Бабушкина внучка (Крестовская) — ДО

БАБУШКИНА ВНУЧКА.

(Повѣсть).

Яблоко отъ яблони недалеко падаетъ.

I.

Бабушка Прасковья Кирилловна была женщина прекрасно сохранившаяся, несмотря на свои 60 лѣтъ, невысокая, но плотная, съ правильнымъ, умнымъ и красивымъ еще лицомъ, главныя характерныя черты котораго составляли тонкій съ горбинкой носъ и быстрый орлиный взглядъ блестящихъ стальныхъ глазъ.

Поступь у Прасковьи Кирилловны была твердая, голосъ звонкій и громкій. Вообще во всей ея фигурѣ и движеніяхъ чувствовалась женщина властная, съ нравомъ крутымъ и непокорнымъ, непривыкшая не подчиняться, а подчинять, и всю жизнь прожившая сама себѣ главой и владычицей.

Овдовѣвъ очень рано, Прасковья Кирилловна замужъ вторично не пошла, хотя жениховъ напрашивалось достаточно, а скоротала жизнь въ одиночку, безъ радостей, любви и увлеченій, что, при ея красотѣ, требовало не мало характера.

Но Прасковья Кирилловна въ женщинахъ цѣнила больше всего добродѣтель, и единственно чѣмъ порой допускала себѣ похвастаться передъ другими, это именно своею стойкою, несокрушимою добродѣтелью, ни разу не измѣнившей ей за всю ея долгую жизнь.

Выѣзжать Прасковья Кирилловна и смолоду не долюбливала, а послѣ смерти мужа почти и вовсе перестала, ограничиваясь поѣздками по церквамъ, сосѣднимъ съ ихъ городомъ монастырямъ, да рѣдкими посѣщеніями немногихъ, наиболѣе ею уважаемыхъ знакомыхъ.

Но устроивъ себѣ еще смолоду такую скучную и однообразную жизнь, Прасковья Кирилловна, повидимому, не скучала и не тяготилась ею, а для развлеченія окружила себя штатомъ разныхъ приживалокъ и «божьихъ старушекъ», которыхъ хоть въ душѣ и недолюбливала и нерѣдко даже посмѣивалась надъ ними, но терпѣла «по-неволѣ отъ скуки», по собственному ея признанію.

Прасковья Кирилловна «бабья» вообще не любила и для бесѣдъ предпочитала мужчинъ, находя ихъ много умнѣе и серьезнѣе женщинъ, но и то чуть они становились въ роль обожателей ея или другихъ женщинъ, Прасковья Кирилловна тотчасъ смѣняла милость на гнѣвъ и проникалась къ нимъ чувствомъ искренняго презрѣнія и негодованія.

«Не слѣдъ, — говорила она, — умному человѣку за бабами бѣгать, на то дураки есть!»

Полнаго своего уваженія, а тѣмъ болѣе любви Прасковья Кирилловна рѣдко кого удостаивала, и къ большинству относилась свысока, полупрезрительно, полупокровительственно и вѣроятно вслѣдствіе этого большую часть времени проводила одна или за книгой, а читала она, надо отдать ей справедливость, всегда очень много.

Даже къ сыну своему, который послѣ смерти ея мужа остался лѣтъ пяти или шести, не выказывала она на видъ большой нѣжности, но въ то же время, не желая довѣрить его «заграничнымъ мадамамъ», которыхъ не долюбливала еще больше своихъ «божьихъ старушекъ», сама воспитала и подготовила его съ помощью сына священника въ кадетскій корпусъ.

И съ этихъ поръ пошли ея мученія съ нимъ. Началось съ того, что мальчикъ сталъ учиться такъ скверно, что его едва не выключили, и онъ насилу всѣми правдами и неправдами дотянулъ до конца, а кончивъ и едва выйдя въ офицеры, пустился страшно кутить, проигрывать въ карты, дѣлать долги, и въ концѣ концовъ, къ полному ужасу Прасковьи Кирилловны, умудрился жениться на какой-то цыганкѣ.

Узнавъ объ этомъ, Прасковья Кирилловна три дня не выходила изъ своей комнаты, не ѣла, не пила, ни съ кѣмъ не разговаривала, и только слышно было, какъ она почти безостановочно ходила по комнатѣ своею твердою и мѣрною походкой.

На четвертый день она наконецъ вышла, на видъ довольно спокойная и только словно чуть-чуть осунувшаяся и постарѣвшая за эти дни и приказала призвать къ себѣ дворника Силантія.

Силантій былъ низенькій, сѣдоватый, порядкомъ запуганный барыней старичекъ, рѣдкимъ качествомъ котораго была его грамотность, которою онъ одинъ отличался изо всей остальной дворни.

— Садись, пиши свое званіе и отчество! — приказала ему Прасковья Кирилловна, когда тотъ, придя въ комнату, богобоязненно перекрестился на образа и, поклонившись чуть не въ ноги барынѣ, остановился на порогѣ въ дверяхъ, не рѣшаясь ступить дальше своими огромными грязными сапожищами.

Силантій очень удивился и даже испугался такому барскому приказу и, присѣвъ на самый кончикъ стула, принялся, кряхтя и охая отъ натуги и усердія, старательно выводить неуклюжія каракули и кое-какъ, съ грѣхомъ пополамъ, вывелъ наконецъ:

Дворовый человѣкъ

крестьянинъ Силантій сынъ Прокофьевъ

Зосима.

