скептицизма, впослѣдствіи отравившаго собой всю жизнь поэта.

Но не слѣдуетъ думать, однакоже, что Теккерей, набрасывая это изображеніе, многія страницы котораго напоминаютъ собой живописную манеру Карлейля, имѣлъ въ виду оправданіе недостатковъ Свифта черезъ недостатки его современниковъ. Нѣтъ! нашъ профессоръ слишкомъ уменъ — слишкомъ уменъ для того, чтобъ удариться въ пошлые панегирики и, восхваляя одного человѣка и унижая цѣлое поколѣніе, совершать критическій фокусъ-покусъ, вслѣдствіе котораго злой сатирикъ имѣетъ оказаться страдальцемъ полнымъ любви, а враги его да и весь родъ человѣческой — извергами, достойными казни! Совѣтую каждому читателю, слишкомъ способному предаваться на сторону злыхъ сатириковъ или видѣть въ нихъ героевъ любви, прочитать и обдумать слѣдующія выдержки изъ Теккереевой характеристики Свифта:

«Есть панегиристы, усиливающіеся пояснить горечь, злость, бѣшенство и меланхолію Свифта сознаніемъ человѣческой испорченности и желаніемъ исправлять испортившееся человѣчество. Его юность была горька, и его зрѣлый возрастъ, старость генія, кончающаго дни свои въ одиночествѣ, послѣ почти выигранныхъ и опять проигранныхъ битвъ, весьма горьки. Но какой человѣкъ не умѣетъ слагать на боговъ (если ему это угодно) отвѣтственность за бѣды, причиненныя собственной злобой, собственнымъ самолюбіемъ, собственными ошибками? Какой малый или великій человѣкъ, замышляя незаконное дѣло, остановится за неимѣніемъ предлога къ этому дѣлу? Былъ одинъ французскій генералъ при Наполеонѣ, который, получивъ извѣстіе о бомбардированіи нами Копенгагена, предлагалъ вторгнуться въ Англію, предать ее всю мечу и пламени въ отплату за оскорбленное человѣчество. Такъ разсуждаютъ всѣ задорные люди; а Свифтъ былъ дерзокъ и задоренъ, какъ хищная птица съ сильнымъ крыломъ и острымъ загнутымъ клювомъ.

«Рѣзко и печально кажется вамъ изображеніе великаго декана; но его нельзя назвать совершенно непріятнымъ. Отрываясь иногда отъ своихъ интригъ, хлопотъ и тріумфовъ, онъ дѣлалъ иногда добро — людямъ, того стоившимъ. Онъ часто протягивалъ руку честному, нуждающемуся человѣку и хотя любилъ деньги, но не жалѣлъ ихъ тратить. Но еслибъ кому изъ моихъ слушателей пришлось быть въ нуждѣ, захотѣлъ ли бы онъ просить услуги у Свифта? Я съ своей стороны предпочелъ бы одну картофелину и одно ласковое слово отъ Гольдсмита цѣлой гинеѣ и цѣлому обѣду отъ щедротъ декана. Онъ умѣлъ оскорблять человѣка, давая ему помощь; онъ издѣвался надъ бѣдными друзьями, не напрасно искавшими его покровительства, — вгонялъ женщинъ въ слезы, кидалъ свои благодѣянія «прямо въ лицо» бѣдняку. Нѣтъ, Свифтъ не былъ ирландцемъ: ирландецъ сопровождаетъ доброе дѣло добрымъ словомъ изъ своего добраго, теплаго сердца.

