Уголки театрального мирка (Крестовская) — ДО

ИСА.

I.

— Вотъ что, милая барышня, вы слишкомъ, слишкомъ… гм!.. какъ бы вамъ это пояснить нагляднѣе… слишкомъ ужъ спокойны! понимаете? очень холодны! Въ васъ жизнь спитъ, вотъ все, чего вамъ недостаетъ. Еслибы вы были погорячѣе, гм!… какъ бы это сказать! ну, словомъ, еслибы въ вашей игрѣ проявлялось больше страстности, огня, вы бы имѣли гораздо больше успѣха… Вы подумайте, милая дѣточка, объ этомъ; вѣдь, право, жаль: еслибы не это ледяное спокойствіе, изъ васъ могла бы выработаться прекрасная актриса. Несомнѣнно, что у васъ есть способности, у васъ прекрасная читка, но на сценѣ читки мало, нужна игра, нужно побольше жизни и правды. Притомъ у васъ есть всѣ данныя для сцены, фигурка изящная, личико прелестное, вы прямое воплощеніе типа ingénue, тонкая, стройная, съ этою романическою, задумчивою головкой! Отчего вы не попросите заняться съ вами вашу маму? Это такая прекрасная, опытная артистка!

Иса задумчиво подняла на Кирсанова свои глаза.

— Видите ли что, сказала она съ разстановкой, — ея игра мнѣ не совсѣмъ понятна…

— Не понятна? — Кирсановъ невольно улыбнулся, — что же вамъ въ ней непонятно?

— Я не съумѣю вамъ объяснить что, но я думаю… я думаю, что она не настоящая артистка, и она ужасно любитъ всѣ эти французскія мелодрамы, а я не люблю…

— Да, конечно, у васъ, можетъ быть, на это дѣло свой взглядъ, но все же вамъ надо хорошенько заняться, а, главное, больше оживленія, веселья; для тѣхъ ролей, которыя вы играете, это самое главное…

— Но я, право, не знаю, какъ это надо сдѣлать; я вѣдь и въ жизни такая же, мнѣ никогда не бываетъ особенно весело, и это правда, что я ужасно… какъ это вы сейчасъ сказали… ужасно равнодушная… Но что же мнѣ дѣлать, если ужъ это въ моемъ характерѣ? Я часто думаю, что я, можетъ быть, сыграла бы лучше, еслибы мнѣ дали сыграть что нибудь изъ того, что мнѣ нравится. А то меня вѣчно заставляютъ прыгать по сценѣ и распѣвать… Я, право, этого не хочу.

— Что же бы вамъ хотѣлось?

— Что?

Она тихо вздохнула и взглянула на него своими прелестными, всегда полуопущенными глазами:

— Я, право, не знаю… Что нибудь такое, что заставляло бы чувствовать, страдать, плакать…

— Послушайте, Раиса Павловна…

— Называйте меня просто Иса, то слишкомъ длинно.

— Ну, хорошо, будемъ звать Иса, вѣдь я зналъ васъ еще ребенкомъ и предъ вами я старикъ; ну, такъ послушайте, вы никогда не любили?

Иса удивленно подняла на него глаза и улыбнулась, задумчиво качая своей темною головкой.

— Нѣтъ, я думаю, что никогда… и никого… тихо, точно жалѣя о чемъ-то, добавила она.

— Ну, такъ вотъ, когда вы полюбите, у васъ явится и жизнь, и огонь, и страсть. Теперь вы кажетесь маленькою льдинкой, но эти спокойные глаза вспыхиваютъ иногда такимъ огонькомъ, который ясно говоритъ, что вы совсѣмъ не изъ спокойныхъ натуръ, и притомъ у васъ въ уголкахъ рта есть что-то страстное, жгучее…

Она невольно засмѣялась надъ его послѣдними словами и быстро дотронулась рукой до уголковъ своего рта, точно хотѣла провѣрить его слова. Онъ говорилъ такъ спокойно, такъ ровно, тихо гладя ея тонкія ручки, а она, слушая его, думала, что ей никогда и ни съ кѣмъ не говорилось еще такъ легко и свободно, и улыбалась ему, встрѣчаясь съ его ласковымъ взглядомъ.

