Гребенцы

Гребенцы Откуда пришли гребенские казаки. — Когда и где поселились за Тереком. — С какого времени начали служить русским царям.

Опальные: Русские писатели открывают Кавказ. Антология: В 3 т. Т. 2

Ставрополь: Изд-во СГУ, 2011.

Говорить о важности и значении географии в исторических исследованиях русской старины совершенно излишне. География часто выясняет недомолвки летописей, особенно в тех случаях, когда место исторического события недостаточно определено. В данном вопросе: откуда пришли на Северный Кавказ гребенские казаки? — находим в книге «Большому чертежу» следующие указания, которыми, полагаем, исследователь казачьей старины не может пренебрегать, хотя бы потому, что они никем еще не были затронуты1.

«А ниже Каменной речки, Каменка впадала в Донец верст с 5.

А ниже Каменки Лихой колодез пал в Донец под Гребенными горами; берегом ехать верст с 40, а прямо степью верст с 10.

А меж Лихого колодезя и Гребенных гор на Донце перелаз Татарский на Русь.

А ниже Гребенных гор Кундрючъя речка впала в Донец с Крымской стороны верст с 60.

А от устья Кундрючья до устья реки Донца в Большой Дон верст 10. — И далее:

А ниже Дядина колодезя с ногайской стороны пала в Донец река Белая Калите а.

А против Калитвы с Крымской стороны на Донце Гребенные горы.

А ниже Калитвы на Донце Сокольи горы с ногайской стороны. От Калитвы до Сокольих гор верст с 15.

А у Сокольих гор с Белгорода станичники кладут доездные памяти.

А ниже Сокольих гор пала в Донец река Быстрая; от Сокольих гор версты с 4.

А от Быстрой до Раздоров, где Донец впал в Большой Дон, верст с 40».

Отсюда делаем следующие выводы: а) что в начале XVI века от устья Донца и вверх по его течению на расстоянии более 100 верст жили донские казаки и, вероятно, жили там со времен Дмитрия Донского; б) что жившие тогда у Гребенских гор казаки поднесли Дмитрию Донскому известную икону и в) что оттуда во второй половине XVI века вышли казаки на Северный Кавказ. Выводы наши находят еще основание и в следующих соображениях.

До конца XVI века, а по другим, даже до 1622 года, главный стан донских казаков был при впадении Донца в Дон, в городке Раздоры. Быть может, первоначально городок этот назывался Гребни и только впоследствии получил новое, характерное название по случаю происходивших частых несогласий и раздоров между верховыми и низовыми казаками, что и было, вероятно, главною причиною удаления из войск атаманов Ермака и Андрея с их единомышленниками на другие окраины2.

Рязанский митрополит Стефан в сказании о Гребневской иконе Божией Матери говорит, что великому князю Дмитрию Иоанновичу икону эту поднесли казаки «городка Гребни, иже на усть Чира реки глаголема». В этом сказании мы видим или географическую неточность, или историческую недомолвку, тем более возможную и извинительную, что митрополит писал сказание в 1712 году, то есть писал о событии, бывшем за 332 года раньше. Известно, что река Чир впадает в Дон выше Донца верст на 200; следовательно, или казаки поднесли икону Дмитрию Донскому в Раздорах, которые в XIV веке назывались Гребни, или же они с иконою выехали на встречу великому князю к устью Чира, которое действительно ближе к Куликовскому полю. В обоих случаях сказание доказывает, что во время Дмитрия Донского казаки уже жили на Дону и должны были называться по месту жительства донскими.

Все это только подтверждает и, так сказать, бесповоротно закрепляет мнения Татищева, Карамзина, Соловьева, Броневского, Краснова и других, что гребенские казаки произошли от донских. Так думали и сами гребенцы до последнего времени, пока один из новейших исследователей старины терских казаков господин Попко не вздумал пересадить их родословное дерево с берегов Дона в никогда не существовавшую волость Червленого яра Рязанского княжества. Автор в своем неблаговолении к донцам идет дальше и говорит: «Совершенно произвольно говорят некоторые систематики, что Донское войско есть метрополия, из которой вышли казачьи колонии на другие реки»3.