«Я убѣжденъ, и убѣжденъ вполнѣ въ одной истинѣ насчетъ Свифта: онъ страдалъ, и страшно страдалъ отъ сознанія своего скептицизма. Ибо Свифтъ, при великихъ своихъ порокахъ, иногда могъ любить и могъ молиться. Посреди бури и урагана, съ которыми можно сравнить его жизнь, звѣзды Вѣры и Любви временемъ мелькали на прояснившемся небѣ и снова пропадали за набѣгающими тучами. Скептицизмъ Свифта, его жизнь, такъ несогласная съ ею званіемъ, должны были тяготить поэта. Намъ скажутъ, что его современники, Герри Фильдингъ, Дикъ Стиль, вели жизнь столь же шумную, также мало думали о высокихъ истинахъ, о назначеніи человѣка; но Стиль и Фильдингъ не имѣли образованія Свифта. Они шалили, и болтали, и пили, и произносили безумныя рѣчи въ тавернахъ потому, что ихъ юность прошла въ тавернѣ или на гауптвахтѣ. Но поэтъ „Гулливерова Путешествія“ принадлежалъ къ инымъ натурамъ: онъ много читалъ и глядѣлъ на предметы ясно, глядѣлъ ясно даже на свои заблужденія. Сознаніе своихъ пороковъ гнело его, заставляло его праздновать дни своего рожденія, какъ дни горести, налагало вѣчную печать недовольства на лицо, и безъ того угрюмое отъ природы. Подобно герою извѣстной арабской сказки, нашъ поэтъ вездѣ видѣлъ передъ собой фурію, и ждалъ ночи, зная, что вмѣстѣ съ ночью придетъ къ нему и страшная гостья. И какая ночь, Боже, какая ночь то была! полная ярости и душевой агоніи. Коршунъ клевалъ сердце нашего гиганта… и намъ страшно думать о его страданіяхъ…»

Въ краткомъ своемъ отзывѣ о направленіи и горечи Свифтовыхъ твореній авторъ «Ярмарки Тщеславія», возвышается до краснорѣчія истинно Карлейлевскаго.

«Soeva indignatio», о которой Свифтъ говоритъ, какъ о причинѣ своихъ мученій, этотъ гнѣвъ, терзавшій его сердце и увѣковѣченный въ его надгробной надписи (какъ будто бы несчастный мертвецъ, лежащій въ землѣ въ ожиданіи суда Божьяго, имѣетъ право злиться и гнѣваться!), высказывается въ каждой страницѣ, писанной деканомъ. Противъ Англіи и своихъ согражданъ, противъ своихъ братій но человѣчеству онъ разсыпается въ проклятіяхъ и насмѣшкахъ. Не врагъ, не предметъ сочиненій стоитъ удивленія — удивленія стоитъ бѣшенство натиска, жолчь выходокъ, неумолимая ярость сатиры. Подобію умалишенному, Свифтъ приходитъ въ бѣшенство отъ извѣстныхъ идей, извѣстныхъ предметовъ. Онъ врагъ тихой семейной жизни, онъ презираетъ женщинъ, онъ ненавидитъ дѣтей! Въ одномъ изъ своихъ шутливыхъ сочиненій онъ совѣтуетъ жарить и подавать на столъ маленькихъ дѣвочекъ и мальчиковъ! Могли ли бы Дикъ Стиль, Гольдсмитъ и Фильдингъ, въ минуты самой необузданной шутливости, заикнуться о чемъ либо подобномъ? Каждый изъ нихъ, при видѣ дитяти, разнѣживается сердцемъ и чувствуетъ себя счастливымъ. Нашъ деканъ далекъ отъ этой слабости: онъ входитъ въ дѣтскія комнаты затѣмъ, чтобъ пугать ребятишекъ и радоваться ихъ страху!