Прасковья Кирилловну стояла сзади его и глядѣла ему черезъ плечо; когда онъ наконецъ дописалъ, она взяла бумагу, перечла ее еще разъ про себя и затѣмъ, дала прочесть своей главной приживалкѣ Марьѣ Семеновнѣ, находившейся тутъ же въ комнатѣ и давно уже съ любопытствомъ слѣдившей и за Силантіемъ, и за Прасковьей Кирилловной, и тоже не понимавшей, чего это старуха еще затѣяла.

— Ну, ничего, разборчиво, пойметъ! — сказала Прасковья Кирилловна, когда полуграмотная Марья Семеновна хотя съ трудомъ, но тоже разобрала Силаньтевскую каллиграфію.

— А теперь, — обратилась она къ Силантію, не безъ страха ожидавшему, что дальше будетъ, — отправляйся къ себѣ и сегодня же отпиши молодому барину въ Москву, чтобъ онъ мнѣ больше не смѣлъ ни писемъ писать, ни на глаза показываться, а тѣмъ паче, не вздумалъ бы свою супругу ко мнѣ привозить! Ужъ тогда пускай не прогнѣвается: я и съ нимъ, и съ его Милитрисой Кирбитьевной по-свойски поступлю, не поцеремонюсь! Такъ и отпиши, понялъ?

Пораженный Силантій мялся съ ноги на ногу, не придумая даже, что и отвѣчать на такія барскія рѣчи.

— Понялъ? — переспросила Прасковья Кирилловна.

— Понять-то я, матушка, понялъ, да только… какъ же мнѣ… барскому холопу… своему-то господ…

— Да ты что! — гнѣвно крикнула Прасковья Кирилловна, окидывая его всего грознымъ взоромъ. — Ополоумѣлъ, что ли? Или не видишь, передъ кѣмъ стоишь?.. Кому ты перечить осмѣлился?

Силантій уже ничего не отвѣчалъ, а только трусливо жался, перебирая заскорузлыми пальцами шапку, да потихонечку вздыхая.

— Пошелъ, дуракъ, вонъ! — уже милостивѣе проговорила Прасковья Кирилловна, отводя отъ него наконецъ свой властный взглядъ. — И дѣлай какъ приказано, да смотри, чтобы сегодня же къ вечеру было письмо готово, да смотри не напутай, да не наври тамъ чего-нибудь! Плохо будетъ! А вы, Марья Семеновна, подите и всѣмъ въ домѣ накажите, чтобъ имени Николая Егорыча при мнѣ не поминали больше! Слышите?

— Слуніаю, матушка, ужъ будьте покойны… не помянутъ!

И послѣ этихъ объясненій Прасковья Кирилловна вернулась въ свою комнату, позвала другую свою приживалку Каліопу Калистратовну и приказала ей, какъ и всегда, точно ничего особеннаго не случилось, раскладывать гранъ-пасьянсъ.

Хотѣла ли старуха нарочно больнѣе унизить сына Силантьевскимъ посланіемъ, или искренно думала, что ей послѣ того, какъ тотъ женился на цыганкѣ, недостойно ужъ самой вести съ нимъ переписку, но только и всѣ послѣдующія письма сына она тотчасъ же, не распечатывая, отсыла обратно, приказывая каждый разъ надписывать конверты все тому же Силантію.

Такъ прошло года четыре, и что дѣлалось на душѣ Прасковьи Кирилловны за это время, никому не было, извѣстно; на видъ она оставалась все такою же какъ и прежде, никогда ни однимъ словомъ не упоминая о немъ, да должно быть и самъ онъ, потерявъ, наконецъ, всякую надежду помириться съ матерью и выпросить ея прощеніе, тоже пересталъ писать и не подавалъ о себѣ больше ни слуху, ни духу.

Все шло довольно мирно и спокойно, какъ вдругъ въ одинъ прекрасный день въ домѣ Прасковьи Кирилловны случилось удивительное, взволновавшее и поразившее всѣхъ происшествіе.

Утромъ рано когда сама Прасковья Кирилловна, только-что вставъ, изволила кушать чай, вбѣжала вдругъ Марья Семеновна со смущенною и перепуганною физіономіей и объявила, что пришелъ какой-то солдатъ, принесъ съ собой какую-то дѣвочку и требуетъ видѣть самое Прасковью Кирилловну.

— Какой солдатъ? какую дѣвочку? — удивилась Прасковья Кирилловна, ничего не понимая и думая, что Марья Семеновна такъ съ дуру что-нибудь путаетъ. Но Марья Семеновна не путала и твердо стояла на своемъ.

— Не знаю, матушка, Прасковья Кирилловна, сама не знаю какой, говорила она запыхавшись отъ волненія, вижу только, что бравый такой кавалеръ, весь съ медалями на груди, лицо такое чистое, пріятное, а дѣвочка маленькая, чернявенькая такая; я было-хотѣла ее взять къ вамъ принесть, да онъ не даетъ, не пускаетъ съ колѣнъ. «Никому, говоритъ, опричь самой Прасковьи Кирилловны не сдамъ», да и дѣвчонка-то, какъ я ее брать стала, раскричалась благимъ матомъ, вцѣпилась ему въ шею да и визжитъ: «не пойду, не пойду».