— Вамъ сколько лѣтъ? — спросилъ онъ, — вы уже цѣлый годъ на сценѣ, лѣтъ шестнадцать вѣрно?

— О, нѣтъ! мнѣ чрезъ три мѣсяца уже восемнадцать исполнится!

— Неужели? Вамъ на видъ гораздо меньше, порой вамъ нельзя дать и четырнадцати! Ну, такъ вотъ что, милая дѣточка, мы съ вами выберемъ какую нибудь драматическую рольку и попробуемъ на ней свои силы. Я вамъ помогу и все покажу; даже хорошо было бы такъ устроить, чтобъ именно мнѣ пришлось играть съ вами, я бы васъ и поучилъ, и поддержалъ…

— Вы такъ добры, сказала она, вставая и протягивая ему руку, — мнѣ даже совѣстно, вѣдь если я провалюсь, вамъ будетъ вдвойнѣ непріятно и неловко за меня!

— Ну, такъ мы постараемся не проваливаться. Я сегодня же выберу нѣсколько піесъ и пришлю вамъ на выборъ. — Мы съ вами немножечко пройдемъ ихъ и поставимъ въ одинъ изъ первыхъ же спектаклей. До свиданія, милая дѣточка.

Иса быстро, въ припрыжку, сбѣжала съ театральной лѣстницы, чему-то безсознательно радуясь и улыбаясь. Кирсановъ казался ей такимъ добрымъ и умнымъ, и она отлично понимала, что его доброту нужно цѣнить: она была еще такая маленькая, незамѣтная актриса и по большей части играла плохо, зачастую портила и хорошія, можетъ быть, роли, которыя давались ей ради ея матери, а Кирсановъ былъ артистъ, артистъ заслуженный, извѣстный, котораго боготворила публика и уважали товарищи, тузъ и авторитетъ. Какъ часто сама она плакала навзрыдъ подъ впечатлѣніемъ его игры! И вдругъ онъ, этотъ артистъ, который казался ей такимъ великимъ, недосягаемымъ, хочетъ учить ее, помочь ей… Развѣ можетъ она послѣ этого быть неблагодарною? «Дѣточка!» вдругъ пришло ей въ голову, «какое это хорошее слово и какъ это онъ хорошо говоритъ!»

Она почти бѣжала по шумнымъ улицамъ, мурлыча себѣ подъ носъ какой-то куплетъ и, улыбаясь сама себѣ, крѣпко сжимала рукой свой портфельчикъ, набитый ролями. Она вспомнила, какъ онъ говорилъ ей, что у нея мало жизни и огня, и засмѣялась, думая, что еслибъ ее сейчасъ пустили на сцену, она способна была бы и смѣяться, и шалить, и прыгать. Но вѣдь эти веселыя минуты бывали въ ней такъ рѣдко, да ей и негдѣ было особенно веселиться. Онѣ съ матерью вѣчно переѣзжали изъ одного города въ другой, останавливаясь по большей части въ лучшихъ отеляхъ, гдѣ было такъ много чужого народа, который невольно смущалъ ее, и хотя ей смѣшно было въ этомъ признаться, но она пугалась даже этихъ всегда важныхъ или суетливыхъ лакеевъ. Мать въ большинствѣ случаевъ нанимала ей отдѣльный нумерокъ, часто даже въ другомъ корридорѣ, и она проводила тамъ все время одна, посреди своихъ книгъ. Въ театрѣ, по старой памяти, на нее все еще смотрѣли какъ на маленькую дѣвочку, хотя и дочку примадонны, но все же личность незамѣтную и притомъ еще совсѣмъ ребенка; дѣвочка, въ свою очередь, дичилась актеровъ и актрисъ и старалась держаться ото всего этого дальше. Мать очень мало обращала на нее вниманія; она была слишкомъ занята и сценой, и собственною жизнью. Это была поразительно красивая женщина, всегда въ изящномъ туалетѣ, кружившая головы мужчинъ, даже и теперь, не смотря на то, что ей уже подходилъ сороковой годъ. Постоянно окруженная поклонниками, она жила только для себя и очень мало думала о дѣвочкѣ, одиноко сидѣвшей въ своей комнатѣ. Всѣ заботы о дочери она ограничивала моднымъ туалетомъ и поцѣлуемъ по утру и на ночь. Но Иса не любила этихъ поцѣлуевъ; она какимъ-то инстинктомъ сторонилась отъ матери еще больше, чѣмъ отъ постороннихъ людей. Эта женщина, всегда нарядная, надушеная, залитая брилліантами, окруженная цѣлою толпой мужчинъ, встрѣчаемая почему-то громкими рукоплесканіями партера и улыбающаяся съ какою-то сладострастною нѣгой всему театру и въ особенности первымъ рядамъ креселъ, не нравилась одинокой, забытой дѣвочкѣ, какъ актриса, и не удовлетворяла ее какъ мать.