Съ другой стороны, что за юморъ описаній, что за мѣткость сатиры, что за вѣрность взгляда! Какъ великъ замыселъ «Гулливерова Путешествія», какъ вѣрны подробности, какъ художественны отдѣльныя сцены этого безсмертнаго произведенія! Вспомните этого властителя лиллипутовъ, эти приключенія посреди маленькаго народа, этихъ гигантовъ-бробдиньягинцовъ, это прощаніе Гулливера съ своимъ гуингмскимъ патрономъ! Но, какъ ни велики умъ и таланты нашего поэта, мы не обинуемся признать «Гулливерово Путешествіе», особенно приключенія героя въ землѣ ягусовъ, по идеѣ, твореніемъ ложнымъ, злобнымъ, безотраднымъ и зловреднымъ! Свифтъ зналъ, что онъ дѣлаетъ, писавши свою книгу. Съ криками бѣшенства въ устахъ, съ глубокимъ презрѣніемъ къ человѣческой натурѣ, онъ принялся набрасывать свою страшную аллегорію. Что за буря кипѣла въ этой груди, какія злыя дѣла, какія потаенныя преступленія совершилъ этотъ человѣкъ, какое угрызеніе совѣсти душило его и побуждало глядѣть на цѣлый міръ налившимися кровью глазами? Каждый изъ насъ глядитъ на снѣгъ своими глазами, каждый изъ насъ носитъ въ себѣ міръ, сообразный съ его духомъ. Утомленный духъ не заботится о солнечномъ сіяніи, эгоистъ не понимаетъ дружбы, такъ, какъ глухой не разумѣетъ музыки. Что же должно было заключаться въ сердцѣ человѣка, смотрѣвшаго на жизнь глазами Свифтовыхъ героевъ?

«Замѣчательный анекдотъ сохраненъ намъ въ Скоттовой біографіи Свифта. М. Делани, войдя одинъ разъ къ архіепископу Кингу, засталъ у него автора «Гулливерова Путешествія» и прекратилъ совѣщаніе, по видимому, весьма важное. При появленіи посторонняго. Свифтъ выбѣжалъ изъ комнаты какъ сумасшедшій, а прелатъ, обратясь къ посѣтителю и отирая слезы, сказалъ ему эти многозначительныя слова: «Вы сейчасъ видѣли несчастнѣйшаго человѣка въ мірѣ, — но не спрашивайте меня никогда ни о немъ, ни о причинахъ его бѣдствій!»

«Несчастнѣйшій человѣкъ въ мірѣ! Miserrimus! какое слово! И что за человѣкъ! Когда слово это было сказано, умные люди Великобританіи находились у ногъ Свифта! Ирландія именовала его своимъ защитникомъ и своей славою! Государственные мужи и мудрецы того времени благоговѣли передъ деканомъ; а онъ, не взирая на сладость такихъ торжествъ, писалъ къ Болингброку, что умираетъ въ своей норѣ отъ бѣшенства, подобно отравленной крысѣ!»

Таково первое чтеніе Теккерея, — таковъ человѣкъ, служившій темою для первой лекціи юмориста. Взглядъ на жизнь и произведенія Свифта оканчивается краткимъ и, но необходимости, неполнымъ изложеніемъ отношеній поэта къ прославленнымъ его пріятельницамъ Эсѳири Джонсонъ и миссъ Венгомрэй. Не смотря на весь свой талантъ, на все свое умѣнье быть краткимъ. Теккерей неудовлетворительно передалъ эту грустную борьбу чувства и мизантропіи, грубости съ нѣжностью, любви съ самолюбіемъ, — борьбу истинно печальную, — борьбу, окончившуюся гибелью обѣихъ женщинъ, преданныхъ поэту. Но предметъ слишкомъ обширенъ, слишкомъ сложенъ для лекціи. Вотъ какими словами заключаетъ нашъ профессоръ свою диссертацію о Свифтѣ, Стеллѣ и Ванессѣ:

«Если его любили такъ много и такъ пламенно, значитъ и Свифтъ могъ любить хотя сколько нибудь! Я вѣрю, что сокровища мудрости, остроумія, нѣжности скрывались въ пещерахъ этого мрачнаго сердца, — скрывались и изрѣдка обнаруживались для одной особы, для двухъ особъ въ цѣломъ свѣтѣ. Но посѣщать эту пещеру съ сокровищами было опасно. Люди, желавшіе въ ней остаться, чахли и погибали безвременно. Онъ самъ губилъ свои собственныя привязанности. Стелла и Ванесса обѣ умерли отъ него, и онъ не видалъ ихъ смерти. Онъ разсорился съ Шериданомъ, лучшимъ своимъ другомъ; онъ оскорбилъ Поппа, своего пламеннѣйшаго поклонника. Его смѣхъ отдается въ нашихъ ушахъ черезъ сто лѣтъ. Онъ вѣчно жилъ одинокимъ, въ темнотѣ и со скрежетомъ зубовъ; одна только свѣтлая улыбка Стеллы по временамъ сіяла посреди мрака. Когда не стало этой улыбки молчаніе и непроницаемый мракъ обвили его кругомъ. Великое дарованіе, — ужасающая развалина! Такъ великъ для меня этотъ человѣкъ. что, думая о немъ, я будто думаю о паденіи мощной имперіи. Много еще славныхъ именъ впереди насъ, о многихъ знаменитостяхъ будемъ мы говорить, — но болѣе великой и мрачной личности не придется намъ встрѣтить!»

II.

КОНГРЕВЪ И ЭДДИСОНЪ.

Будто желая отдохнуть отъ сумрачныхъ идей, печальныхъ образовъ, наполнявшихъ собою первую лекцію, Теккерей открываетъ свое второе чтеніе цѣлымъ каскадомъ милыхъ, лукавыхъ и глубокомысленныхъ шуточекъ, къ которымъ такъ привыкли друзья «Титмарша» и «Пенденниса». Онъ приступаетъ къ изображенію того добраго стараго времени, когда министры и меценаты вербовали въ число своихъ секретарей всякаго человѣка, отличившагося своими твореніями, когда цѣлый рядъ выгодныхъ и покойныхъ должностей раздавался поэтамъ (иногда весьма посредственнымъ), когда лондонскіе аристократы отпускали сотни гиней за оду на день ихъ рожденія, когда Эддисонъ сдѣланъ былъ статсъ-секретаремъ за своего «Катона», Стиль набралъ себѣ должностей пять разомъ, и Гей, сочинитель «Оперы Нищихъ», получилъ мѣсто секретаря при ганноверскомъ посольствѣ. То было хорошее время, по словамъ Теккерея, — время, благотворное для кармана поэтовъ. Марсу, Бахусу, Аполлону, пермесскимъ дѣвамъ давалось много дѣла — всѣ къ нимъ взывали: одинъ поэтъ требовалъ у вѣтра, чтобы тотъ замолкъ, ибо поэтъ воспѣваетъ такого-то герцога; другой юной стихокропатель, оплакивая смерть королевы, представлялъ въ своемъ произведеніи отчаянную горесть Пана и сатировъ, лежащихъ на землѣ, въ припадкѣ убійственнаго унынія! Если стихи выдавались не совсѣмъ удачные, зато награда всегда приспѣвала кстати. Одинъ изъ счастливцевъ и любимыхъ поэтовъ того времени былъ драматическій поэтъ и сочинитель пиндарическихъ одъ Вилльямъ Конгревъ, молоденькій волокита двадцати-двухъ лѣтъ отъ роду, въ страшно огромномъ парикѣ и кружевныхъ манжетахъ, — Конгревъ, получившій за свою комедію «Старый Холостякъ» два номинальныя мѣста, съ хорошимъ, впрочемъ, жалованьемъ. Одно изъ этихъ мѣстъ находилось при таможнѣ, второе же, зависѣвшее отъ министерства финансовъ (Exchequer), носило, если его перевести слово въ слово, старинное названіе: «секретарства по трубочной части» clerkship of the Pipe office). Это секретарство по трубочной части не даетъ покоя Теккерею.