Прасковья Кирилловна молча слушала свою компаньонку; въ душѣ ея шевелились смутныя подозрѣнія, а лицо, нѣсколько потерянное сначала, дѣлалось все надменнѣе и суровѣе.

— Никакихъ я ни солдатъ, ни дѣвчонокъ не знаю! — сказала она, наконецъ, презрительно и гордо. — Гоните ихъ вонъ, мало ли тутъ разнаго сброду шляется. Много чести будетъ самой мнѣ до всего доходить!

И снова, какъ будто вполнѣ равнодушно, она принялась за свой чай, но глаза ея были тревожны и все невольно поглядывали на ту дверь, въ которой скрылась услужливая Марья Семеновна, а рука, державшая чашку, слегка дрожала.

Но черезъ нѣсколько минутъ Марья Семеновна воротилась еще растеряннѣе.

— Не идетъ онъ, матушка барыня, — совсѣмъ уже перепуганно докладывала она: — хоть три недѣли, говоритъ, у васъ тутъ на дворѣ просижу, а уйти не могу, потому, говоритъ, я ихъ благородію, старой барынѣ, маленькую барышню вручить долженъ! Хоть гоните, хоть не гоните, все равно, говоритъ, дальше воротъ не пойду!

— Да онъ что, пьянъ что ли, или вовсе ополоумѣлъ? — гнѣвно сверкая глазами, поднялась Прасковья Кирилловна. — Да чего же Силантій, старый дуралей, думаетъ? Петрушка гдѣ, Игнатій? Тутъ воры среди дня приди, такъ они и тѣхъ пропустятъ! На конюшнѣ видно давно не бывали!

И заложивъ руки за спину, Прасковья Кирилловна сердито и грозно заходила взадъ и впередъ по комнатѣ, что всегда служило у ней признакомъ сильнѣйшаго возбужденія, браня и людей своихъ, и нахала солдата, и самое Марью Семеновну, которая робко, и подобострастно прижималась въ самый уголокъ, выжидая, когда пронесется первый порывъ барскаго гнѣва и бури.

— Да кто онъ такой? откудова? — спросила вдругъ Прасковья Кирилловна, молча проходивъ нѣсколько минутъ и повидимому немного успокоившись.

— Не знаю, матушка, не сказываетъ!

Прасковья Кирилловна опять сумрачно заходила по комнатѣ.

— Ну, позвать его сюда! — отрывисто, ни на кого не глядя, проговорила она наконецъ.

Марья Семеновна, заинтересованная еще больше самой Прасковьи Кирилловны, «чуявшей правду», проворно выбѣжала и черезъ минуту воротилась уже съ солдатомъ, бережно несшимъ на рукахъ ребенка.

Почти всѣ люди Прасковьи Кирилловны высыпали тоже вслѣдъ за ними и осторожно выглядывали въ щелочки дверей, съ любопытствомъ ожидая, что изо всего этого выйдетъ.

Солдатъ, дѣйствительно бравый и высокій дѣтина, съ красивымъ открытымъ лицомъ, молодецки вытянулся у дверей, не спуская однако съ рукъ свою живую ношу, и только молча, но почтительно поглядывалъ на Прасковью Кирилловну. Дѣвочка, испугавшаяся вѣроятно чужихъ лицъ, прижалась къ нему и, обнявъ его рученками за шею, прятала за нимъ свое личико, такъ что видны были только ея черный курчавый затылокъ, да тоненькая шейка.

— Ты кто такой? — сурово спросила у него Прасковья Кирилловна, искоса взглядывая на дѣвочку.

— Парамонъ Семеновъ, ваше благородіе! — громко и весело отвѣчалъ солдатъ, нисколько не смущаясь грознымъ видомъ старой барыни.

— Что же тебѣ отъ меня надобно? — спросила старая барыня.

— Да вотъ барышню къ вамъ привезъ, внучка ваша значитъ будетъ, сударыня!

Прасковья Кирилловна вся побагровѣла.

— Какую внучку? — закричала она такъ, что всѣ Божьи старушки и дворня проворно отскочили отъ дверей. — Какую внучку? Нѣтъ у меня никакихъ внучекъ! Откуда пришелъ, туда и назадъ отправляйся и чтобы духу твоего здѣсь больше никогда бы не было! Слышишь!

— Такъ точно, ваше благородіе!

— Такъ вонъ отсюда!

— Слушаю-съ, ваше благородіе! — И все также почтительно и весело Парамонъ Семеновъ осторожно отцѣпилъ отъ своей шеи цѣпкія дѣтскія ручки и, бережно снявъ дѣвочку, поставилъ ее на полъ, нѣсколько впереди себя.

— Счастливо оставаться, ваше благородіе, — добродушно улыбаясь, какъ будто его не обругали, а похвалили, — проговорилъ онъ и снова, молодецки вытянувшись, отступилъ назадъ за дверь. Но дѣвочка съ воплемъ бросилась за нимъ, а Прасковья Кирилловна даже вскочила съ своего кресла совсѣмъ пораженная отъ негодованія и удивленія!

