Гладстон (Конради) — ДО

ГЛАДСТОНЪ.

(Біографическій очеркъ).

Въ 1838 г. какой-то составитель альманаховъ издалъ въ Лондонѣ книжку, озаглавленную: Сенатъ Великобританіи. Книжка эта, сдѣлавшаяся въ настоящее время библіографическою рѣдкостью, содержитъ въ себѣ рядъ краткихъ характеристикъ наиболѣе выдающихся политическихъ дѣятелей тогдашней Англіи, и, между прочимъ, мы находимъ въ ней слѣдующій портретъ одного молодаго депутата, успѣвшаго уже въ то время, невзирая на свою молодость, занять видное положеніе въ политическомъ мірѣ:

„Наружность его предрасполагаетъ, какъ нельзя болѣе, въ его пользу. Онъ средняго роста и хорошо сложенъ. Лицо его имѣетъ кроткое, пріятное и въ высшей степени интеллигентное выраженіе. Взглядъ его ясный и проницательный; нѣтъ ни одного дэнди въ парламентѣ, который не завидовалъ бы его великолѣпной шапкѣ черныхъ, какъ смоль, кудрей, красиво расположенныхъ вокругъ лба. Черты лица его тонкія и правильныя, а цвѣтъ лица свидѣтельствуетъ о богатомъ запасѣ здоровья. Жесты его, когда онъ говоритъ, разнообразны, но въ нихъ нѣтъ необузданности. Когда онъ встаетъ, чтобы произнести свою рѣчь, онъ обыкновенно закладываетъ руки за спину и переплетаетъ пальцы одной руки съ пальцами другой. Но въ этомъ положеніи онъ остается недолго. Минуту спустя, руки его уже свободно висятъ вдоль туловища, а немного погодя онъ снова закладываетъ ихъ за спину. Продѣлавъ это нѣсколько разъ, онъ принимается размахивать передъ собою въ воздухѣ правою рукой, потомъ опускаетъ ее въ карманъ и повторяетъ то же движеніе лѣвою рукой. Наконецъ, обѣ руки скрещиваются на груди. Во все продолженіе рѣчи лицо его оборачивается то въ ту, то въ другую сторону, причемъ онъ наибольшую долю своего вниманія удѣляетъ той сторонѣ палаты, на которой засѣдаютъ члены собственной его партіи. Палата всегда слушаетъ его съ величайшимъ вниманіемъ и онъ, повидимому, пользуется большимъ уваженіемъ среди людей всѣхъ партій. Онъ обладаетъ замѣчательными дѣловыми способностями и доказалъ это блистательнымъ образомъ во время пребыванія своего въ должности товарища министра колоній при недолговременномъ министерствѣ сера Роберта Пиля“.

Оригиналу этого портрета въ настоящее время 80 лѣтъ. Отъ великолѣпныхъ кудрей, черныхъ, какъ смоль, осталось лишь нѣсколько сѣдыхъ прядей, тщательно приглаженныхъ на большой головѣ, которая на своемъ вѣку не мало хлопотъ задала лондонскимъ шляпочникамъ, какъ онъ самъ однажды шутя разсказывалъ въ бесѣдѣ съ представлявшейся ему депутаціей его земляковъ-шотландцевъ. Статная фигура нѣсколько сгорбилась, походка сдѣлалась осмотрительнѣе и медленнѣе; но и теперь еще въ немъ можно узнать многія черты портрета, набросаннаго полвѣка тому назадъ. И теперь еще въ черныхъ глазахъ, окруженныхъ мелкими морщинами, загорается иногда прежній огонь; и до сихъ поръ, какъ бы долго ни затянулись пренія, онъ пересидитъ самаго молодаго изъ членовъ палаты, если въ концѣ засѣданія предстоитъ голосованіе какого-нибудь важнаго вопроса. Въ ораторскихъ его пріемахъ сохранились многія изъ привычекъ, усвоенныхъ имъ въ молодости: та же подвижность, то же разнообразіе жестовъ, та же манера обращаться преимущественно къ членамъ собственной партіи, вопреки англійскому парламентскому обычаю, требующему, чтобы ораторъ, произнося свою рѣчь, дѣлалъ видъ, что обращаетъ ее исключительно къ спикеру (президенту палаты). Годы не только не ослабили его энергіи, но придали ей какъ будто еще болѣе огня. Теперь живость его движеній доходитъ порой до необузданности, пренебрегающей всѣми требованіями парламентскаго этикета. Особенно рѣзко бросается это въ глаза, когда онъ говоритъ въ палатѣ общинъ. На публичныхъ митингахъ, гдѣ онъ имѣетъ передъ собою только единомышленниковъ и гдѣ рѣчь его принимаетъ поэтому характеръ монолога, онъ говорить сравнительно спокойнѣе. По обстановка палаты, гдѣ онъ имѣетъ дѣло съ противниками и гдѣ ему приходится порой отражать ожесточенныя нападенія, дѣйствуетъ на него возбуждающимъ образомъ, особенно въ тѣ періоды, когда собственная его партія находится въ оппозиціи. Тутъ каждый нервъ его содрогается страстностью убѣжденія и гнѣвомъ бойца.