Уже давно стемнѣло и гдѣ-то высоко надъ громадами каменныхъ зданій, въ синевѣ темнаго осенняго неба, въ тихомъ безмолвіи замерцали чистыя звѣзды; но здѣсь внизу, на этихъ шумныхъ многолюдныхъ улицахъ, кипѣла суетливая жизнь, сновала безпрерывная толпа, неслись экипажи и изъ оконъ ярко освѣщенныхъ магазиновъ лились цѣлые потоки свѣта. Въ воздухѣ стоялъ непрерывный гулъ толпы и экипажей. Иса давно уже прошла отель, въ которомъ онѣ жили, но ей было весело бродить въ этой снующей толпѣ, и она все шла да шла, останавливаясь почти у каждаго магазина и съ дѣтскимъ любопытствомъ разсматривая всю эту бьющую въ глаза выставку пестрыхъ матерій, цѣлые каскады волнистыхъ прозрачныхъ кружевъ, прелестные живые цвѣты и брилліанты, горѣвшіе и переливавшіеся всѣми цвѣтами радуги въ ярко освѣщенныхъ витринахъ. Все это было точно выброшено въ красивомъ, изящномъ безпорядкѣ на соблазнъ увлекающейся толпѣ. На дворѣ было морозно, октябрь подходилъ къ концу, и колеса экипажей мѣстами рѣзко скрипѣли на мерзломъ слоѣ перваго пушистаго снѣга. Кое-гдѣ по окнамъ виднѣлись легкіе морозные узоры какихъ-то фантастическихъ листьевъ и звѣздъ, сверкавшихъ яркими огнями. Всѣ деревья стояли опушенные толстымъ слоемъ искрившагося инея. Иса, шаля и улыбаясь, проходила подъ этими бѣлыми вѣтвями, стараясь задѣвать ихъ и осыпать себя инеемъ. Проходившіе принимали ее за гимназистку, и она со своими туго заплетенными косами, разрумянившимся личикомъ, съ портфелемъ подъ мышкой, шаловливо осыпающая себя снѣгомъ, казалась еще совсѣмъ маленькою дѣвочкой, идущею съ ученья. Ея котиковая низкая шапочка слегка съѣхала назадъ и она съ наслажденіемъ подставляла свое лицо подъ безпрестанно падавшіе хлопья холоднаго снѣга. Ей было весело и, продолжая безцѣльно бродить по разнымъ улицамъ, съ любопытствомъ разглядывала и эту вереницу экипажей, и ярко горѣвшіе огни магазиновъ, и всѣ эти быстро мелькавшія предъ нею лица.

— Что вы тутъ дѣлаете, дѣточка?

Иса вздрогнула и живо обернулась.

— Ахъ, это вы! — улыбнулась она, увидя Кирсанова, и торопливо стряхнула съ себя снѣгъ.