В юбилейном сочинении, каким действительно и есть исторический очерк о терских казаках, с стародавних времен позволительна иногда бывает известная доля тенденциозности, лишь бы только она явно не противоречила признанным уже историей фактам. В данном же случае произвольное и в первый еще раз высказанное автором очерка мнение о происхождении гребенских казаков положительно опровергается историей Рязанского княжества. Она говорит: во-первых, что после смерти Олега Рязанское княжество, хотя и сохраняло некоторую самостоятельность, но уже отношения его к Москве выражали постепенную подчиненность, что продолжалось около 100 лет при наследниках Олега, а при Василии Васильевиче Темном с 1425 по 1433 год Рязанская область управлялась уже московскими наместниками.

2) В 1517 году последний из князей рязанский Иоанн Иоаннович, приглашенный в Москву великим князем Василием Иоанновичем, был заключен под стражу, а княжество его окончательно подчинено Москве.

3) В наказе послу Третьяку Губану упоминается о том, что в 1521 году все земли от Азова вверх по Дону до переволоку и до устья Медведицы, следовательно, выше устья Чира, были пусты и принадлежали частью азовцам, а частью татарам. Значит, донские казаки жили тогда не на земле рязанских князей. И, наконец:

4) В Червленом яру при устье реки Большой Вороны в Хопер никогда никаких казаков не было. Следует припомнить, что в XIV веке вся часть Задонских степей от устья Воронежа по Хопер и устье Вороны была известна под названием Червленого яра. Татары, разрушив в тех местах господство половцев, сами не кочевали там, и потому вся степь была открыта для русской колонизации, которая была уже настолько значительна, что в XIV веке вышел спор между рязанским и сарайским епископами, кому в церковном отношении ведать тамошних христиан? По этому поводу в 1353 году митрополит Феогност послал на Червленый яр грамоту, начинающуюся следующими словами: «Благословение Феогноста митрополита всея Руси к детям моим к баскакам, к сотникам и к попам и ко всем христианам Червленого яру и ко всем городам на Великую Ворону4». Если бы в то время на Червленом яру были казаки, то митрополит не преминул бы и им послать благословение, но их там не было даже и в XVI столетии, как это сейчас увидим.

С половины XIV века по Вороне и Хопру заведены были первые скрытые караулы, наблюдающие за движением татар, впоследствии, как известно, образовавшиеся в довольно правильные пограничные военные поселения. Никаких исторических указаний не осталось, чтобы при устье Вороны в Хопер, где ныне Борисоглебск, существовало тогда какое-либо поселение. Несомненно однако же, что этот пункт рано обратил на себя внимание правительства. Лес, остатки которого доныне сохранились в этой местности, постоянно с XVI века был местом самой важной в этом крае сторожи. Здесь ставились станичные головы с своими товарищами, и с ними мценская и мокшанская мордва да шацкие казаки, всего по 70 человек с головою5.

Ясно, что гребенские казаки не происходят от рязанских, никогда не обитавших в районе, известном истории под названием Червленого яра. Они происходят от донских казаков, живших в XIV веке между реками Донцом и Калитвою у Гребенных гор. Горы эти представляют многочисленные гряды каменных пород, покрытых толстым крепким известняком6. Следовательно, они хотя и пигмеи сравнительно с Кавказскими горами, вблизи которых казаки поселились с атаманом Андреем, тем не менее могли им дать повод к удержанию за собою название гребенских казаков, как бы в воспоминание оставленных ими Гребенных гор; или, быть может, этим названием они желали окончательно порвать связь с донскими казаками, с которыми, как увидим ниже, до 1620 года они действительно не имели никаких сношений.

Дополнив, таким образом, географически исторические сведения о происхождении гребенских казаков от донских (чего, впрочем, до последнего времени никто не оспаривал), переходим к вопросу — когда именно атаман Андрей с тремястами казаками оставил Гребенные горы и двинулся на Северный Кавказ с тем, чтобы здесь поселиться и основать новую, совершенно самостоятельную казачью колонию? История о том положительно не говорит и понятно почему, — история того времени едва успевала заносить на свои страницы более важные события, то мирные, то кровавые, терзавшие Россию с начала царствования Иоанна Грозного и до избрания на престол юного Михаила Федоровича, в сравнении с которыми «раздорские» несогласия в главном стане донских казаков и их последствия имели ничтожное значение; да едва ли и были известны нашим летописцам. Самое, наконец, Донское войско в те смутные времена едва ли могло придавать существенные значение удалению «раздорников» из своей вольной общины, хотя не устроенной еще, но уже крепкой числительностью. История только впоследствии удаление из Донского войска атаманов Ермака и Андрея с своими единомышленниками приурочивает к одному времени и приписывает возникшему между ними (должно быть, еще в Раздорах; несогласию.