— Да ты что же смѣешься надо мной, что ли! Что же ты дьяволенка-то своего на память мнѣ, что ли, оставляешь? Насмѣшки надо мной, что ли, или въ шутки шутить? Такъ со мной братъ шутки плохи! Такъ ты и самъ напередъ запомни, да и тѣмъ скажи, кто тебя сюда прислать вздумалъ! Слыхалъ?

— Слыхалъ-съ, ваше благородіе! — не извольте безпокоиться, передамъ-съ!

— Ну такъ бери свою дѣвчонку, да и уходи по добру, по здорову, пока цѣлъ еще!

Но Парамонъ, хотя и приподнялъ опять къ себѣ плачущую дѣвочку, которая, испугавшись бабушкинаго крика, совсѣмъ забилась къ нему за спину, и только порой оборачивалась и сквозь слезы исподлобья сверкала на бабку своими черными, испуганно озиравшимися глазенками, но не уходилъ, а переминался съ ноги на ногу, видимо не рѣшаясь ни уйти, ни заговорить.

— Ну что же, долго ты стоять еще будешь? — снова крикнула на него Прасковья Кирилловна.

— Ваше благородіе, — заговорилъ Парамонъ, — дозвольте слово молвить! Вѣдь никакъ мнѣ значитъ этого невозможно, чтобъ опять же назадъ съ барышней уйти! Ваше благородіе, не извольте гнѣваться, дозвольте вамъ порядкомъ значитъ все доложить! А только такъ какъ ихняя мамаша теперича померши будутъ, а баринъ на Кавказъ поѣхали, такъ никакъ имъ значитъ невозможно, чтобъ и барышню тута везти! Потому, можетъ сами изволите разсудить, возможно ли ребенку при военной жизни состоять! Тамъ, можно сказать, и взрослому довольно небезопасно, а не только имъ-съ! Такъ баринъ такъ и порѣшили направить ихъ значитъ къ вашей милости: «свези, говорятъ, Парамонъ, къ мамашѣ, пускай онѣ у нихъ пока побудутъ, а тамъ коли что, Богъ дастъ благополучно возвратиться, такъ я, значитъ, и опять отъ нихъ принять согласенъ! А пока, говоритъ, мамаша и сама разсудитъ, что негдѣ значитъ ребенку окромя какъ при нихъ находиться!»

Прасковья Кирилловна, услышавъ, «что мамаша ихняя теперича померши будутъ», какъ будто нѣсколько смягчилась и уже не прерывала Парамона, насмѣщливо только поглядывая на хмурившуюся и отворачивавшуюся отъ нея дѣвочку.

— Разсудилъ ловко! — сказала она, ядовито усмѣхаясь, когда Парамонъ замолчалъ въ ожиданіи ея дальнѣйшихъ распоряженій. — А я-то что же съ его цыганскимъ отродьемъ дѣлать буду?

— Этого-съ не могу знать! — отвѣчалъ Парамонъ, недовѣрчиво усмѣхаясь, какъ бы не вѣря въ искренность ея вопроса. — А только онѣ значитъ расти станутъ — забавлять-съ васъ будутъ!

— Ну я въ такихъ забавахъ не нуждаюсь! — снова нахмуриваясь и сердито оглядывая дѣвочку, — проговорила бабушка.

— А гдѣ же теперь твой баринъ? — прибавила она немного помолчавъ.

— А они теперь по дорогѣ на Кавказъ, значитъ, будутъ!

— А ты что-же, денщикъ его, что ли?

— Такъ точно!

Прасковья Кирилловна опять замолчала и о чемъ-то подумала, поглядывая на дѣвочку.

— Что же ты его догонять теперь поѣдешь, или тебя ужъ къ другому офицеру приставятъ?

— Нѣтъ, ужъ какъ можно, при нихъ останусь, я у нихъ седьмой-съ годъ теперича вѣдь живу! Вотъ барышню сдамъ да и поѣду ихъ догонять!

— А, ну это дѣло! — похвалила Прасковья Кирилловна: — а только вотъ что любезный, — начала она вдругъ спокойно: — барышню-то твою тебѣ опять ужъ съ собой захватить придется, такъ какъ я ее оставлять при себѣ не желаю! Такъ ты и барину это своему передай. Скажи, надо было молъ раньше маменьку слушаться, а теперь ужъ поздно. Заварилъ кашу, такъ пусть самъ и расхлебываетъ, а меня путать не для чего! Я слава Богу съ цыганами не возжалась, такъ мнѣ въ чужомъ пиру и похмеляться не приходится! Напредки теперь можетъ умнѣе станетъ, какъ съ дѣвчонкой-то повозится, да узнаетъ каково это сладко! Любишь кататься, люби и саночки возить! А мнѣ его добра не нужно, у меня и своего довольно, слава тебѣ Господи! А коли захочу кого вмѣсто его себѣ на воспитаніе взять, такъ и изъ дворянскаго, честнаго рода найду, а не то что изъ фараонова племени! Это онъ до нихъ охотникъ, а не я! Такъ ты все ему и передай? Понялъ?

— Такъ точно, ваше благородіе! — уже не весело, а какъ-то озадаченно и уныло отвѣчалъ Парамонъ, очевидно недоумѣвая, что же ему теперь съ дѣвочкой дѣлать.

А Прасковья Кирилловна, видя что онъ не возражаетъ, стала еще милостивѣе.