«Чтобъ объяснить читателю — говоритъ онъ — въ чемъ состояла должность клерка по трубочной части, я прибѣгнулъ ко многимъ лексиконамъ. Чтожь дѣлать! современный литераторъ не можешь знать этихъ точностей по опыту! Никто не подаритъ ему нѣсколькихъ сотъ гиней, никто не сдѣлаетъ его секретаремъ посольства или клеркомъ по трубочной части! Итакъ, нашъ Конгревъ на свою комедію сдѣланъ клеркомъ по трубочной части! Не правда ли, это мѣсто по трубочной части имѣетъ нѣчто сходное съ баснею'? Ah! l’heureux temps que celui de ces fables! И въ наше время литераторовъ немало, по должности по трубочной части едва ли остались для ихъ благополучія. Да, къ сожалѣнію, публика давно уже выкурила и трубки и литературныхъ клерковъ по трубочной части!

«Въ чемъ же заключались высокія заслуги Конгрева, въ двадцать-три года отъ роду названнаго вторымъ Шекспиромъ, сдѣлавшагося законодателемъ цѣлой толпы остроумцевъ, идоломъ моднаго свѣта и покровителемъ поэтовъ? Конгревъ приладилъ комическую музу къ нравамъ того времени, — нравамъ, нужно признаться, крайне безпутнымъ. Дика, весела, непристойна и немного пьяна комическая муза Конгрева, но въ ея глазахъ свѣтится бездна остроумія, бездна беззаботности и безграничнаго увлеченія! Въ наше время перечитывать произведенія, порожденныя въ старыхъ поэтахъ сказанною музою, значитъ почти то же, что смотрѣть въ развалинахъ Помпеи извѣстный домъ Саллюстія и слѣды древней оргіи въ этомъ домѣ.

«Нѣсколько амфоръ безъ вина, покачнувшійся столъ, грудь танцовщицы, отпечатавшаяся на пеплѣ, черепъ шута, тишина вокругъ, чичероне съ своей моралью и свѣтлое голубое небо надъ всѣмъ этимъ! Муза Конгрева умерла, и ея пѣснь замерла посреди пепла, разсыпаннаго временемъ. Мы глядимъ на скелетъ и вспоминаемъ о жизни, когда-то его двигавшей, бурно кипѣвшей въ юныхъ жилахъ. Смотрите сюда! вотъ чаша, изъ которой она пила, вотъ золотая цѣпь съ ея шеи, вотъ ящичекъ съ румянами для ея лица, вотъ арфа, съ которою въ рукахъ она танцовала! Вмѣсто пира — передъ нами гробовые камни, вмѣсто красавицы — нѣсколько костей!

«Въ наше время перечитывать эти произведенія значитъ почти то же, что глядѣть на танцы зажавъ уши. Что бы значили все эти гримасы, поклоны, наступленія и отступленія, cavalierseul, направляющійся на дамъ, дамы и мужчины, вертящіеся въ одномъ финальномъ галопѣ, потомъ нѣсколько поклоновъ и разрушеніе кадрили? Чтобъ помять комическій танецъ прошлаго столѣтія, нужно слышать музыку, его сопровождавшую. Смыслъ сказанной музыки, съ ея веселостью и важными интонаціями, съ ея гармоніею и дисгармоніею, есть свой особенный смыслъ… Этотъ хоръ постъ старыя, всѣмъ знакомыя слова: прежде всего любовь! прежде всего молодость! прежде всего красота весеннихъ годовъ жизни! Глядите сюда: старость, со своей клюкою, хочетъ мѣшать нашимъ забавамъ! Отнимайте у нея клюку и бейте ее по спинѣ этой клюкою, — дуйте ее по спинѣ, глупую старуху, сморщенную болтунью! Прежде всего молодость! прежде всего красота! прежде всего сила! Будьте юны и счастливы! Веселитесь, веселитесь и веселитесь! Хотите ли знать Il segreto per esser felice? вотъ вамъ улыбающаяся красавица и чаша Фалернскаго! Но что это за шумъ на улицѣ? отчего свѣчи гаснуть? Щоки блѣднѣютъ, темнота водворяется въ пиршественной залѣ, чаши падаютъ на полъ. Кто стоитъ за дверью? За дверью стоятъ Смерть и Судьба и хотятъ войти, и войдутъ непремѣнно! Кромѣ комедій, Конгревъ писалъ стихотворенія нѣжнаго содержанія къ разнымъ Хлоямъ, Селиндамъ и Сабинамъ, принимавшимъ комплименты моднаго поэта съ худо-скрытымъ восторгомъ. Въ лицѣ усопшаго Конгрева намъ довольно ясно представляется дэнди, левъ и фатъ стараго времени, на красныхъ каблукахъ, одинъ изъ тѣхъ неодолимыхъ ловласовъ, которые пожирали женское сердце и совершали покореніе гордой красавицы, нюхая щепотку испанскаго табаку, — en prenant une prise de tabac! Ненависть Теккерея ко львамъ и фатамъ слишкомъ извѣстна его читателямъ, а потому каждый изъ нихъ можетъ себѣ вообразить, какъ отдѣлываетъ бѣднаго Конгрева нашъ безжалостный Микельанджело Титмаршъ.