Время отправления атамана Ермака к именитым Строгановым с дружиною в 540 человек тоже не выяснено с хронологичною точностью. Карамзин, основываясь на Строгоновской летописи, говорит, что Строгановы, приглашая к себе Ермака со товарищи на Великую Пермь, послали ему дары и ласковую грамоту 6 апреля 1579 года; что Ермак прибыл к ним 21 июня 1582 года; а 22 июля уже разбил наголову Вогульского мурзу Бегулия; но в верности этого показания сам Карамзин сомневается и в примечании № 689 говорит: «Если принять за основание хронологию царских грамот, то Ермак отплыл в Сибирь осенью 1582 года, послал весть в Москву в 1583 году, а Волховский пришел к нему в 1584 году».

В хронологическом отношении, нам кажется, следует отдать предпочтение царским грамотам, так как Строгой овские летописи могли быть составлены не своевременно, а спустя немалое время совершившихся фактов, так сказать, с памяти. Иначе, чем объяснить хронологическую разницу в 3 года? Если уже летописец с точностью не определил времени отбытия в Сибирь такого исторического лица, каким был Ермак, то о выходе из того Донского войска Андрея, предводителя другой, не столь значительной партии, он мог и ничего не знать. Поэтому позволительно допустить, что и Андрей оставил Гребенные горы не раньше 1582 года.

Раз не согласившись с Ермаком на предложение Строгановых, Андрей едва ли мог следовать за ним по Волге и Каме; но с места должен был повернуть сухим путем, чрез Маныч, Куму и Терек в ущелья Кавказских гор. На след такого направления указывают в Ногайских степях до сих пор существующие так называемые Андреевы холмы, по-нагайски Андрей-Тюбе. Правда, с Кумы он мог повернуть к морю, но для того в обширных и дремучих тогда прикумских лесах ему пришлось бы строить большие суда, ставить их на колеса и тащить к морю, как это и в конце XVII столетия делывали еще беглые донские раскольники-казаки и потом уже, попытав счастья в морских разбоях, отправиться в кавказские Гребни. Но гребенцам, по-видимому, решившимся вести более мирный образ жизни, такая мысль едва ли могла прийти в голову. По крайней мере, история нигде не упоминает, чтобы гребенские казаки промышляли разбоем на Каспийском море.

Первобытное казачество, группируясь в общины, всегда набирало базисами своей деятельности большие судоходные реки, как Днепр, Дон, Волга, Яик, даже Терек, дававшие им возможность действовать на воде и на суше. Такая остроумная локализация предоставляла в распоряжение казаков наступательные и оборонительные средства, которыми они, смотря по надобности, превосходно пользовались. Чрезвычайно интересный поэтому вопрос: почему гребенские казаки под предводительством Андрея отступили от общего казачьего правила и не только не остались на Тереке, но пошли дальше и предпочли для жительства ничтожную сравнительно горную речонку?

Ничего подобного, что было на Дону, поселившаяся в ущелье кавказских гор фракция донских казаков не нашла. Иная, величественно дикая природа, люди иной культуры, другого языка — словом, новая житейская обстановка, среди которой очутились Гребенцы, — все это в совокупности не могло не отразиться на их мировоззрении, бытовой обстановке и экономической деятельности.

Следить за переселенцами, чтобы знать, где осядут, и в наше время чрезвычайно трудно и не всегда возможно. Отыскивая привольных земель, народ и ныне стремится все вперед и дальше, не зная, где их найдет, если у него нет бывалых вожатых. Так было и в XVI веке. Вот почему и трудно теперь указать местность, на которой поселились первые гребенские казаки по приходе на Северный Кавказ. Есть, правда, ответ и на этот вопрос, но он еще не очищен историческою критикою.

Болтин, а за ним Дебу, Броневский и другие говорят, что атаман Андрей привел 300 казаков в кумыцкие владения, и там, в ущелье горы на берегах реки Акташе, в запустелом городке, обнесенном каменною стеною, основал поселение и назвал его по своему имени Андреевским; и что поселение это до сих пор существует под названием Эндери7. А энциклопедист Толль утверждает, что андреевские кумыки ведут свой род от Андрея, атамана гребенских казаков8. В 1654 году в Андреевской деревне действительно жил мурза Солтан Махмутов и давал аманатов в Терки9. Татищев тоже говорит, что запустелый город на Сулаке, называемый «Андреев», был каменный, шириною не более 156 саженей, стены толстые и высокие из огромных больших камней, и имел одни ворота, и что город получил название от донских казаков, ушедших во время взятия Астрахани от атамана Андрея Шадры10. Но Татищев, относя бегство казаков от атамана Андрея Шадры ко времени взятия Астрахани (1554 год), не делает никакого указания на источник этого события. Позволительно допустить, что бегство донских казаков в Гребни случилось позже, и что они бежали не от атамана Андрея Шадры, а вместе с ним, и основали поселение не в Андреевской деревне, тогда уже занятой кумыками, а в другом городке, потому что доныне в Гребенском войске существует станица Щедринская, сохранившая название от первого своего атамана Шадры.