По запросъ, предъявляемый на силы восьмидесятилѣтняго политическаго дѣятеля, не исчерпывается парламентскими битвами. Къ треволненіямъ этихъ битвъ нужно еще прибавить ту агитаціонную, внѣпарламентскую работу, страдная пора которой настаетъ во время парламентскихъ вакацій или избирательныхъ кампаній. Въ эти періоды народные представители становятся лицомъ къ лицу со страною, отдаютъ избирателямъ отчетъ въ своей дѣятельности во время сессіи и стараются заручиться ихъ поддержкой для дальнѣйшихъ битвъ. И эту внѣпарламентскую работу, играющую такую важную роль въ механизмѣ англійской политической жизни, престарѣлый дѣятель исполняетъ до сихъ поръ съ неутомимостью, успѣвшею войте въ пословицу и удивляющею даже англичанъ, которыхъ по этой части удавить мудрено. Дѣловыя способности, которыми Гладстонъ обращалъ на себя вниманіе въ молодости, сказались и продолжаютъ сказываться и не всей послѣдующей его дѣятельности. За нимъ давно уже и совершенно заслуженно упрочилась репутація перваго финансиста своего вѣка. Въ чтеніи его рѣчи отличаются трезвостью, сдержанностью, обстоятельностью и почти полнымъ отсутствіемъ того, что французы называютъ „ораторскими движеніями“. Цифры, фактическія подробности, ссылки на исторію вопроса, — все это тѣснится въ нихъ въ изобиліи, нѣсколько утомительномъ для читателя, не заинтересованнаго близко тѣмъ предметомъ, о которомъ идетъ рѣчь, но вы невольно удивляетесь той массѣ предварительной работы, которая понадобилась, чтобы овладѣть до такой степени всѣми подробностями предмета, — работы келейной», кропотливой. Но и это еще не все. Политическій дѣятель, стоящій безъ малаго шестьдесятъ лѣтъ въ центрѣ всѣхъ великихъ историческихъ битвъ своей страны, государственный человѣкъ, изучившій въ тонкости весь сложный механизмъ управленія и распоряжающійся толково, умѣло и увѣренною рукой всѣми рычагами и двигателями этого механизма, сохраняетъ еще излишекъ силъ, которыя онъ пристраиваетъ, для собственнаго удовольствія, къ различнымъ видамъ побочной дѣятельности. Въ часы досуга онъ занимается литературой и, притомъ, вовсе не какъ простой диллетантъ. Его работы по классической литературѣ, преимущественно о Гомерѣ, доставили ему въ свое время репутацію недюжиннаго эллиниста. Въ періодической прессѣ онъ и до сихъ поръ продолжаетъ принимать оеріезное участіе.

Какъ ни удивительна для насъ личность Гладстона, въ западно европейской жизни она вовсе не представляется совершенно исключительнымъ явленіемъ. На Западѣ психическая личность вообще долговѣчнѣе, чѣмъ у насъ. Объясняется это очень просто: силы нравственныя, какъ и силы физическія, ростутъ и крѣпнутъ упражненіемъ. Все, благопріятствующее проявленію энергіи и открывающее способностямъ выходъ въ ту или другую форму практической дѣятельности, увеличиваетъ и сумму этихъ способностей и придаетъ энергіи большую устойчивость. Чѣмъ гостепріимнѣе относится данная общественная среда къ возникающимъ въ ней индивидуальнымъ силамъ, чѣмъ больше представляетъ она простора для ихъ производительнаго примѣненія, тѣмъ богаче развивается личность и тѣмъ дальше отодвигается для послѣдней роковой предѣлъ, за которымъ настаетъ старческое умаленіе и увяданіе. Говорятъ объ усталости отъ чрезмѣрной, лихорадочно напряженной работы. Но что значитъ эта усталость въ сравненіи съ тѣмъ изнеможеніемъ, которое является въ результатѣ празднаго перегоранья силъ, отрѣзанныхъ отъ всякой производительной работы и запертыхъ въ безъисходномъ кругѣ внутреннихъ, безплодныхъ душевныхъ ощущеній? Эти силы, сожигающія сами себя, никого не освѣтивъ и не согрѣвъ, помогутъ, конечно, служить мѣриломъ той жизнеспособности, которая свойственна человѣческой природѣ, имѣвшей возможность выпрямиться во весь свой естественный ростъ.

Но въ жизни Гладстона есть и другая черта, заслуживающая нашего вниманія и требующая объясненія. Жизнь эта, такъ побѣдоносно сопротивляющаяся до сихъ поръ вліянію годовъ и такъ упорно отказывающаяся спускаться подъ гору, далеко не представляетъ единства и цѣльности. Про Гладстона можно сказать, что онъ въ наиболѣе знаменательные моменты своего политическаго поприща сожигалъ то, чему поклонялся, и поклонялся тому, что сожитель. Съ нимъ происходила, только наоборотъ, та «обыкновенная исторія», которая повторяется въ жизни столькихъ великихъ и малыхъ людей. Какъ извѣстно, человѣкъ, въ большинствѣ случаевъ, за исключеніемъ совсѣмъ уже безнадежныхъ выродковъ, проявляетъ смолоду самую живую отзывчивость на всякія прогрессивныя стремленія и пламенѣетъ самыми искренними, хотя и смутными, сочувствіями къ тѣмъ началамъ, въ которыхъ для него воплощаются добро, истина и справедливость. Потомъ, по мѣрѣ того, какъ зрѣлые годы приносятъ свой отрезвляющій опытъ и практическая жизнь начинаетъ предъявлять свои неумолимые запросы, вся эта нравственная красота молодости быстро исчезаетъ, человѣкъ либо просто роняетъ по дорогѣ святыя мечтанія юныхъ лѣтъ, какъ ненужное, мѣшающее бремя, либо проникается даже ожесточенною ненавистью ко всему, напоминающему ему эти мечтанія. У Гладстона ходъ этой обыкновенной исторіи былъ какъ разъ обратный, вслѣдствіе чего и самая исторія становится необыкновенной. Если мы возьмемъ Гладстона, какимъ онъ прямо съ университетской скамьи попалъ на скамью палаты общинъ, и Гладстона, какимъ его знаетъ теперь весь цивилизованный міръ, можно подумать, что передъ нами два различныхъ человѣка, стоящіе на двухъ противуположныхъ полюсахъ. Молодой, двадцатидвухлѣтній депутатъ выступилъ на политическое поприще подъ знаменемъ самаго фанатичнаго торизма и заявлялъ себя непримиримымъ врагомъ всякихъ новшествъ. Теперь восмидесятилѣтній старецъ настолько опередилъ традиціонные идеалы виговъ и даже нѣкоторыхъ радикаловъ, что тѣ и другіе отказываются слѣдовать за нимъ на пути намѣченныхъ, имъ реформъ. Такая жизненная эволюція, сама по себѣ взятая, не есть что-нибудь безпримѣрное; достаточно напомнить хотя бы нашего Бѣлинскаго, который въ своемъ родѣ и на своемъ подѣ дѣятельности прошелъ не меньшее, и даже большее, разстояніе, чѣмъ Гладстонъ. Но Бѣлинскій былъ однимъ изъ тѣхъ рыцарей духа, у которыхъ вся страстность бойца, вся неподкупность сознанія, вся сила и красота нравственной личности уходятъ на выработку теоретическаго міросозерцанія; натуры этого рода уносятся въ высь, ничему не покорствуя, кромѣ логики собственнаго развитія, ничего не ища, кромѣ истины. Этимъ рыцарямъ духа, съ беззавѣтною преданностью ищущимъ теоретическую правду, соотвѣтствуютъ въ сферѣ практической дѣятельности тѣ піонеры, которые столь же беззавѣтно, самоотверженно и неподкупно стремятся воплотить въ дѣйствительность, если не нынѣшняго, то завтрашняго дня, разъ уже найденную и сознанную правду. Но Гладстонъ не рыцарь духа и не піонеръ. Въ его характерѣ и жизни мы не находимъ и слѣда такой тревоги и напряженности. Въ будущее онъ заглядываетъ ровно настолько, насколько это необходимо для всякаго дѣятеля, не желающаго кружиться на одномъ мѣстѣ и тупо упираться противъ неумолимой логики вещей; изъ задачъ, тѣснящихся на порогѣ ближайшаго будущаго, онъ выбираетъ лишь тѣ, которыя настолько созрѣли, что сами собою вторгаются въ злобу текущаго дня.