Ей было и весело и въ то же время совѣстно, что онъ увидѣлъ ее всю засыпанную снѣгомъ, съ растрепавшимися волосами, шаловливо подпрыгивающую на улицѣ, и она смущенно отряхивала свою шубку и муфту, какъ-то виновато искоса посматривая на него. А онъ улыбался, глядя на ея смущенное личико, и удивленно разсматривалъ ея занесенную снѣгомъ и инеемъ тоненькую, почти дѣтскую фигурку съ низко-наклоненною темною головкой. Она казалась ему заблудившимся ребенкомъ и онъ удивлялся, припоминая ее всегда серьезною и задумчивою и какъ-то не по лѣтамъ строгою и молчаливою, и невольно любовался ею.

— Что же вы тутъ дѣлаете? — спросилъ онъ ее снова.

Что она дѣлала? Теперь она и сама не знала, что она тутъ дѣлала, ей просто тутъ было хорошо и она безсознательно оставалась на воздухѣ, бродя изъ одной улицы въ другую.

— Я ничего не дѣлала, я просто гуляла… проговорила она улыбаясь.

— Это все еще съ тѣхъ поръ?

Вѣдь и дѣйствительно, она проходила добрые три часа! Ей самой даже стало смѣшно, и она засмѣялась звонкимъ дѣтскимъ смѣхомъ, который еще больше озадачилъ его. Онъ рѣшительно никогда не встрѣчалъ ее такою веселою, такою дѣтски прелестною.

— Ну, такъ вамъ пора идти домой, вы вѣрно успѣли проголодаться!

Ахъ, да, она очень хочетъ ѣсть, но она только сейчасъ почувствовала это; они вмѣстѣ повернули назадъ и, смѣясь и болтая, быстро пошли по ярко освѣщеннымъ улицамъ.

— Знаете что? — сказала Иса, — пойдемте тише, я еще успѣю поѣсть, давайте останавливаться у каждаго магазина и разсматривать вещи; вы это любите? Я ужасно люблю… И притомъ на дворѣ такъ хорошо; знаете, я ужасно люблю когда морозъ немного щиплетъ лицо; вы любите?

Она весело болтала съ нимъ, что случалось съ нею очень рѣдко, а онъ ласково и съ удовольствіемъ вглядывался въ ея оживившееся личико, невольно придумывая, къ какой роли она больше всего подходитъ. Ему казалось, что она устала, и онъ взялъ ее подъ руку. Иса шла, стараясь попасть ему въ ногу. Она еще никогда въ жизни не ходила подъ руку съ мужниной и ей казалось, что ни съ кѣмъ другимъ она и не пошла бы, но съ нимъ ей было такъ пріятно идти, опершись на его сильную руку, подлѣ этого «великаго артиста», который, казалось, понималъ каждую ея мысль, сочувствовалъ каждому ея слову и вмѣстѣ съ тѣмъ такъ мягко и нѣжно училъ ее; ей было легко и хорошо съ нимъ и даже думалось, что еслибъ у нея былъ такой отецъ, то она была бы совершенно счастлива. Морозило все сильнѣе, снѣгъ, искрясь и блестя при свѣтѣ газовыхъ рожковъ, полетѣлъ частыми крупными хлопьями. Иса съ Кирсановымъ шли все шибче, онъ боялся, что она озябнетъ въ своей коротенькой модной кофточкѣ и прижималъ ея руку ближе къ себѣ, стараясь согрѣть ея похолодѣвшіе пальцы, но она увѣряла, что ей тепло, и беззаботно болтала съ нимъ обо всемъ, что приходило ей въ голову тѣмъ быстрымъ говоромъ, который казался ему милымъ дѣтскимъ лепетомъ, невольно заставлявшимъ его ласково улыбаться ей и смѣяться вмѣстѣ съ нею надъ каждымъ пустякомъ.

II.