«Я падаю въ прахъ — говоритъ онъ — передъ блескомъ, смѣлостью, великолѣпіемъ нѣжныхъ стихотвореній Конгрева! Онъ идетъ поражать женщинъ шутя, въ полной парадной формѣ, съ музыкой, подобно французскимъ франтамъ-гвардейцамъ при атакѣ Лериды! Послушайте, какъ сей неодолимый завоеватель потѣшается надъ своими слабыми поклонницами, какъ онъ осмѣиваетъ глупость одной, жеманность — другой, какъ восхищается онъ Сабиною и жалуется на ея холодность! Милый шалунъ! безсовѣстный грѣшникъ! какъ будто мы не знаемъ о его непобѣдимости! Какъ будто въ его присутствіи женщина можетъ оставаться холодною! «Кто осмѣлится любить Сабину!» ты осмѣлишься, и ты побѣдишь ее, очаровательный повѣса! "Всѣ сердца мерзнуть отъ ея равнодушныхъ взглядовъ! но мы знаемъ одно сердце (неизвѣстно чье), которому не суждено замерзнутъ! Несравненный плутишка! я будто вижу твои каблучки и твою хорошенькую ручку въ брильянтахъ, и твой растрепанный парикъ, и твои взгляды, убивающіе женщинъ… О, милый шалунъ!

Очаровательная, неподражаемая иронія Теккерея краситъ все, до чего ни касается, а потому, страницы лекцій, относящіяся къ Конгреву, принадлежатъ къ отличнымъ страницамъ всего сочиненія, хотя, по настоящему, о Конгревѣ не стоитъ говорить много, говоря о юмористахъ. Произвольно относя къ ихъ разряду каждаго моднаго шалуна, когда либо сочинившаго одну или двѣ веселыя комедіи, придется говорить о такихъ юмористахъ, съ которыми вовсе незнакомъ читатель или слушатель. Потому-то и мы, оставляя въ покоѣ милаго шалуна, съ его Сабинами и Хлоями, торопимся перейти ко второй половинѣ лекціи, то есть къ Эддисону.

«Читая творенія Эддисона, знакомясь съ его біографіями, между которыми знаменитая статья Маколея высится подобно статуѣ, воздвигнутой великому писателю любовью одного изъ величайшихъ художниковъ нашего времени, воображая себѣ спокойныя, благородныя черты поэта, подобныя чертамъ строгой и холодной мраморной фигуры, я болѣе и болѣе убѣждаюсь въ томъ, что Эддисонъ, подобно великому человѣку, о которомъ мы говорили прошлый разъ, жилъ на свѣтѣ въ состояніи нравственнаго одиночества. Люди подобнаго рода имѣютъ мало себѣ равныхъ и держатся отъ нихъ поодаль. Лордамъ человѣческаго разума отъ Бога суждено уединеніе посреди толпы; имъ суждено быть не отъ міра сего, имъ суждено съ высоты взирать на наши мелкіе хлопоты, бури и успѣхи!