Всѣ подробности жизни Гладстона, всѣ автобіографическія признанія его показываютъ намъ, что взгляды его и направленіе его дѣятельности постепенно измѣнялись подъ непосредственнымъ вліяніемъ тѣхъ перемѣнъ, которыя происходили въ окружающей его средѣ. Эволюція, совершавшаяся въ немъ, была лишь отраженіемъ той, которая за послѣдніе полвѣка такъ глубоко измѣнила Англію добраго стараго времени; это-то обстоятельство и придаетъ особенный интересъ и поучительность біографіи Гладстона.

Уильямъ Гладстонъ родился 29 декабря 1809 г. въ Ливерпулѣ отъ родителей шотландскаго происхожденія. Отецъ его, Джонъ Гладстонъ, былъ сыномъ и внукомъ негоціантовъ и самъ началъ свое поприще въ качествѣ прикащика ливерпульскаго торговаго дома Корри. Смѣтливость, которую онъ выказалъ при закупкѣ хлѣба въ Соединенныхъ Штатахъ, — весьма рискованной операціи, порученной ему хозяевами въ одинъ неурожайный годъ, когда Европѣ грозилъ голодъ, — доставила фирмѣ Корри монополію хлѣбной торговли и положила начало собственному благосостоянію Джона Гладстона. Въ награду за милліонные барыши, нажитые «благодаря расторопному прикащику, фирма сдѣлала Гладстона своимъ компаньономъ. Послѣ этого дѣла его быстро пошли въ гору. Онъ сталъ однимъ изъ богатѣйшихъ судохозяевъ Ланкашира, однимъ изъ царьковъ ливерпульской колоніальной торговли, президентомъ Вестъ-Индской компаніи, и, въ придачу ко всѣмъ этимъ благополучіямъ, крупнымъ рабовладѣльцемъ такъ какъ часть его состоянія была помѣщена въ колоніяхъ, гдѣ въ то время невольничество еще процвѣтало. Вмѣстѣ съ богатствомъ пришло и политическое вліяніе, и почести. Двери палаты общинъ раскрылись передъ милліонеромъ; какъ торіи, такъ и виги, наперерывъ другъ передъ другомъ, старались залучить его въ свои ряды. Но Гладстонъ отдалъ предпочтеніе торіямъ и сдѣлался однимъ изъ самыхъ ревностныхъ приверженцевъ Каннинга, тогдашняго вождя консерватизма. Каннингъ выхлопоталъ -ему титулъ баронета, т.-е. дворянское достоинство, и онъ, изъ Джона Гладстона просто, превратился въ сэра Джона.

И такъ, милліонеръ-судохозяинъ, новоиспеченный баронетъ, протекціонистъ, рабовладѣлецъ и завзятый консерваторъ по всѣмъ вопросамъ, — такова была центральная фигура той домашней среды, въ которой прошли первые годы Уильяма Гладстона. Традиціи этой среды долго тяготѣли надъ нимъ и торійскія связи отца перешли къ сыну по наслѣдству. Впрочемъ, въ домашнемъ воспитаніи молодаго Гладстона была одна черта, имѣвлпая благопріятное вліяніе на развитіе его ума и характера. Отецъ его, какъ умный выскочка, всѣмъ обязанный самому себѣ, отлично умѣлъ цѣнить тѣ качества личности, которыя придаютъ ей крѣпкій закалъ и вооружаютъ ее для борьбы за существованіе. Эти-то укрѣпляющія стороны индивидуализма онъ старался развить и въ своемъ сынѣ, пріучая его вникать въ вопросы собственнымъ умомъ, не подчиняться предвзятымъ мнѣніямъ, навязываемымъ извнѣ, и сдаваться лишь на свидѣтельство очевидности.

Когда настало время школьнаго обученія, Джонъ Гладстонъ не могъ отказать себѣ въ тщеславномъ удовольствіи послать своего сына въ итонскую школу, гдѣ воспитывались сыновья знатнѣйшихъ фамилій королевства, такъ что одно названіе „воспитанникъ Итона“ выдѣляло молодаго человѣка на всю послѣдующую жизнь изъ толпы обыкновенныхъ смертныхъ. Преподаваніе въ итонской школѣ было строго-классическое, въ томъ смыслѣ, что, кромѣ древнихъ языковъ, тамъ ничему не учили; это не мѣшало, однако, итонскимъ педагогамъ учить и древнимъ языкамъ крайне плохо. Воспитательное направленіе школы было строго-клерикальное, въ англиканскомъ духѣ; на хожденіе въ церковь употреблялось по нѣскольку часовъ, не только въ воскресные, но и въ будничные дни; большинство преподавательскаго персонала принадлежало къ англиканскому духовенству. Дисциплина отличалась, въ одно и то же время, и крайнею строгостью, и крайнею распущенностью. Тѣлесныя наказанія были въ большомъ ходу; порка практиковалась за самыя маловажныя отступленія отъ школьныхъ правилъ, причемъ педагоги духовнаго званія не пренебрегали примѣнять эту исправительную мѣру собственноручно. Рядомъ съ этимъ школьное начальство смотрѣло сквозь пальцы на дѣйствительныя безобразія. Богатые воспитанники, родители которыхъ имѣли средства оплачивать ихъ содержаніе на частныхъ квартирахъ, жили у школьныхъ „туторовъ“, пользовались у нихъ на дому особыми репетиціями и внѣ классныхъ занятій располагали аначительною долей свободы. Рядомъ съ баловнями, своекоштными учениками, существовалъ особый разрядъ школьныхъ паріевъ; эти послѣдніе, такъ называемые „королевскіе стипендіаты“, набирались изъ бѣдняковъ, которые, въ отплату за оказанное имъ благодѣяніе, должны были впослѣдствіи отслуживать свой срокъ въ качествѣ учителей въ томъ же Итонѣ. Для нихъ въ зданіи школы былъ устроенъ интернатъ и содержались они на особомъ положеніи; чтобъ отличить ихъ, даже по внѣшнему виду, отъ учениковъ бѣлой кости, для нихъ былъ установленъ особый мундиръ и всякій своекоштный ученикъ считалъ своимъ долгомъ выказывать глубочайшее презрѣніе къ этимъ отверженцамъ. Независимо отъ этого дѣленія на воспитанниковъ черной и бѣлой кости, воспитанники старшихъ классовъ присвоивали себѣ надъ младшими своими товарищами самую тираническую власть. Этого требовалъ обычай фагизма, вообще распространенный въ англійскихъ школахъ, но въ Итонѣ проявлявшійся въ самыхъ уродливыхъ формахъ. Младшій ученикъ становился буквально рабомъ того, старшаго ученика, который избиралъ его своимъ „фагомъ“. Онъ обязанъ былъ прислуживать ему, исполнять всѣ его приказанія и за каждую провинность подвергался жестокимъ побоямъ. Жалобы начальству на притѣсненія старшихъ учениковъ считались нарушеніемъ школьнаго кодекса чести и бѣдному фагу оставалось лишь утѣшать себя надеждой, что, съ переходомъ въ старшій классъ, онъ и самъ изъ раба превратится въ тирана.