Насталъ, наконецъ, день спектакля, въ которомъ Иса участвовала вмѣстѣ съ Кирсановымъ. Она играла молоденькую бѣдную дѣвушку, жившую изъ милости у богатой тетки, дѣвушку тихую, спокойную, которую по пьесѣ Кирсановъ глубоко любитъ и на которой подъ конецъ женится. Роль была невелика и всѣ ея лучшія мѣста были съ Кирсановымъ, но Исѣ казалось, что роль эта подходитъ къ ея характеру и что она можетъ, наконецъ, чувствовать, думать и любить на сценѣ, такъ, какъ любятъ, чувствуютъ и думаютъ живые настоящіе люди, а не такъ, какъ это заставляли ее дѣлать въ разныхъ французскихъ водевиляхъ. Она сидѣла у себя въ уборной уже одѣтая и загримированная, прочитывая въ послѣдній разъ свою роль. Но буквы прыгали у нея въ глазахъ; она чувствовала, какъ холодѣютъ ея руки, какъ ея голосъ странно звенитъ, а кровь жгучею струей приливаетъ къ головѣ и тяжело бьется въ тонкихъ жилкахъ въ вискахъ. И не могла понять, почему такъ захватываетъ ей грудь нервнымъ сжатіемъ, чего она такъ боится и отчего вся эта привычная ей обстановка театральнаго закулиснаго міра такъ пугаетъ и смущаетъ ее сегодня? Все волновало ее: и бѣганье рабочихъ, и раздающіеся со всѣхъ сторонъ голоса актеровъ и актрисъ, и долетавшій до ея уборной отдаленный гулъ публики, собирающейся въ театральной залѣ.

Но вотъ Ису позвали на сцену. Ея сердце учащенно заколотилось и она спускалась съ лѣстницы неровною походкой, словно пошатываясь. Въ корридорѣ, вдругъ увидѣвъ себя въ огромномъ трюмо, она невольно улыбнулась своему простенькому закрытому платью. До этого дня трюмо, въ которое порой она даже боялась взглянуть, почти всегда отражало ей какую-то полураздѣтую фигуру съ обтянутыми въ трико ногами, въ короткой французской юбочкѣ, съ голыми плечами и руками и она инстинктивно закрывала глаза и быстро проходила мимо, боясь хотя бы нечаянно увидѣть себя во весь ростъ въ этомъ костюмѣ, который вызывалъ улыбки мужчинъ, обращая на нее сотни биноклей. Кирсановъ, догнавъ ее на лѣстницѣ, уговаривалъ не бояться, быть спокойнѣе, но она только качала головой. Она не могла быть спокойною, она чувствовала, что каждая мелочь волнуетъ ее, даже этотъ длинный рядъ газовыхъ рожковъ пестритъ и скачетъ у нея въ глазахъ, даже эти звуки театральнаго оркестра, къ которому она такъ привыкла, теперь ошеломляли ее, и ей казалось, что эти звуки заглушатъ ея слова и будутъ раздаваться въ ея раздраженныхъ ушахъ даже и тогда, когда смолкнутъ. И все-таки съ какою-то ноющею болью она прислушивалась къ нимъ, съ невольнымъ страхомъ ожидая, что вотъ-вотъ они замрутъ, раздастся послѣдній звонокъ и занавѣсъ быстро взовьется…

По сценѣ ходила ея мать, изящная, надушеная и красивая какъ всегда. Она не играла, но пріѣхала «нарочно», какъ она выражалась, чтобы посмотрѣть свою дѣвочку. Она ласково потрепала Ису по щекѣ и пожалѣла, что роль ея не позволяетъ ей надѣть болѣе наряднаго туалета. Вѣра Михайловна смѣялась, поминутно перебрасываясь словами съ женщинами и ласково улыбаясь мужчинамъ.