Что это был за опустелый городок, обнесенный каменною стеною, и почему андреевские кумыки считают себя потомками гребенского атамана Андрея? — вот исторические вопросы, на которые позволим себе ответить, впрочем, историческими только догадками, так как в обоих случаях положительных доказательств нет и едва ли можно их когда-либо и где-нибудь отыскать.

Следить за развитием исторической жизни вольного казачества в эпоху появления его на русской земле нет данных. Известно только, что оно с самого начала принимало в свои общины всех, так сказать, «добровольцев», не обращая внимания на их народность и даже на религию; главный же контингент казаков был, конечно, из великороссов и малороссиян. В Запорожском, например, войске были молдоване, сербы, арнауты, поляки, ногаи; в Донском были греки и татары. В одно и то же время даже случалось, что у донских казаков был атаманом Сары-Азман, а у азовских (турецких) — русский Степан Ложнак11. Аналогично поэтому допустить, что и у гребенских казаков при переселении их за Терек могло быть несколько кумыков, которые сманили их на свою родину, в ущелья Кавказских гор. Быть может, и сам атаман их был кумык. Была же, думаем, какая-нибудь другая цель у атамана Андрея, поважнее ссоры его с Ермаком. Иначе, чем объяснить, что он оставил берега Донца, Дона, Терека, привольные для казачьих промыслов, и привел своих сподвижников в неприглядные и сравнительно бедные естественными дарами природы Гребни? Чем объяснить, что атаман Андрей с своей немногочисленною дружиною прошел свободно до самого опустелого городка (то есть около 300 верст), не быв остановлен бродячими и оседлыми за Тереком кумыками и чеченцами? Такое мирное шествие русских удальцев, очевидно, было невозможным, если бы у них между затеречными племенами не было кунаков, то есть знакомых и приятелей. Этим условием мы и объясняем то известное истории обстоятельство, что гребенские казаки сразу стали к туземцам не только в мирные, но даже в родственные отношения, вступая в браки с их дочерьми. До сих пор старые казаки Червленой и других станиц не позабыли своих праотеческих фамилий и ведут свою родословную от чеченцев из фамилии Биллетоевской, Варандоевской, Ахшпатоевской, Гуноевской. И теперь еще они ведут куначество с чеченцами12. Впоследствии гребенцы стали даже помогать чеченцам в разбоях и, в свою очередь, были защищаемы ими от собственных врагов. Во всяком случае, этим доказывается, что гребенцы пришли в Гребни одинокими, а не с женами и детьми, как переселяет их автор «Терских казаков с стародавних времен».

Что же касается запустелого городка на берегу Акташе, занятого гребенскими казаками, то там еще в 30-х годах нынешнего столетия «на старых кладбищах в земле попадались серебряные кресты, доказывающие, что здесь когда-то жили христиане»13. Не был ли это один из городков ясских и черкасских, каких в XIV веке было несколько на пути из Руси в Закавказье, или даже известный убиением святого Михаила Терского город Дидяков или Титяков, в котором тогда проживало много русских и армян? Впрочем, это только историческая догадка.

Говорят, что Андрей назвал этот городок по своему имени Эндери, но господин Берже объясняет, что эндери, или, правильнее, индри, на кумыцком наречии вообще называется место, где молотят хлеб, — гумно, ток14. Словом, достоверных сведений нет, чтобы гребенские казаки по переходе в Гребни заняли этот городок, вернее всего, находящиеся в числе 300 казаков кумыки, оставшись в нем, сделались родоначальниками нынешних андреевских кумыков, а русские казаки поселились особо в других городках и, вероятно, там, где в 1628 году нашли их минералоги Фич и Герольд. Что заставило гребенцов переселиться отсюда около 1685 года ближе к Тереку, — неизвестно.