Очутившись въ этой средѣ избалованныхъ, самодовольныхъ барчуковъ, не обременявшихъ своего ума знаніями, молодой Гладстонъ съумѣлъ отстоять свою личность отъ опошляющихъ вліяній товарищества. Онъ уже въ то время мечталъ о политической дѣятельности, о вліяніи на общественное мнѣніе, и забавы его носили слѣды этихъ мечтаній. Такъ, онъ основалъ школьную газету подъ названіемъ Eton Miscellang и помѣщалъ въ ней первые свои литературные опыты. Между послѣдними особенно любопытна статья, озаглавленная Видъ на Лету. Въ ней высказываются тѣ самые взгляды, которые Гладстонъ впослѣдствіи, уже въ зрѣлыхъ годахъ, развивалъ въ своихъ этюдахъ о Гомерѣ; въ этихъ этюдахъ, надѣлавшихъ въ свое время много шума, онъ доводилъ до парадоксальности пренебреженіе къ толкователямъ произведеній великихъ поэтовъ и отвергалъ огуломъ всякую критику Гомеровой поэзіи, если такая критика ищетъ свою точку отправленія внѣ самаго текста разсматриваемаго произведенія. Въ отроческомъ опытѣ Гладстона, писанномъ въ Итонѣ, проводится та же мысль. Юный авторъ описываетъ, какъ рѣка забвенія поглощаетъ въ своихъ волнахъ безчисленные томы сочиненій. Все это — комментаріи къ твореніямъ Мильтона и Шекспира; оба поэта, задавленные тяжеловѣсными фоліантами своихъ толкователей, задыхаются и издаютъ предсмертный хрипъ. Между тѣмъ, авторы всѣ этихъ ученыхъ примѣчаній и толкованій, видя гибель своихъ трудовъ, въ отчаяньи протягиваютъ къ нимъ руки, тщетно стараясь спасти ихъ отъ потопленія.

Въ 1829 г. Гладстонъ окончилъ курсъ въ итонской школѣ и поступилъ въ Оксфордскій университетъ. Преподаваніе математики и древнихъ языковъ стояло въ то время въ Оксфордскомъ университетѣ очень высоко; но англійскіе университеты, независимо отъ научнаго своего характера, имѣютъ еще и политическую свою физіономію, а политическое направленіе оксфордской молодежи отличалось въ то время крайнимъ консерватизмомъ. Учрежденія англиканской церкви были среди питомцевъ Оксфорда предметомъ самаго суевѣрнаго поклоненія, а политическій символъ вѣры сводился къ тому, что Англія всѣмъ своимъ величіемъ и процвѣтаніемъ обязана лордамъ и епископамъ. Подобно другимъ университетамъ, Оксфордъ имѣлъ свой клубъ для преній, въ которомъ молодые люди собирались для обсужденія различныхъ вопросовъ текущей политики и подготовлялись, такимъ образомъ, къ парламентскому поприщу. Въ этомъ-то клубѣ, носившемъ названіе „Oxford Union“, Гладстонъ вскорѣ занялъ выдающееся положеніе; въ молодомъ студентѣ уже начиналъ обозначаться ораторъ недюжинной силы, но выступалъ онъ неизмѣнно на защиту самыхъ реакціонныхъ взглядовъ. Когда въ 1830 г. паденіе Карла X возстановило противъ Франціи консервативные элементы всей Европы, Гладстонъ въ одномъ изъ засѣданій студенческаго клуба внесъ предложеніе выразить порицаніе министерству Грея и обвинялъ послѣднее въ „пособничествѣ заговорщикамъ, очевидно, стремящимся хъ ниспроверженію общественнаго порядка“.

Позднѣе Гладстонъ, объясняя переворотъ, произшедшій въ его взглядахъ, такъ отзывался объ университетской своей порѣ: „Оксфордъ въ мое время имѣлъ одинъ большой недостатокъ: быть можетъ, я самъ былъ въ томъ виноватъ, но я долженъ сознаться, что въ Оксфордѣ я не научился тому, чему жизнь научила меня впослѣдствіи; я не умѣлъ цѣнить надлежащимъ образомъ значеніе тѣхъ началъ человѣческой свободы, которыя ничѣмъ не могутъ быть упразднены. Въ тѣхъ академическихъ кружкахъ, гдѣ я вращался, слишкомъ часто преобладала склонность смотрѣть на свободу съ какимъ-то ревнивымъ предубѣжденіемъ. Въ настоящее время я отношусь безъ малѣйшаго страха къ тому расширенію правъ, которое представляется мнѣ неминуемымъ въ ближайшемъ будущемъ; напротивъ, я съ радостью привѣтствую это будущее. Я позналъ истинную цѣну человѣческой свободы и если въ чемъ-либо измѣнился, то разгадку этой перемѣны слѣдуетъ искать именно въ послѣднемъ указанномъ мною обстоятельствѣ“.