— Пока можешь у меня остаться, — сказала она снисходительно, переночуй, закуси, отдохни, а на утро можешь съ Богомъ и въ дорогу отправляться! Да больше ко мнѣ съ такимъ товаромъ уже не жалуй! Ну иди, любезный, на кухню, тамъ тебѣ и закусить дадутъ! Ее разумѣется тоже покормить можешь, вели ей тамъ, что она у васъ ѣсть привыкла, яйца или котлеты, или курятины приготовить — я, слава тебѣ Господи, въ кускѣ никому еще не отказывала.

Парамонъ вышелъ, понуро опустивъ голову и уже не сіяя больше своею веселою добродушною улыбкой.

— Ну и барыня же! — сказалъ онъ, когда вернулся на кухню весь даже красный и вспотѣвшій и дворня обступила его: — ей бы дивизіей командовать, а не то что! Я другой такой еще и не видывалъ; съ другимъ туркой легче управиться, чѣмъ съ ней! Просто и ума теперича не приложу, что мнѣ съ барышней-то дѣлать!

Дворня сокрушенно покачивала головой, охала и сочувственно вздыхала, жалѣя дѣвочку и разспрашивая про молодого барина и про покойницу барыню-цыганку.

Дѣвочка оказалась прехорошенькою и превеселою, и сидя на колѣняхъ у своей военной няньки, заливалась звонкимъ дѣтскимъ хохотомъ и все что-то лепетала; блистая на всѣхъ своими огромными цыганскими глазами.

Но Парамонъ былъ скученъ и задумчивъ и, несмотря на всѣ старанія дворни, ухаживавшей за бравымъ «кавалеромъ», все о чемъ-то задумывался, поглядывая на свою барышню.

Весь день прошелъ для всѣхъ тревожно и взволнованно. Всѣ поминутно бѣгали на кухню и смотрѣли дѣвочку, лаская, и забавляясь съ ней. Одна Прасковья Кирилловна притворялась совсѣмъ спокойною и держала такой тонъ, какъ будто бы ровно ничего не случилось, но въ душѣ видимо волновалась и нѣсколько разъ спрашивала, покормили ли солдата, а разъ даже спросила, что дѣлаетъ дѣвочка.

Но когда Парамонъ, все еще надѣявшійся побѣдить бабушкино сердце, вечеромъ прислалъ дѣвочку съ Марьей Семеновной проститься съ бабушкой передъ дорогой, чтобы утромъ больше уже не безпокоить ея, то Прасковья Кирилловна опять разсердилась, раскричалась, и отослала дѣвочку обратно, даже не взглянувъ на нее.

— Что я ей за бабушка! — закричала она сердито: — она мнѣ не внучка и я ей не бабка. Несите, несите ее прочь.

— Ну ничего, значитъ, не подѣлаешь! — съ сокрушеніемъ вздыхая, сказалъ Парамонъ, принимая дѣвочку изъ рукъ Марьи Семеновны. — Видно и впрямь придется назадъ ее везти! Нечего дѣлать, завтра чуть свѣтъ и выѣдемъ обратно! Время-то терять по-пусту тоже не приходится, а то баринъ, пожалуй, далече, отъѣдутъ, потомъ долго догонять придется!

Дѣвочку уложили на постели въ дѣвичьей и Прасковья Кирилловна сама прислала ей подушку и одѣяло, а развеселившійся опять Парамонъ долго еще закусывалъ на кухнѣ и разсказывалъ съ любопытствомъ обступившей его дворнѣ о всѣхъ своихъ приключеніяхъ: о походѣ, о солдатскомъ житьѣ-бытьѣ, о покойницѣ барынѣ-цыганкѣ и о молодомъ баринѣ, и только почти къ полночи, заслушавшись его разсказовъ, разошлись всѣ по своимъ угламъ и улеглись.

Прасковья Кирилловна велѣла постлать Парамону въ кухнѣ на печкѣ, приказавъ уступить для него, мѣсто своей кухаркѣ, но Парамонъ оказался совсѣмъ, «вѣжливымъ кавалеромъ».

— Помилуйте-съ, — сказалъ онъ стряпухѣ любезно, уговаривая ее не безпокоиться для него. — Зачѣмъ вамъ, тревожиться, ваше дѣло дамское, деликатное, а мы народъ военный, привычный! Намъ здѣсь отъ непривычки даже слишкомъ жарко покажется, а дозвольте лучше на сѣновалѣ вмѣстѣ съ Игнатіемъ Ѳедоровичемъ переночевать! Самое любезное будетъ дѣло! А за барышней вотъ дѣвицы приглядятъ, онѣ у насъ спятъ очень даже спокойны, не потревожатъ!

И всѣ къ полному удовольствію устроились вполнѣ удобно; Парамонъ никому не помѣшалъ и всѣмъ очень поправился, а «дѣвицы» даже жалѣли, что онъ не остается у нихъ подольше погостить.

Но когда на утро, проснувшись, хватились Парамона, — его нигдѣ не оказалось!

Бросились туда-сюда, подождали, думая, не пошелъ ли онъ на станцію нанимать лошадей, но ждали часъ, ждали другой, ждали третій, а Парамонъ все не являлся.

Вся дворня ходила перепуганная и растерянная; и дѣвочка-то на всю людскую кричитъ, плачетъ, зоветъ своего «Помона», и старой-то барынѣ не знаютъ, какъ о случившемся казусѣ доложить.