Ригельман со слов старожилов-гребенцов говорит15, что они жили за Тереком на правой его стороне в самой Кабарде и в части кумыцкого владения, в Гребнях, в урочищах: Голого Гребня, в ущелье Павловом при гребне и в ущелье Кашлаковском при Лимоновом дубе; когда же впоследствии их число умножилось бежавшими с Дона и Кумы казаками-раскольниками, то гребенские казаки жили еще двумя деревнями, а именно: одна в Большой Кабарде при устье реки Газы, впадающей в реку Урюф (а ныне река Урух) и называлась Кажаровцы (а ныне в том месте аул Караджав), а другая в Малой Кабарде, в самом ущелье Татар-Туповам, ниже впадения в Терек реки Акс. Татар-Туп, в переводе «татарский стан», это остатки старинного города, лежащего на левом берегу реки Терека в 7 верстах ниже устья реки Камбилеевки, как определяет и Берже в своей брошюре «Чечня и чеченцы», или так называемый Минарет, что около станции Эльхотово Ростово-Владикавказской железной дороги.

Две эти деревни Кажаровцы и Татар-Туп, как позже занятые донскими выходцами, были слишком удалены от Аксаевского владения, между правым берегом Терека и левым Аксая, до устья этой речки и до местечка того же названия, где обитали гребенцы16. Здесь они жили тремя городками: Курдюков, Гладков и Щадрин, так названных по фамилиям своих осадчиков. Впоследствии же казаки, вероятно, жившие в Кажаровцах и Татар-Тупе, приселились к ним, основав еще два городка: Новогладкий и Червленый.

Переходим к третьему вопросу: с какого времени гребенские казаки начали служить русским царям?

Вопрос этот, недавно поставленный автором исторического очерка «Терские казаки с стародавних времен» на спорную почву, представляет однако же несравненно менее труда для положительного разрешения, так как отечественные археографические акты дают нам к тому много неопровержимых оснований. Но чтобы ими более широко воспользоваться, необходимо затронуть историю «вольных» терских казаков, чем мы и воспользуемся.

Мы приняли выше за установленный историею факт, что гребенские казаки пришли на Кавказ не раньше 1582 года в числе около 300 человек и поселились в Гребнях между кумыками. После того история надолго теряет их из виду. Небольшое число казаков, при том же сухопутных, не решалось на морские промыслы и поэтому на первых порах едва ли было известно московскому правительству, которому в последние годы царствования Иоанна Грозного, правду сказать, было не до них. Да в то время о раскольниках не было еще и речи, так как начало исправлению церковных богослужебных книг положено было первым российским патриархом Иовом только в 1589 году.

«В 1594 году, весною, — говорит автор исторического обзора „Терские казаки с стародавних времен“ на странице 35, — воевода Хворостинин привел свой отряд на Терек, наскоро возобновил знакомый нам город (?) и выступил на реку Кой су, которую мы зовем теперь Сулаком. К его отряду примкнули гребенские казаки в числе 1000 человек, а на оставшихся в домах возложено было охранение города с небольшой оставленной в нем станицей (командой) стрельцов и с залишними войсковыми животами» (?). Делая ссылку на историю Соловьева, том VII, главы 3-ю и 4-ю, и на «Акты исторические» Археологической комиссии, том I, № 230, автор дает реляцию о походе Хворостинина с такими подробностями, какие могли быть известны только очевидцу, и заканчивает словами: «Гребенских казаков вернулось домой не более трехсот человек».