Но вотъ звуки оркестра замерли и раздался звонокъ; всѣ разбѣжались со сцены; Иса осталась одна, мгновенно поблѣднѣвъ подъ толстымъ слоемъ румянъ. Кто-то крикнулъ ей: «не бойтесь, говорите громче!» но она даже не пошевельнулась. Ей казалось, что все въ ней какъ-то застыло, замерло, и она съ тоскливымъ, захватывающимъ ей дыханіе ощущеніемъ, глядѣла, какъ, тихо шумя, занавѣсь постепенно поднималась и предъ ней открывалось въ туманѣ, точно подернутое синеватою дымкой, цѣлое море какихъ-то неясныхъ бѣлыхъ и темныхъ пятенъ, которыя словно тонули во мглистой глубинѣ. Она не помнила, какъ начала говорить и, только очнувшись, вдругъ неожиданно для самой себя услыхала свой же голосъ, спокойно и ровно раздававшійся въ затихшей залѣ. Она чувствовала, что она что-то говоритъ, улыбается, ходитъ по сценѣ, и ей казалось, что это дѣлается какъ будто помимо ея сознанія и воли. Она вспомнила вдругъ отзывъ Кирсанова, что у нея прекрасная читка, и машинально прислушивалась къ вѣрному тону своего звучнаго голоса. По пьесѣ у нея была тетка, у которой она воспитывалась и жила, которой она мѣшала и своею молодостью, и красотой, и которая за это съ мелкимъ, злымъ, чисто женскимъ эгоизмомъ вымещала на ней свою досаду, въ каждой мелочи стараясь доказать ей свои права и превосходство надъ нею. И когда Иса говорила съ этою теткой, ей казалось, что она говоритъ со своею матерью, только постарѣвшею сразу цѣлымъ десяткомъ лѣтъ и обнажившею вдругъ всѣ свои недостатки, съ которыхъ сдернули маску красоты, молодости и чарующей любезности. И голосъ ея дрожалъ невольными, правдивыми нотками затаенной горечи, давно уже накопившейся у нея на душѣ. Когда первый актъ кончился, къ ней стали подходить артисты, говоря, что она была очень естественна и правдива, Иса невольно смущалась, сознавая источникъ этой естественности. Она внутренно сравнивала себя съ изображаемою дѣвушкой и ей казалось, что между ними есть что-то общее. И это сходство съ ея положеніемъ придавало ей бодрости и спокойствія, она чувствовала, что понимаетъ свою роль, и ее радовало, что это пониманіе помогаетъ ей быть естественною и правдивою. Теперь, когда первый шагъ былъ уже сдѣланъ, она успокоилась, и съ восхищеніемъ, притаившись за кулисой, глядѣла на игру Кирсанова, жадно ловя каждое его слово. Въ этой роли она еще никогда не видала его. Она съ восторгомъ прислушивалась въ каждому взрыву рукоплесканій, которыми публика награждала своего любимца. Иса радовалась за него и безсознательно любовалась и гордилась имъ. Изо всего этого многолюднаго міра, окружавшаго ее теперь, онъ одинъ былъ ей ближе всѣхъ. Одинъ онъ говорилъ съ ней тѣмъ ласковымъ тономъ, котораго ей недоставало почти съ колыбели. И слушая всѣ тѣ прекрасныя и благородныя слова, которыя заставляла его произносить роль, Иса забывала, что это онъ только играетъ, что это не болѣе какъ роль и громкія фразы, художественно сказанныя, и ей казалось, что онъ говоритъ и думаетъ именно такъ не потому, что его заставляетъ это дѣлать авторъ пьесы, а потому, что иначе онъ не можетъ ни думать, ни чувствовать, ни говорить.

Когда подошла ея сцена съ нимъ, она уже съ восторгомъ вышла къ нему. Ее радовало, что и тутъ, въ этой пьесѣ, онъ одинъ любитъ и понимаетъ ее. Когда она появилась, Кирсановъ подошелъ къ ней и, взявъ ее за руки, заговорилъ съ ней такимъ необычнымъ тономъ, что она невольно подняла на него глаза. Лицо его точно помолодѣло на много лѣтъ, и онъ со своимъ гримомъ, наложеннымъ опытною рукой, стоялъ предъ ней молодымъ, красивымъ и влюбленнымъ. Она съ удивленіемъ прислушивалась къ его голосу, дышавшему страстною лаской, и чувствовала, что этотъ голосъ, эти глаза невольно зачаровывали и порабощали ее. Онъ страстно цѣловалъ ее, и она вздрагивала каждый разъ подъ этими поцѣлуями, которыми онъ покрывалъ ея лицо и руки… Еще никогда до этой поры ни одна мужская рука не прикасалась къ ней съ такою нѣжною лаской, еще никогда и никто не цѣловалъ такъ горячо, никогда и никто не говорилъ ей о любви такъ, какъ говорилъ теперь этотъ художникъ, переливавшій въ свою роль всю свою душу, весь умъ и всю жизнь.