Какъ бы то ни было, когда въ 1831 г. даровитый студентъ, увѣнчанный всѣми академическими почестями, простился съ университетомъ и вступилъ въ жизнь, ему, казалось, самою судьбой было предназначено сдѣлаться однимъ изъ столповъ консервативной партіи. Недаромъ Маколей охарактеризовалъ тогдашняго Гладстона въ слѣдующихъ словахъ: „Это молодой человѣкъ незапятнанной регутаціи, обладающій въ замѣчательной степени тѣми дарованіями, которыя упрочиваютъ успѣхъ на политическомъ поприщѣ. Онъ восходящая надежда тѣхъ суровыхъ и непреклонныхъ торіевъ, которые такъ неохотно слѣдуютъ за теперешнимъ своимъ вожакомъ; вождь этотъ имъ необходимъ своею опытностью и краснорѣчіемъ, но онъ имъ ненавистенъ своимъ осмотрительнымъ характеромъ и умѣренностью своихъ мнѣній“.

Вождь торійской партіи, о которомъ говорить Маколей, былъ сэръ Робертъ Пиль. Впрочемъ, что касается Гладстона, то нельзя сказать, чтобы онъ, даже въ пору самаго яраго своего консерватизма, неохотно слѣдовалъ за Пилемъ. Между ними возникали порой несогласія по частнымъ вопросамъ, но Пиль такъ высоко цѣнилъ способности своего молодаго союзника, что не могъ долго обходиться безъ его содѣйствія. Гладстонъ съ своей стороны питалъ къ Пилю чувства личной привязанности и уваженія, пережившія періодъ ихъ политическаго единомыслія и сказывающіяся и до сихъ поръ въ его отзывахъ объ этомъ государственномъ человѣкѣ.

По странному стеченію обстоятельствъ, въ то самое время, когда въ торійскихъ кружкахъ привѣтствовали въ Гладстонѣ „восходящую надежду“ консерватизма, въ этихъ же кружкахъ съ презрѣніемъ отворачивались отъ другаго даровитаго молодаго человѣка, пробовавшаго свои силы одновременно и въ литературѣ, и въ политикѣ. То былъ авантюристъ еврейскаго происхожденія, бѣдокуръ, изобразившій, какъ говорили, самого себя въ героѣ одного изъ своихъ романовъ, Вивганѣ Грей; этотъ молодой человѣкъ былъ въ то время сильно заподозрѣнъ въ ухаживаньи за вигами и въ консервативномъ лагерѣ на него смотрѣли какъ на будущаго вожака всякихъ безпокойныхъ людей. Если бы кто сказалъ въ это время, что презрѣнный авантюристъ и сорви-голова сдѣлается лордомъ Биконсфильдомъ и что за нимъ покорно будутъ слѣдовать самые родовитые торіи, между тѣмъ какъ степенный и суровый труженикъ Гладстонъ обманетъ всѣ ихъ надежды, — то такое предсказаніе сочли бы просто за неумѣстную шутку.

И такъ, по выходѣ Гладстона изъ университета, парламентъ представлялся ему естественною ареной, на которой онъ могъ развернуть свои силы. Но, чтобы пробраться на эту арену, ему нужна была посторонняя помощь; такая помощь не замедлила явиться въ лицѣ герцога Нью-Кэстльскаго, торія самой высокой пробы. Въ числѣ многихъ другихъ прекрасныхъ вещей, принадлежавшихъ благородному лорду, находился и Ньюуаркскій избирательный округъ, представительствомъ котораго онъ могъ располагать по своему усмотрѣнію. Въ тѣ годы вліяніе крупныхъ землевладѣльцевъ на избирателей округовъ, гдѣ находились ихъ помѣстья, было, можно сказать, неограниченно. Герцогъ Нью-Кэстльскій предложилъ Гладстону выступить кандидатовъ въ Ньюуаркѣ, и Гладстонъ, принявъ это предложеніе, тѣмъ самымъ обязался поддерживать политику непримиримо-консервативнаго оттѣнка. Такое обязательство, впрочемъ, совпадало какъ нельзя лучше съ собственнымъ его тогдашнимъ направленіемъ. Рѣчи его къ избирателямъ были лишь повтореніемъ тѣхъ мыслей, которыя онъ высказывалъ въ оксфордскомъ студенческомъ клубѣ. Такъ же, какъ и въ ту пору, онъ убѣждалъ своихъ слушателей: „Будемъ бодрствовать неутомимо въ борьбѣ съ этимъ слѣпымъ желаніемъ перемѣнъ, которое грозить породить, рядомъ съ ничтожною долей пользы, несравненно большую массу вреда! Возстановимъ тѣ единственныя начала, на которыхъ зиждется безопасность церковнаго и государственнаго нашего зданія и политическихъ нашихъ учрежденій“. Когда кандидатура его увѣнчалась успѣхомъ и передъ нимъ раскрылись двери палаты общинъ, онъ сдержалъ вполнѣ обѣщанія своихъ избирательныхъ рѣчей. Говорилъ онъ рѣдко, но каждый разъ, когда онъ отступалъ отъ обычной своей сдержанности, рѣчь его была направлена противъ какого-нибудь предложенія, въ которомъ онъ усматривалъ „слѣпое и опасное желаніе перемѣнъ“. Такъ, первая, такъ называемая „дѣвственная“ рѣчь, которую онъ произнесъ въ палатѣ, была произнесена въ защиту колоніальныхъ рабовладѣльцевъ отъ обвиненій, падавшихъ на нихъ въ виду усиленной смертности между невольниками. Правда, въ этой рѣчи онъ выступалъ не столько защитникомъ консервативныхъ началъ, сколько защитникомъ своего отца, репутація котораго была косвенно затронута въ этомъ дѣлѣ. Позднѣе, когда рѣчь зашла объ отмѣнѣ невольничества въ колоніяхъ, онъ не высказался прямо ни за, ни противъ, но настаивалъ на необходимости ограничительныхъ условій, требовалъ, чтобы невольники были подвергнуты предварительному испытанію, которое доказало бы ихъ пригодность къ свободѣ, хотѣлъ, чтобы законодательство дѣлало различіе между людьми добропорядочными и достойными съ одной стороны и безпутными строптивцами съ другой стороны, — словомъ, пускалъ въ ходъ весь тотъ запасъ общихъ мѣстъ, за которыя въ подобныхъ случаяхъ прячется желаніе свести на нѣтъ необходимую реформу. Немного спустя онъ выступилъ противникомъ предложенія, требовавшаго парламентскаго слѣдствія о вопіющихъ злоупотребленіяхъ, которыми ознаменовались выборы въ Ливерпулѣ. Когда въ 1834 г. былъ вотированъ законъ, открывавшій доступъ въ университеты молодымъ людямъ всѣхъ вѣроисповѣданій и отмѣнявшій для студентовъ обязательство предварительнаго признанія такъ называемыхъ 39 статей, т.-е. догматовъ англиканской церкви, мы снова находимъ Гладстона въ рядахъ тѣхъ, которые возставали противъ этой реформы во имя неприкосновенности англійскаго правовѣрія.