Ссылка, однако же, не только не подтверждает, но, напротив, изобличает в тенденциозности красноречивую реляцию автора. Соловьев, например (том VII, глава 4, стр. 386), говорит, что «в 1591 году (а не в 1594 году, как пишет автор) астраханскому воеводе17 велено было для похода на Шевкала собрать 1000 человек волжских казаков и 500 яицких и дать им по осьмине муки человеку, да 10 человекам четверть круп и толокна, или и больше, смотря по времени, сколько они останутся в Астрахани; конным дать по четверти овса человеку; если же они станут просить денег, то дать им по полтине на человека». А в главе 3-й того же тома на странице 369 читаем: «Московский воевода князь Хворостинин действительно вошел в землю Шевкалову и взял Тарки, но понапрасну дожидался полков Кахетинских; вместо их явились неприятели — разные горские народцы; Хворостинин принужден был разорить Тарки и выступить оттуда; но он возвратился на Терек с немногими людьми: 3000 человек было у них истреблено горцами. Было ясно, что Московское государство в конце XVI века еще не могло поддерживать таких отдаленных владений; но Феодор уже принял титул государя земли Иверской грузинских царей и Кабардинской земли черкасских и горских князей». Ясно, что Соловьев не говорит о том, чтобы гребенские казаки участвовали в походе Хворостинина на Шамхала Тарковского. В «Новой летописи» о том же походе сказано: «в 102 году (1594) царь и великий князь Федор Иванович послал на Терек воевод своих князя Андрея Ивановича Хворостинина со товарищи со многою ратью, а сперва велел им идти на Шевкальскую землю и тамо поставиша град Койсу, а другой в Тарках и на Койсе град поставиша и сяде в нем с ратными людьми воевода князь Володимер Тимофеевич Долгорукий, в Тарках же града поставити не дали, пришед многие люди шевкальские, кумыцкие и черкасы и учинили бой, и на том бою государевых побили; тогда убили Ивана Васильевича Измайлова, да Ивана Петрова Федорова и иных многих дворян и голов стрелецких, ратных же людей на том бою побили яко три тысящи, сами же воеводы с оставшимися людьми утекоше»18. Ни единым словом не упоминает о гребенских казаках и исторический акт Археологической комиссии № 230, на который ссылается господин Попко. Но автор там же говорит, что «Шамхал с тарковцами, кумыками и ногаями встретил русских на реке Койсу, но не удержал переправы и отступил к Таркам». Этими словами автор дает повод подозревать гребенцов, что и они были в числе кумыков, среди которых поселились, следовательно, были не на русской стороне…

Задавшись целью воспеть свыше трехсотлетнюю службу гребенцов под русским знаменем на берегах Каспия, тот же автор командирским обычаем наряжает гребенских (а кстати, в первый раз) и терских казаков в поход на Шамхала Тарковского в 1604 году, предпринятый под начальством воевод Бутурлина и Плещеева, и опять имеет смелость сослаться на историю Соловьева, том VIII, главу 1. Между тем Соловьев на страницах 41 и 42 означенного тома в другой уже раз опровергает автора. Вот что он пишет: «Преждевременное вмешательство в дела Закавказья обошлось дорого Москве уже при Феодоре; еще дороже обошлось в царствование Бориса: уполномоченный Москвою хитрить, Александр, признавая себя слугою Бориса, сносился в то же время с сильным Аббасом Персидским и позволил сыну своему Константину принять магометанство, но и это не помогло: Аббас хотел совершенного подданства Кахетии и велел отступнику Константину убить отца и брата за преданность Москве. Преступление было совершено. С другой стороны, в Дагестане русские под начальством воевод Бутурлина и Плещеева вторично утвердились было в Тарках; но турки вытеснили их отсюда, а кумыки перерезали при отступлении после отчаянного сопротивления: 7000 русских пало вместе с воеводами и владычество Москвы исчезло в этой стране». Почти то же самое говорит и Карамзин в томе X, главе I.

«Новая же летопись» (см. тот же «Временник», глава 87) со следующими подробностями описывает поход Бутурлина в Шевкальскую землю.