Бросились-было распрашивать спавшаго вмѣстѣ «съ кавалеромъ» Игната, но Игнатъ, молодой придурковатый парень, спалъ крѣпко и ничего не помнилъ.

— Я какъ съ вечера-то завалился, такъ до утра и глазъ-то не продралъ! — разсказывалъ онъ перепуганно на всѣ вопросы. — Оно точно — онъ-то можетъ и вышелъ, да я-то не слыхалъ, мнѣ, значитъ, ни къ чему; я что жъ, спалъ себѣ, съ вечера-то уморился, ну, значитъ, и заснулъ дюже крѣпко!

Однако, убѣдившись къ 10 часамъ, что Парамона и слѣдъ простылъ, рѣшили какъ ни какъ, а доложить барынѣ, и заранѣе всѣ струсили и чуть не плакали, боясь того, что теперь имъ всѣмъ будетъ.

Эту трудную обязанность умолили взять на себя Марью Семеновну, которая все-таки была и посмѣлѣе другихъ, да и къ барынѣ -то, пожалуй, ближе всѣхъ.

Марья Семеновна и гордясь въ душѣ возложенною на нее миссіей, и порядкомъ труся ее въ то же время, рѣшилась, наконецъ, осторожно начать свое объясненіе.

— Вы, матушка, Прасковья Кирилловна, не сердитесь, родная, по-напрасну, — начала она такимъ тономъ, что Прасковья Кирилловна отъ одного предчувствія уже грозно сдвинула брови: — а только Парамонъ-то вѣдь скрылся!

— Какъ скрылся?

— Да такъ… скрылся неизвѣстно куды!

— А дѣвчонка?

— А дѣвочку-то здѣсь оставилъ — онѣ и теперь вонъ въ дѣвичьей играютъ!

— А что! — вскочила Прасковья Кирилловна: — а что, каково вамъ это покажется! Да какъ олухи-то мои за нимъ не углядѣли!

Прасковья Кирилловна расходилась, раскричалась на вѣсь домъ, грозилась сейчасъ же ѣхать и къ губернатору, и къ предводителю дворянства, и къ полицеймейстеру требовать погони и суда на дерзкаго бѣглеца, хотѣла пересѣчь на конюшнѣ всю дворню, и Силантію почему-то первому же велѣла готовиться, но мало-по-малу успокоилась, къ губернатору не поѣхала никого не высѣкла, а трусливо шушукавшая дворня замѣтила даже, что она точно и сердилась-то не такъ гнѣвно, какъ того ждали.

Обыкновенно въ минуты самаго сильнаго гнѣва Прасковья Кирилловна не кричала, но расправлялась безъ лишнихъ словъ, такъ что отъ одного ея взгляда иногда все трепетало и пряталось, а нынѣшній разъ она хоть и кричала сильнѣе словно обыкновеннаго и ногами даже топала, но выходило это почему-то не страшно и точно даже не гнѣвно.

— Это она для отводу только грозится! — шепталась дворня: — а сердце-то, поди, радуется, что Богъ внучку послалъ, все на старости-то утѣшеніе!

II.

Такъ внучка у бабушки и осталась.

Постепенно всѣ привыкли къ ея присутствію въ домѣ, за исключеніемъ самой Прасковьи Кирилловны, которая хоть и назначила ей комнату и няньку къ ней приставила, но къ себѣ допускала неохотно и обращалась съ дѣвочкой свысока, презрительно и насмѣшливо.

— У, цыганское отродье! — говорила она въ минуты наибольшей нѣжности: — глазищами-то точно съѣсть хочетъ! Меня, матушка, не скоро-то скушаешь, подавишься! — прибавляла она не то въ шутку, не то въ угрозу, не такъ самому ребенку, какъ кому-то другому, кто представлялся ей позади его.

И сама дѣвочка, вообще очень дикая и долгое время скучавшая къ тому же по своему «Помону», страшно дичилась бабушки, и, завидѣвъ ее, сейчасъ же кидалась отъ нея опрометью назадъ, забивалась въ нянькины колѣни и лишь оттуда, какъ маленькій ощетинившійся волченокъ, выглядывала на бабушку злыми блестящими глазенками.

Но годы шли, а Николай Егорычъ и Парамонъ пропали безъ вѣсти, и только черезъ три года послѣ водворенія Любочки въ домѣ, Прасковья Кирилловна получила письмо съ извѣщеніемъ, что сынъ ея убитъ на Кавказѣ во время одной стычки.

Извѣстіе это поразило и точно даже смягчило старуху.

Первое время, она каждый день и поутру, и ввечеру о чемъ-то пламенно молясь, подолгу простаивала передъ своею божницей, у которой зажгла неугасимую лампаду, а потомъ чаще прежняго стала ѣздить по церквамъ.

Къ внучкѣ она тоже какъ будто перемѣнилась. Не то чтобы стала къ ней нѣжнѣе и ласковѣе, — на нѣжности Прасковья Кирилловна была неохотница, — но она словно признала ее внутренно, молча надѣливъ ее тѣми правами, которыхъ не хотѣла дать ей раньше, и стала видимо относиться къ ней заботливѣе, менѣе пренебрежительно, и даже цыганскимъ отродьемъ перестала называть.