И она слушала его, зачарованная, невольно вѣря чему-то, чему-то инстинктивно радуясь, готовая заплакать каждую минуту такими счастливыми слезами, какими не плакала еще никогда въ жизни. Онъ наклонялся къ ней все ближе, спрашивалъ ее, любитъ ли она его… Кто знаетъ, многіе ли въ дѣйствительной жизни спрашивали объ этомъ такъ, какъ спрашивалъ этотъ актеръ! И теперь, когда эти слова впервые въ жизни прозвучали для Исы, она, забывая роль, забывая, что она на сценѣ, въ самомъ дѣлѣ заплакала отъ какого-то счастья, отъ какой-то радости, въ которой она не могла отдать себѣ отчета и, рыдая подъ его поцѣлуями, страстно повторяла одно только слово: «люблю, люблю, люблю!» Она чувствовала, что его руки вдругъ задрожали, что онъ взглянулъ на нее съ какимъ-то смущеніемъ и испугомъ, она машинально сознавала, что суфлеръ испуганнымъ голосомъ что-то кричитъ ей, повторяя какія-то слова, но она не слушала и не видѣла ничего…

И вдругъ, въ тотъ самый моментъ, когда ей кричалъ уже что-то изъ-за кулисъ перепуганный режиссеръ, струсившій, что она забыла роль, когда смутился даже и Кирсановъ, раздался дружный взрывъ рукоплесканій, сразу отрезвившій Ису. Теперь она и сама испугалась, что пропустила столько фразъ, повторяя только свое «люблю, люблю!» Она вспомнила ихъ, услыхала суфлера, подававшаго ей изо всѣхъ силъ, и, страшно испугавшись своей ошибки, хотѣла говорить, но посреди грома рукоплесканій сама не слышала своихъ словъ и молча остановилась, испуганная и смущенная, посреди сцены, не понимая, за что и кому апплодируютъ. А между тѣмъ вся зала дрожала отъ рукоплесканій. Эта тонкая дѣвочка со своимъ страстнымъ рыданіемъ, съ однимъ только словомъ «люблю», въ которое она безсознательно вложила всю душу, этотъ замѣчательный художникъ въ лицѣ Кирсанова, проведшій такъ мастерски всю предшествующую сцену, невольно наэлектризовали всю публику. Въ этой сценѣ, разыгранной, съ одной стороны, талантомъ и опытомъ, а съ другой — безсознательнымъ порывомъ, было столько увлекательнаго и поэтическаго, что оно какою-то неодолимою властью захватило и взволновало всю сидѣвшую въ залѣ массу народа. А Иса стояла все также неподвижно и молча, опустивъ руки, оглушенная и ошеломленная этимъ гуломъ и крикомъ, и машинально слѣдила за тѣмъ, какъ трепетали эти сотни рукъ громко апплодируя и какъ во всѣхъ уголкахъ залы ея имя сливалось съ именемъ Кирсанова и криками браво!