«Прислаша к царю Борису грузинцы, просящие от него помощи на горских черкасе, что им стало от них великое утеснение. Царь же Борис по прошению их посла воевод своих окольничаго Ивана Михайловича Бутурлина, да Осипа Плещеева, да Ивана Осиповича Полева на три полка; а велел им поставити три града тамо в Шевкалах: един в Тарках, вторый в Таркалах, третий в Андреевской деревне. Они же шедше поставиша грады. Черкасы же послаша к Турскому царю, просяху от него помощи; он же приела к ним на помощь многое воинство; турки же пришедша осадиша грады и начата их добывати. Воеводы ж Иван Михайлович Бутурлин, призывая Бога в помощь, крепко бияшеся с ними и многих турков поби; турки же видяху крепость его, прислаша к нему рекущи: покинь землю нашу и идите куда хощете. Царь Борис даде ему тайно наказание, аще увидеть изнеможение свое, да отъидет прочь; но он много времени людям того не объявлял. Позна же изнеможение свое и чая граду от них взяту бытии, объяви тогда всем и нача с турки договариватися, еже ему со всеми отъити здраво, а град отдати им; они же присягоша на том по своей вере и тако выпустиша его со всеми людьми. Вышедшу же ему в степь, нападоша на него паки; воевода ж начав с ними битися; с воеводою ж был сын его млад леты и леп образом, сей нача прежде с ними битися, и бияшеся крепко, его ж погании видевшее, мнози нападоша на него и прежде всех убиен бысть от поганых. Бывшу ж бою велику, яко имаясь за руки сечахуся, но поганых бяше множество, русских же пред ними малое число, и все побиены быша от поганых, малых же взяша в плен, которые от ран изнемогаша; воеводу ж самого Ивана Бутурлина убиша, да с ним Осипа Плещеева с двема сыны с Богданом, да со Львом, да Ивана Полева, да письменных голов Калинника Зюзина, да Демида Черемисинова, да Ивана Исупова и иных многих, яко бытии всем побиенным числом боле седми тысящ, кроме людей боярских; изнемогших же от ран живых яша; воеводу князя Володимера Ивановича Бахтеярова, да Ивана сына Бутурлина Петра, да голову Афанасия Благова, да Смирного Маматова, иже прият их веру и потурчился. Оставший же князь Володимер Массальской с немногими людьми отъиде на Койсу, к запасом к Петру Гололовину, ждущему от них присылки себе; воеводою же на Койсе был князь Володимер Долгорукий. Видевшее же многих своих падение, а поганых многое число, убояшася, да не тая ж де и они постраждут; и град Койсу сожгоша огнем отъидоша на Терек; последи же князь Володимера Бахтеярова с товарищи взяша у турского царя в граде Кафе в темнице седящих. Царь же Борис князю Володимеру со товарищи даде многие дары и отпусти их паки на Терек, Смирнова же Маматова за отступление веры христианския повеле разными муками мучити, последи ж повеле его облияти нефтию и тако сожгоша».

Значит, гребенские и терские казаки не были в отряде Бутурлина, что, однако же, нисколько не помешало господину Попке в напыщенной реляции о Бутурлиновском походе сказать, что от страшного побоища при отступлении «спаслись немногие из конных детей боярских и гребенских казаков… Из последних остались также целы те, которые, сгорая нетерпением приехать скорее домой к своим мамукам, отпросились у воевод в начале похода и ускакали вперед». Автор такими подробностями, почерпнутыми им в области военного увлечения к своим героям, невольно оказал гребенцам медвежью услугу. Говоря, что гребенцы еще в начале похода отпросились у воевод и ускакали домой, он тем самым наводит на них подозрение, что они отпросились у воевод не потому, чтобы скорее увидеться с своими мамуками, а чтобы соединиться с вероломными кумыками и вместе с ними преследовать Бутурлина при его неудачном отступлении из Тарков. В сказании автора нет даже логики. Если гребенцы отпросились в начале похода у воевод, то ясно, что их не было ни при взятии Тарков, ни при отступлении Бутурлина. Невероятно и то, чтобы воеводы отпускали гребенцов в начале похода и тем сознательно уменьшили свои боевые силы. После такого обличения история вправе сказать, что гребенских казаков в отряде Бутурлина вовсе не было.

Бутков в своих неизданных материалах для новой истории Кавказа говорит, что гребенские казаки в 1607 году замешались было в смуты самозванцев; но это исторически неверно. Мнение наше в этом случае основывается на том, что в смутное время самозванцев терские казаки массами являются уже на театре междоусобных военных действий, между тем о гребенских казаках тогда ничего не было слышно.

В царской грамоте, посланной 26 мая 1607 года в Пермь Великую о присылке в Москву ратных людей, сказано: «Астраханские и терские изменники, воры и богоотступники, узнав свои затейные вины, нам добили челом и крест целовали». Что гребенские казаки не участвовали, еще яснее видно из грамоты ростовского митрополита Филарета от 12 июня того же года о молебствии по случаю победы боярина князя Голицына над приверженцами второго самозванца при реке Восме. Митрополит пишет: «От Каширы верст за 12, июня в 5 день, государевы воеводы и всякие ратные люди тех воров наголову побили, и их воеводский наряд, и набаты, и знамена, и коши всех поймали, и живых языков более 5000 взяли; а имали их и побивали на 30 верстах; а достальные их воры и лучшие их промышленники терские и яицкие, волжские, донские, путивльские и рыльские атаманы и казаки сели на боераке и город себе сделали, и его сии государевые бояре, и воеводы, и дворяне, и дети боярские, и ратные всякие люди к тому городку приступили и Божиею помощью тех воров взятием взяли». Ясно, что гребенские казаки в смуты самозванцев замешаны не были.