Вѣроятно она вдругъ почувствовала себя виноватою передъ сыномъ и рѣшила загладить и смягчить отчасти эту вину заботой объ его дочери.

Но Любочка не замѣчала, конечно, перемѣны, происшедшей въ душѣ бабушки, и не стала къ ней ни нѣжнѣе, ни ласковѣе.

Она росла не то чтобы забитымъ, а какимъ-то дикимъ и недовѣрчивымъ ребенкомъ; это была худенькая смуглая дѣвочка, съ безпокойными цыганскими глазами и съ очень нервнымъ порывистымъ характеромъ; она то по цѣлымъ днямъ ходила тихая и задумчивая, почти кроткая, то на нее находила вдругъ усиленная дикость, и она это всѣхъ пряталась, убѣгала изъ дома въ садъ, скучала, плакала, а когда ее разспрашивали, что съ ней, молчала, смотря на всѣхъ исподлобья недовѣрчивыми глазами; то вдругъ переходила въ какое-то бѣшенное веселье: съ визгомъ и хохотомъ носилась она тогда по всему дому, прыгала по столамъ и диванамъ, ломала игрушки, и когда ее унимали, она только еще больше, точно въ какомъ то опьянѣніи, принималась возиться и хохотать. Словомъ, это была неспокойная, дикая дѣвочка, а въ ея темныхъ глазахъ, которыми она порой сумрачно и какъ-то загадочно глядѣла на кого-нибудь и чаще всего на самое Прасковью Кирилловну, свѣтилась совсѣмъ не дѣтская пытливость и тоска; когда же она вдругъ привязывалась къ кому-нибудь, то и въ самой любви ея и ласкахъ было тоже что-то странное, болѣзненное и недѣтское; по большей части она привязывалась къ какимъ-нибудь животнымъ и почему-то въ особенности къ самымъ жалкимъ и уродливымъ, всѣми заброшеннымъ и забитымъ кошкамъ и собакамъ; она разыскивала ихъ откуда-то и начинала ходить за ними, не позволяя дотрогиваться до нихъ никому другому, со свойственною ей, какою-то страстною, безпокойною нѣжностью; для нихъ она не доѣдала, утаивая имъ лучшіе куски, сама ихъ мыла, спала вмѣстѣ съ ними и возилась съ ними по цѣлымъ днямъ; а если кто-нибудь обижалъ ея любимцевъ, то она кидалась въ защиту ихъ съ такимъ остервенѣніемъ, такъ злобно блестя своими негодующими глазенками, что, казалось, готова была избить обидчика; и разъ она дѣйствительно избила, искусала и исцарапала почти до безчувствія, въ какомъ-то безумномъ порывѣ, одного большого уже сравнительно съ нею 11-лѣтняго двороваго мальчишку, который камнемъ размозжилъ лапу ея любимой собаченкѣ.

И какъ ее ни наказывали, какъ ни бранили, а отучить отъ этихъ наклонностей все-таки не могли.

— Ну и зелье-же! — говаривала про внучку Прасковья Кирилловна, послѣ какой-нибудь подобной выходки: — будетъ съ ней бѣдъ, какъ выростетъ, — въ маменьку видно пошла!

Къ Прасковьѣ Кирилловнѣ она была болѣе чѣмъ холодна и никогда къ ней не ласкалась, что въ душѣ видимо оскорбляло Прасковью Кирилловну, хотя она въ этомъ не только другимъ, но даже себѣ никогда не признавалась. Зато Любочка вдругъ привязалась разъ ни съ того, ни съ сего къ какой-то нищей старухѣ, — чухонкѣ, зашедшей къ нимъ на дворъ за милостыней; и съ тѣхъ поръ она уже постоянно бѣгала къ ней, унося ей все, что только могла достать и со стола, и изъ буфета, и передавала ей потихоньку даже разныя свои вещи. И чѣмъ больше запрещали ей это, чѣмъ больше гнали прочь старуху, тѣмъ больше привязывалась къ ней дѣвочка, отдавая ей все, что только могла достать, и съ страстными негодующими слезами отъ всѣхъ защищая ее и не боясь перечить изъ-за нея даже самой Прасковьѣ Кирилловнѣ, которую во всемъ остальномъ сильно боялась.

— Это мнѣ за грѣхи мои видно Господь на старости лѣтъ такой крестъ послалъ, — говорила не разъ Прасковья Кирилловна и, несмотря на свою твердость воли и характера, чувствовала, что трудно ей будетъ справиться съ внучкой и воспитать ее дома.

Въ это время, младшій братъ ея покойнаго мужа, женившійся довольно поздно, собрался везти своихъ дочерей въ Москву въ институтъ, и Прасковья Кирилловна, подумавъ и посовѣтовавшись кое съ кѣмъ изъ наиболѣе уважаемыхъ ею въ городѣ лицъ, рѣшила и свою Любочку отправить съ ними туда же.

Евсѣй Дмитричъ, нѣсколько побаивавшійся и глубоко уважавшій свою строгую, взыскательную родственницу, съ удовольствіемъ согласился на это, и Любочку отправили. Уѣзжая, она со всѣми простилась довольно равнодушно, а съ Прасковьей Кирилловной, благословившей ее на дорогу маленькимъ образкомъ, еще равнодушнѣе, чѣмъ съ прочими; но зато, прощаясь со своими кошками и старухой нищенкой, такъ плакала, такъ страстно и нѣжно цѣловала ихъ, такъ умоляла не гнать и кормить ихъ безъ нея остатками обѣдовъ, что невольно всѣхъ поразила.