Вскорѣ молодой депутатъ, дававшій консерватизму столько ручательствъ своей фанатичной преданости, успѣлъ занять въ рядахъ своей партіи настолько выдающееся положеніе, что когда въ 1834 году образовался торійскій кабинетъ, съ сэромъ Робертомъ Пилемъ во главѣ, двадцатипятилѣтній Гладстонъ вошелъ въ составъ правительства, сначала въ званія младшаго лорда казначейства, а позднѣе въ качествѣ товарища министра колоній. Министерство Пиля продержалось недолго; съ паденіемъ его въ 1835 г. Гладстонъ снова возвращается въ ряды торійской оппозиціи и продолжаетъ въ этихъ рядахъ свою неутомимую борьбу противъ всякихъ новшествъ.

Въ 1839 г. возникаетъ жгучій вопросъ о народномъ образованіи, — жгучій, главнымъ образомъ, потому, что онъ въ то время тѣсно переплетался съ вѣроисповѣдными распрями. До тѣхъ поръ денежная поддержка, оказываемая дѣлу народнаго образованія государствомъ, составляла привилегію школъ, придерживавшихся строго англиканскаго правовѣрія; рѣчь шла о томъ, чтобы удѣлить и диссидентскимъ школамъ долю участія въ этихъ субсидіяхъ изъ средствъ государственнаго казначейства, — средствъ, въ доставленіи которыхъ государству участвовали и диссиденты, въ качествѣ плательщиковъ податей. Какъ и слѣдовало ожидать, Гладстонъ не преминулъ возстать самымъ энергическимъ образомъ противъ такого еретическаго предложенія. Рѣчь, которую онъ произнесъ по этому случаю въ палатѣ, превзошла всѣ ожиданія его единомышленниковъ и имѣла въ ихъ средѣ громадный успѣхъ. Не довольствуясь этимъ, онъ развилъ главныя положенія своей рѣчи въ большомъ двухтомномъ сочиненіи, озаглавленномъ Государство въ ею отношеніяхъ къ церкви. Авторъ не пожалѣлъ труда, чтобы обставить мысль этого сочиненія всѣми признаками серьезной учености и глубокомыслія. Обиліе фактовъ и историческихъ посылокъ производило самое внушающее впечатлѣніе на умъ читателя; нить безконечныхъ разсужденій извивалась и терялась въ цѣломъ лабиринтѣ отдѣловъ, главъ и параграфовъ. А, впрочемъ, ядро аргументаціи этого сочиненія сводилось къ слѣдующему: „Государство, такъ же, какъ и частное лицо, имѣетъ совѣсть. Оно представляетъ ассоціацію людей, составившуюся по взаимному соглашенію съ тѣмъ, чтобы доставить этимъ людямъ, жившимъ до этого изолированными другъ отъ друга, возможность жить, дѣйствовать и мыслить сообща. Молитва есть одно изъ отправленій этой совокупной жизни. Подобно тому, какъ государство имѣетъ свою армію, свои законы и свои налоги, оно должно имѣть и свое богослуженіе, и свои догматы. Оно лгало бы, оплачивая учителей, насаждающихъ въ молодыя души такія религіозныя ученія, которыя оно считаетъ ложными“. Если бы кто выступилъ съ подобными взглядами и подобными доводами въ Англіи нашихъ дней, то ни одинъ серьезный публицистъ не сталъ бы доказывать автору несостоятельность его взглядовъ и негодность его аргументаціи. Но пятьдесятъ лѣтъ тому назадъ было не то и противъ книги Гладстона счелъ нужнымъ выступить съ обстоятельнымъ опроверженіемъ такой крупный представитель вигизма, какъ Маколей. Тридцать одинъ годъ спустя самъ Гладстонъ опровергъ еще рѣшительнѣе свою книгу на практикѣ, — церковною реформой въ Ирландіи.