«Покойный, правдивый, безпристрастный, неистощенный печалью, не растратившій своего сердца на изобильныя привязанности, человѣкъ, головою превышающій свое поколѣніе, превышающій своихъ сверстниковъ и разумомъ, и остроуміемъ, и спокойствіемъ, Эддисонъ не могъ страдать, любить, удивляться слишкомъ много. Я могу ожидать, что ребенокъ, съ уваженіемъ будетъ глядѣть на мою высокую фигуру и завидовать моему искусству писать правильно; но могу ли я требовать подобныхъ чувствъ со стороны людей, превышающихъ меня во всѣхъ отношеніяхъ? Въ Эддисоново время не было написано стиховъ, драмы, критической статьи, о которыхъ онъ не могъ бы сказать откровенно: „это хорошо, но я въ силахъ написать лучше!“ Эддисонъ не могъ удивляться многому, онъ мѣрилъ своихъ сверстниковъ особенной мѣрой, обусловленной его собственными штатскими способностями. Скоттъ и Гёте, недавніе властелины искусства, подорвали свой кредитъ изобиліемъ улыбокъ, ласковыхъ словъ и похвалъ. Каждый начинающій поэтъ покидалъ ихъ аудіенцію съ восторгомъ; а между тѣмъ улыбки и ласковыя слова и похвалы властелиновъ цѣнились менѣе и менѣе. Всякій ломился къ властелину за похвалою. Всякій носилъ его дешевый портретъ, окруженный рядомъ дешевенькихъ брильянтовъ. Очень великій, очень правдивый, очень благой человѣкъ не долженъ расточать свои похвалы безъ разбора. Эддисонъ удивлялся Мильтону, но захваливать своихъ слабыхъ товарищей онъ не имѣлъ обыкновенія.»

Еще недавно, въ нашихъ «Письмахъ объ англійской журналистикѣ», мы имѣли случай достаточно наговориться про Эддисона и его знаменитое изданіе «Наблюдатель». Не имѣя времени много распространяться о томъ же предметѣ, мы скажемъ только, что Теккереево изображеніе великаго Эддисона кажется намъ совершенно согласнымъ съ общимъ понятіемъ любителей британской словесности о значеніи и характерѣ этого писателя. Всѣ истинно джентльменскія качества «джентльмена по преимуществу», всѣ литературныя заслуги Эддисонона генія выставлены передъ слушателями. Эддисонъ первый положилъ предѣлъ литературному цинизму, Эддисонъ съумѣлъ сдѣлать свой журналъ необходимостью для каждаго грамотнаго англичанина, Эддисонъ перелилъ въ цѣлый рядъ, по видимому, легкихъ юмористическихъ этюдовъ свою кроткую, возвышенную, мягкую, благородную душу, свое лучшее богатство, свой лучшій титулъ передъ потомствомъ.

Эддисонъ писалъ съ охотой, писалъ съ веселостью, безъ труда и усилій. Онъ не злится на родъ человѣческій; онъ беретъ его такимъ, каковъ онъ есть, онъ не налагаетъ страшныхъ наказаній и не берется сулить тяжкихъ преступниковъ: шутка, дружеское предостереженіе, насмѣшка тихая и не злобная — вотъ орудія его власти. Онъ не любитъ шумнаго свѣта, но онъ вѣчно спокоенъ и полонъ тихой веселости. Подобно звѣздамъ среди безоблачнаго неба, среди невозмутимой истины, сіяютъ идеи, имъ высказанныя. Лицо поэта озарено чуднымъ сіяніемъ всякій разъ, когда онъ обращается къ небу. Міръ и любовь къ собратіямъ отражаются за этомъ лицѣ вездѣ и всюду: среди полей и въ городѣ, при взглядѣ на перелетныхъ птицъ и на играющихъ ребятишекъ, при утреннемъ сумракѣ и при лунномъ сіяніи, въ покойномъ одиночествѣ учонаго и на шумномъ свѣтскомъ пиру. Счастливая, прекрасная жизнь! тихая кончина, громадная слава, безконечное обожаніе потомства къ незапятнанному, дорогому имени!"