— Какъ волка ни корми, а онъ видно все въ лѣсъ смотритъ! — съ горечью сказала почему-то Прасковья Кирилловна, когда проводила внучку, сдавъ ее съ рукъ на руки Евсѣю Дмитричу.

Послѣ Любочкинаго отъѣзда въ домѣ настала тишина и спокойствіе, особенно замѣтныя послѣ суеты послѣднихъ дней, предшествовавшихъ ея отъѣзду, но всѣмъ точно стало какъ-то и скучнѣе, и словно чего-то уже не хватало безъ нея, и даже сама Прасковья Кирилловна частенько вспоминала о ней.

Черезъ три недѣли она получила письмо отъ Евсѣя Дмитрича, въ которомъ онъ увѣдомлялъ ее, что всѣ они слава Богу здоровы и дѣвочки въ институтъ сданы.

«Въ дорогѣ, — писалъ онъ между прочимъ, — ваша Любочка порядкомъ было напугала насъ, чуть было не сбѣжала обратно, такъ что мы цѣлые полдня разыскивали ее повсюду; я ужъ было не на шутку напугался, да потомъ, слава Богу, обошлось все благополучно, и мы ее разыскали въ сосѣдней деревнѣ, отстоявшей, однако, отъ почтовой станціи болѣе чѣмъ на двѣ версты, гдѣ она упрашивала мужиковъ отвезти ее обратно домой. Послѣ этого случая не мало потомъ было съ ней возни и хлопотъ, такъ какъ она столь кричала и билась, что мы долго не могли усадить ее въ повозку; но зато, любезная и многоуважаемая сестрица, вы теперь можете быть ужъ вполнѣ благонадежны, такъ какъ изъ институтскихъ стѣнъ сбѣжать довольно, можно сказать, мудрено. Очень, должно полагать, нравная дѣвица будетъ, и вамъ, коли Господь вѣку продлитъ, не мало съ ней безпокойства предстоитъ!»

Прочитавъ это донесеніе, Прасковья Кирилловна долго просидѣла молча, а потомъ глубоко вздохнула и перекрестилась.

— Ну, тамъ что Богъ дастъ, — сказала она. — Хорошо, что хоть теперь-то пристроили, только бы оттуда убѣжать еще не умудрилась! Съ нея всего вѣдь станетъ!

— Ну, что же, матушка, — успокоивала ее Марья Семеновна: — тамъ ужъ не вашъ отвѣтъ, — начальство должно смотрѣть!

Но Прасковья Кирилловна съ сомнѣніемъ качала головой; она чувствовала, что послѣ своего обѣта воспитать внучку въ память убитаго сына, она добровольно приняла на себя и отвѣтъ за нее, передать который вполнѣ, къ сожалѣнію, не могла никакому начальству.

И Прасковья Кирилловна чутьемъ предчувствовала, что отвѣтъ этотъ будетъ трудный и тяжелый для нея.

III.

Быстро прошли семь лѣтъ, а Прасковья Кирилловна, какъ бы застывшая на той самой наружности, какъ у нея была и въ 45 лѣтъ, почти не постарѣла и не измѣнилась ни духомъ, ни тѣломъ. Все также твердо и бодро ходила, говорила все также властно и громко, и даже смотрѣла все тѣмъ же зоркимъ, орлинымъ взглядомъ.

Первое впечатлѣніе послѣ смерти сына мало-помалу сгладилось, и, начавшая было замѣчаться въ ней послѣ того мягкость, опять постепенно скрылась, замѣнившись вновь прежнею рѣзкостью.

Внучку свою она за всѣ эти годы ни разу не видала. Та еще въ первую свою поѣздку въ Москву такъ напугала ее своимъ побѣгомъ, что Прасковья Кирилловна съ тѣхъ же поръ закаялась брать ее къ себѣ на праздники и лѣтнія вакаціи, и сама къ ней не ѣздила, находя подобныя путешествія слишкомъ дорогими да и безпокойными для своихъ лѣтъ, но зато акуратно по три раза въ годъ посылала ей вдоволь денегъ и гостинцевъ, на которыя ужъ не скупилась.

Всѣ свѣдѣнія ея о внучкѣ ограничивались рѣдкими письмами самой Любочки, да безтолковыми разсказами Евсѣя Дмитрича, въ продолженіе этихъ лѣтъ раза три побывавшаго въ Москвѣ; но онъ никогда и смолоду не умѣлъ ничего хорошенько запомнить и разсказать.

Ясно было одно, что Любочку не исключили, какъ того тревожно ожидала первое время Прасковья Кирилловна, и что на нее никто не жаловался, хотя сначала даже сама начальница написала Прасковьѣ Кирилловнѣ, что дѣвочку, кажется, придется взять, потому что она страшно скучаетъ въ неволѣ и такъ наклонна къ бѣгству, что за ней все время неустанно слѣдятъ, боясь какъ бы она и дѣйствительно не сбѣжала или вообще не натворила бы съ собою чего-нибудь.