Въ 1841 г. консерваторы торжествовали побѣду. Сэръ Робертъ Пяль снова сталъ во главѣ кабинета, въ который вошелъ и Гладстонъ сначала въ качествѣ вице-президента, потомъ — президента бюро торговли, а позднѣе въ должности министра колоній. Вступая, такимъ образомъ, снова въ составъ торійскаго правительства, Гладстонъ былъ далекъ отъ мысли, что этотъ эпизодъ его публичной дѣятельности сдѣлается для него своего рода дорогою въ Дамаскъ и что именно его руками и руками Пиля будетъ опрокинутъ одинъ изъ краеугольныхъ камней старой торійской программы. Пятилѣтній періодъ, въ продолженіе котораго министерство Пиля на этотъ разъ оставалось во главѣ управленія, былъ одною изъ самыхъ бурныхъ эпохъ въ новѣйшей исторіи Англіи; то были годы знаменитой борьбы за отмѣну хлѣбныхъ законовъ. Въ этой борьбѣ помѣрились силами оба правящіе класса Англіи, соперничавшіе другъ съ другомъ при равныхъ приблизительно условіяхъ, — аристократія, опиравшаяся на землевладѣніе, и буржуазія, могущество которой имѣло своимъ источникомъ промышленность и торговлю. Хлѣбныя пошлины, ограждавшія интересы землевладѣнія, уже по этому одному не могли быть сочувственны буржуазіи; тутъ дѣло было не въ одномъ соперничествѣ изъ-за политическаго могущества; въ подкладкѣ спора лежали матеріальные интересы. Дороговизна хлѣба по необходимости влекла за собою и болѣе высокую заработную плату, а это ставило англійскую промышленность въ невыгодныя условія конкурренціи на всемірномъ рынкѣ. Кромѣ того, соціальный вопросъ этотъ былъ тѣсно связанъ съ вопросомъ о протекціонизмѣ и свободной торговлѣ вообще, а англійская буржуазія, по крайней мѣрѣ, наиболѣе развитая и вліятельная ея часть, была настолько дальновидна, что не отождествляла своихъ классовыхъ интересовъ съ. Данаевыми дарами протекціонизма и понимала, что за подобное искусственное поощреніе, оказываемое той или другой отрасли промышленности, въ концѣ-концовъ, расплачиваются интересы промышленности, взятой въ ея цѣломъ. Такимъ образомъ, становясь подъ знамя фритредерства, англійская буржуазія руководилась лишь собственнымъ классовымъ интересомъ, хорошо понятымъ. Извѣстно, до какихъ, болѣе чѣмъ сомнительныхъ, выводовъ дошла такъ называемая манчестерская школа, когда вздумала обобщить это начало и превратить его въ универсальное средство, обезпечивающее правильность всѣхъ отправленій экономической жизни. Но въ вопросѣ объ отмѣнѣ хлѣбныхъ законовъ интересъ промышленнаго класса въ значительной степени совпадалъ съ интересами всей массы населенія. Агитацію свою среди массы населенія фритредеры повели съ тѣмъ практическимъ смысломъ, съ тою неутомимою энергіей и выдержкой, которыя привиты англичанамъ всей ихъ исторіей и которыя они вносятъ во всякое предпринимаемое ими дѣло. Побѣда, оставшаяся въ этой битвѣ за началомъ свободной торговли, была, безъ сомнѣнія, подготовлена этою агитаціей, въ которой принималъ участіе весь цвѣтъ либеральной партіи, а, между тѣмъ, — странное дѣло! — въ парламентѣ билль объ отмѣнѣ хлѣбныхъ законовъ былъ проведенъ не либералами, которые на этотъ разъ составляли въ парламентѣ меньшинство, а торійскимъ министерствомъ, при господствѣ торійскаго большинства.

Вначалѣ министерство Пиля самымъ рѣшительнымъ образомъ заняло въ этомъ вопросѣ то положеніе, которое ему и подобало занять по всѣмъ традиціямъ торизма. Оно стало на сторону землевладѣльческихъ интересовъ и покровительственной политики вообще. Изобрѣтенная Пилемъ „подвижная лѣстница“ таможенныхъ пошлинъ, ревностнымъ сторонникомъ которой былъ и Гладстонъ, была цѣликомъ приспособлена къ тому, чтобы обогащать землевладѣльцевъ. Между тѣмъ, движеніе въ странѣ все росло и росло. Можно было предвидѣть, что выборы въ слѣдующій парламентъ произойдутъ при кликахъ: „дайте намъ дешеваго хлѣба!“ — и дадутъ результатъ не въ пользу консерваторовъ. Сама молодая королева при появленіи своемъ въ театрѣ была встрѣчена враждебными демонстраціями. Въ виду всѣхъ этихъ признаковъ, упорство торійскаго большинства въ палатѣ общинъ начинаетъ слабѣть. Ряды сторонниковъ министерства мало-по-малу рѣдѣютъ; само министерство, очевидно, поколеблено въ своихъ протекціонистскихъ воззрѣніяхъ; въ бюджетѣ, внесенномъ имъ на обсужденіе палаты, и въ составленіи котораго, какъ всѣ знали, Гладстонъ принималъ дѣятельное участіе, были понижены пошлины на 700 статей изъ общаго числа 1,200 статей, подлежавшихъ таможенному обложенію. Наконецъ, при открытіи парламентской сессіи 1846 г. тронная рѣчь королевы торжественно возвѣстила о намѣреніи правительства покончить съ хлѣбными законами. Было давно пора. Картофель въ этотъ годъ уродился плохо и странѣ грозилъ голодъ. Пиль и Гладстонъ сознали, такимъ образомъ, всенародно, что ошибались, и что опытъ послѣднихъ лѣтъ, въ связи съ указаніями внѣпарламентскаго общественнаго мнѣнія, заставилъ ихъ измѣнить свой прежній взглядъ на дѣло.

Вслѣдъ за отмѣною хлѣбныхъ законовъ министерство Пиля пало. Камнемъ преткновенія для этого министерства, только что было упрочившаго себѣ точку опоры въ общественномъ мнѣніи, послужилъ ирландскій вопросъ. Пиль и его сотоварищи сочли нужнымъ, въ виду снова обострявшагося недовольства въ Ирландіи, прибѣгнуть къ тому патентованному средству, которое англійская политика привыкла пускать въ ходъ при каждомъ новомъ приступѣ этой застарѣлой болѣзни, внѣдрившейся въ государственный организмъ Соединеннаго Королевства: въ парламентъ министерствомъ было внесено предложеніе о временной отмѣнѣ для Ирландіи нѣкоторыхъ конституціонныхъ гарантій. Собственно въ общественномъ мнѣніи, внѣ Ирландіи, такое предложеніе, по причинамъ, которыя будутъ пояснены ниже, не могло въ то время вызвать сколько нибудь энергическаго отпора. Но ирландскіе депутаты, чтобы подорвать мѣру, ненавистную имъ по весьма понятнымъ причинамъ, воспользовались положеніемъ партій въ средѣ самой палаты. Уступчивость Пиля въ дѣлѣ о хлѣбныхъ законахъ вызвала расколъ въ торійскомъ большинствѣ, часть котораго была сильно раздражена противъ министерства за его „измѣну“; съ этими-то недовольными элементами торизма ирландскіе депутаты и вступили въ коалицію, которая низвергла министерство.

Съ паденіемъ кабинета Пиля, Гладстонъ очутился не только „внѣ правительства“, какъ выражаются англичане, но и внѣ парламента, и въ теченіе нѣкотораго времени вынужденъ былъ держаться въ сторонѣ отъ активной политики. Дѣло въ томъ, что кандидатура его въ Ньюуаркскомъ округѣ, какъ припомнитъ читатель, имѣла самый непримиримый консервативный характеръ. Своимъ поведеніемъ въ дѣлѣ объ отмѣнѣ хлѣбныхъ законовъ онъ порвалъ связь съ непримиримыми торіями, а потому, естественнымъ образомъ, долженъ былъ лишиться на будущее время и поддержки ихъ, которой онъ до сихъ поръ былъ обязанъ своимъ успѣхомъ на выборахъ. Такимъ образомъ, въ теченіе почти всего 1846 г. доступъ въ палату общинъ былъ для него закрытъ, пока, наконецъ, Оксфордскій университетъ не рѣшился избрать бывшаго своего питомца представителемъ своимъ въ палатѣ (въ Англіи, какъ извѣстно, университеты пользуются правами особаго парламентскаго представительства). Вернувшись въ палату, Гладстонъ примкнулъ къ небольшой группѣ такъ называемыхъ „пилитовъ“, т. е. единомышленниковъ Пиля, которые стояли особнякомъ какъ отъ консерваторовъ, такъ и отъ либераловъ, хотя и не отказывали послѣднимъ въ своей поддержкѣ по нѣкоторымъ частнымъ вопросамъ.