В первое двадцатипятилетие (1582—1607 годы) мы с гребенцами на страницах русской истории нигде не встречаемся. Какую важную роль играли в то время терские и другие казаки и до какой степени долго еще после того были никому не известны гребенцы, всего лучше можно видеть из того, что когда недовольные царем Шуйским бояре в 1610 году обратились к Сигизмунду III королю Польскому и вступили с ним в переговоры об избрании на царство сына его Владислава, то король в 18-м пункте грамоты своей ко всем московским чинам писал: «Казакам волжским, донским, яицким и терским быть или не быть, Государь определит общее с боярами и душевными людьми». На это со стороны России, при общем избрании Владислава на престол, дан был следующий ответ: «На Волге, на Дону, на Яике и на Тереке казакам быть или не быть, о том Государю Королевичу говорить с боярами и душевными людьми, когда он будет на царстве»19.

Приводя этот исторический документ, нельзя не обратить внимания на то, что в нем не упомянуты гребенские казаки. Можно полагать, и едва ли ошибочно, что 18-й пункт этого договора умалчивает о гребенцах потому, что они тогда жили в Кавказских горах, следовательно, за пределами России, и что поэтому ни Владислав, ни московские бояры и душевные люди не могли распоряжаться гребенскими казаками по своему усмотрению…

В крестоцеловальной записи казанцев, данной в январе 1611 года, и отписке вятчан к пермичам о непринятии царем второго самозванца сказано: «А казаков нам волжских и донских, и терских, и яицких, и астраханских стрельцов в город многих не пущать и их указов не слушать же». Гребенцы, значит, держались в стороне от театра кровавых событий в смутное время самозванцев, что, конечно, делало им честь…

Но что всего лучше доказывает неизвестность гребенцов вследствие их отчужденности и малочисленности, так это грамота Донского войска 17 мая 1617 года волжским, терским и яицким казакам с препровождением царских грамот20. Вот содержание этой грамоты: «Прислал нам Государь Самодержавный царь Михаил Феодорович всея Руси свои царские грамоты и жалованное слово, и жалованье денежное, и селитру, и сукно, и запас, и к вам на преславутную реку, тоже прислал жалованье многое, денежное, и сукно, и селитру, и запас, и мы к вам господа послали его царские грамоты ко всему войску, и в Астрахань, и к Заруцкому, и ко всем чинам Российского царства, и в Московские области, чтобы Господь Бог гнев свой отвратил и на милосердие переложил, чтобы покой и покойтину (тишину) есте восприяли, и в соединении были душами и сердцы своими, и ему Государю служили и прямили, а бездельникам не потакали; задняя забывайте, на передняя возвращайтеся и ожидайте от Государя будущих благ; а ведаете и сами Святого Бога писание: тысящи лет яко един день, а един день яко тысяща лет. А мы господа к вам много писали прежде сего о лубви, да от вас к нам ни единой строки нет, и мы и атаманов больших у вас не знаем, и господа наши на нас не дивитеся. А которые царские грамоты к вам посланы, и вы господа знаете, как их дослать в Астрахань, явно или тайно, либо кто не посмеет, ино дровеникам дайте, да к нам отпишите доподлинно. А послали есьмя к вам с теми грамотами вольного Третьяка Дмитрия сына Кудрявцева. А мы к вам о лубви челом бьем до лица земного, до общея нашей матери. А отпущен Третьяк с Дону мая в 17-й день». Грамота эта дает основания к следующим заключениям: если правительство Михаила Феодоровича обратилось к посредничеству Донского войска в своих сношениях с волжскими, терскими и яицкими казаками, то тем самым признавало его старейшим и сильнейшим, так сказать, митрополиею остальных казачьих войск, в чем донцам, как замечено выше, автор очерка «Терских казаков со стародавних времен» совершенно непроизвольно и неосновательно отказывает. Правительство, так поступая, очевидно, надеялось и не ошиблось в том, как оказалось впоследствии, что увещательное слово Донского войска повлияет на умы волжских, терских и яицких казаков и обратит их на путь легальной деятельности и верности царю и отечеству. Наконец, если правительство Михаила Феодоровича не прислало гребенским казакам ни грамоты, ни жалованья и даже Донское войско не сочло нужным обратиться к ним с увещательным словом, то, очевидно, потому что в 1617 году гребенцы не составляли еще войска. Это была небольшая фракция Донских казаков, порвавших всякую связь с прежними боевыми товарищами и даже с отечеством. Отсюда заключительный вывод, что старшинство, отданное Кизляро-Гребенскому полку с 1577 года приказом по военному ведомству 24 марта 1874 года, исторически неверно.