Въ 1851 г. Гладстонъ совсѣмъ исчезаетъ изъ палаты общинъ, покидаетъ Англію и ѣдетъ въ Неаполь. Послѣ двадцатилѣтней напряженной дѣятельности желаніе отдохнуть и освѣжиться среди новой обстановки было какъ нельзя болѣе естественно, а гдѣ же и отдохнуть, какъ не въ земномъ раю, про который итальянцы сложили поговорку: „увидѣть Неаполь и потомъ умереть“? Но, увы! то, что Гладстонъ увидѣлъ въ этомъ раю; скорѣе походило на дантовскую преисподнюю.

Въ началѣ пятидесятыхъ годовъ клерикальная реакція въ королевствѣ Обѣихъ Сицилій была въ полномъ разгарѣ. Гарантіи, обѣщанныя правительствомъ короля Фердинанда въ 1848 г., были фактически упразднены. Все, что выкдзыва’по малѣйшее поползновеніе къ оппозиціи, отправлялось въ тюрьмы или въ изгнаніе. Число жертвъ, томившихся въ заточеніи, доходило до 20,000; повсюду воздвигались эшафоты и въ одномъ Неаполѣ было казнено нѣсколько сотъ человѣкъ. Хотя Гладстонъ въ эти годы и самъ далеко еще не вполнѣ отчалилъ отъ консервативнаго берега, все-таки, разстояніе между привычками, понятіями и нравами англійскаго консерватизма и неаполитанскою реакціей было слишкомъ велико, контрастъ слишкомъ рѣзокъ, чтобы не вызвать въ недавнемъ крайнемъ торіи и теперешнемъ единомышленникѣ Пиля сильнаго и тягостнаго ощущенія. Картины общественной дѣйствительности, окружавшей его, заслонили для Гладстона лазурь неаполитанскаго неба и красоты Неаполитанскаго залива, отнявъ у него всякую охоту развлекаться обычными времяпровожденіями туристовъ. Но, какъ натура дѣятельная, онъ не могъ довольствоваться ролью праздно сочувствующаго и праздно негодующаго зрителя. И вотъ онъ принимается за работу. Съ тою же дѣловитостью и обстоятельностью, къ которой пріучила его общественная дѣятельность на родинѣ, онъ начинаетъ изучать положеніе дѣлъ въ Неаполѣ. Онъ собираетъ отовсюду матеріалы, проникаетъ въ тюрьмы, бесѣдуетъ съ заточенными, просматриваетъ подлинные документы процессовъ и знакомится съ порядками неаполитанскаго судопроизводства. Результатомъ этихъ изслѣдованій былъ знаменитый памфлетъ, озаглавленный. Письма къ лорду Эбердину. Тонъ этихъ писемъ простъ и чуждъ всякихъ притязаній на эффектъ. Лишь изрѣдка, какъ бы противъ воли автора, прорывается нота негодованія, вообще же онъ болѣе предоставляетъ говорить фактамъ, которые и сами по себѣ достаточно краснорѣчивы. „Разсчитываютъ, мой дорогой лордъ, — пишетъ Гладстонъ въ одномъ изъ этихъ писемъ, — что неаполитанская палата депутатовъ въ полномъ своемъ составѣ должна была имѣть 164 члена, представляющихъ 167,000 избирателей. Изъ этого числа 140 депутатовъ явилось въ Неаполь для исполненія обязанностей, возложенныхъ на нихъ избраніемъ. И что же? Изъ явившихся депутатовъ 76, т.-е. абсолютное большинство, подверглись, либо заточенію, либо изгнанію, не считая многихъ другихъ, которые были лишены депутатскаго званія“. Участь, о которой говорить Гладстонъ, постигала всѣхъ тѣхъ представителей, которые позволяли себѣ говорить въ неаполитанской палатѣ противъ правительственныхъ предложеній. Далѣе слѣдуетъ описаніе ужасныхъ тюремъ, видѣнныхъ авторомъ. Судебные порядки въ королевствѣ Обѣихъ Сицилій сводились на пустую формальность. Одно обвиненіе пользовалось полною свободой; относительно же защиты примѣнялось правило, изобрѣтенное еще инквизиціей и гласившее, что невинность въ защитѣ не нуждается. Судьи, подъ опасеніемъ лишиться своего мѣста, должны были произносить обвинительные приговоры; оправдательные вердикты, если они и случались, не приводились въ исполненіе и за нихъ только судьямъ приходилось расплачиваться. „Въ Реджіо, — пишетъ Гладстонъ, — нѣсколько подсудимыхъ были оправданы. Тотчасъ же на судей обрушилось возмездіе: весь составъ суда былъ уволенъ“. Особенно поразило Гладстона заточеніе такого человѣка, какъ Поэріо. Этотъ патріотъ, бывшій министръ, былъ схваченъ по доносу уголовнаго преступника. Гладстонъ посѣтилъ Поэріо въ тюрьмѣ, ознакомился съ документами его процесса и впечатлѣніе, вынесенное изъ всего этого, выразилъ въ слѣдующихъ строкахъ: „По внимательномъ разсмотрѣніи дѣла, я долженъ сказать, что обвинительный приговоръ надъ такимъ человѣкомъ столь сообразенъ съ законами истины, справедливости, приличія и національнаго здраваго смысла или, вѣрнѣе, представляетъ такое вопіющее нарушеніе всѣхъ этихъ законовъ, какъ если бы у насъ, въ Англіи, подобный же приговоръ былъ произнесенъ надъ кѣмъ нибудь изъ нашихъ наиболѣе знаменитыхъ государственныхъ людей, напримѣръ, надъ лордомъ Джономъ Росселемъ, лордомъ Лендедоуномъ, Джемсомъ Грекомъ или вами, милордъ“.