Кирсановъ, наконецъ, опомнился; онъ понялъ, что все случилось къ лучшему, и ему было пріятно, что его маленькая protégée, силамъ которой никто не вѣрилъ, вызвала въ театрѣ цѣлую бурю. Какъ это случилось, онъ и самъ этого не понималъ, онъ помнилъ только, что Иса о чемъ-то плакала, что-то перепутала и вмѣсто всѣхъ своихъ фразъ повторяла только «люблю»; но почему вся эта тысячная толпа точно вдругъ встала и восторженно рукоплескала его ученицѣ — онъ не зналъ. Видя, что Иса стоитъ смущенная и безпомощная посреди громкихъ кликовъ, онъ подошелъ къ ней и, взявъ ее за руку, вывелъ на авансцену. Она шла за нимъ, безсознательно повинуясь ему и съ такой нервною силой сжимая его руку, что ея тонкіе холодные пальцы почти впивались въ его руку. И теперь, когда Иса стояла подлѣ Кирсанова, этотъ громкій гулъ рукоплесканій опьянялъ ее, и ей казалось, что восторженная толпа какою-то непонятною силой соединила ее съ Кирсановымъ....

III.

На другой день Иса проснулась рано. Всю ночь она спала неспокойно, то просыпаясь поминутно, то снова отдаваясь тяжелой дремотѣ. Даже и во снѣ она смутно ощущала въ головѣ какую-то боль и шумъ отъ гула толпы. Засыпая на минуту, она опять переживала весь вечеръ, опять слышала эти оглушительныя рукоплесканія, видѣла этотъ рѣзавшій ей глаза яркій свѣтъ газа, чувствовала опять, какъ чьи-то губы жгли ее своими поцѣлуями и даже во снѣ ей звучали тѣ слова ласки и любви, которыя вдругъ открыли ей какое-то невѣдомое, неожиданное счастье, и она опять страстно и нервно вздрагивала. Едва начинало разсвѣтать, когда она совсѣмъ проснулась и сѣла на кровати, спустивъ голыя ножки на полъ. Въ комнатѣ было почти темно и только неясными пятнами выдѣлялись разбросанныя платья. Иса глядѣла въ темноту, стараясь различить между платьями то, которое было надѣто на ней вчера. Даже и оно было теперь ей дорого. Какъ много открылъ ей вчерашній вечеръ! Отчего она раньше не думала никогда ни о чемъ подобномъ? Вчера, когда на нее со всѣхъ сторонъ посыпались поздравленія, рукопожатія, заявленія участія и дружбы, когда даже мать подошла къ ней не то взволнованно, не то сконфуженно цѣлуя ее, она не видѣла никого, не понимала ничего. Иса сознавала только, что подлѣ нея стоитъ Кирсановъ, и посреди любезныхъ привѣтствій она слышала только его голосъ, говорившій ей: «милая, милая дѣточка, я чувствовалъ, что вы будете хороши!» Онъ чувствовалъ! Но развѣ могла она быть нехороша и неправдива, когда почти всѣ сцены ей приходилось вести только съ нимъ? Ей казалось, что она только вчера въ первый разъ вышла на сцену, а между тѣмъ она служила уже съ годъ… Отчего же раньше она не понимала всей красоты сцены и искусства! Отчего же раньше она на этой самой сценѣ ходила, говорила и танцовала безучастная, непонимающая и холодная? И ей припомнились всѣ ея водевильчики, гдѣ она прыгала въ коротенькихъ юбочкахъ, лепеча безцѣльную и безтолковую путаницу, заставлявшую ее то пѣть, то плакать, то улыбаться. Но отчего она заплакала вчера? Она задумчиво качала головой, сама не понимая, почему это случилось. И хорошо еще, что все окончилось такъ счастливо, не заапплодируй публика — Богъ вѣсть какъ бы она вывернулась! Положимъ, Кирсановъ помогъ бы ей… Кирсановъ, какой это великій артистъ! И она чувствовала, что даже теперь, когда она только вспоминаетъ его слова, что-то глубоко поднимается въ ея груди. Она улыбнулась сквозь слезы, не понимая своего волненія; вѣдь она была такъ счастлива, все шло такъ хорошо, о чемъ же плакать? Теперь она знаетъ, что ей будутъ давать хорошія роли, что она опять и не одинъ еще разъ будетъ играть съ нимъ, Кирсановымъ. И ей казалось, что играть съ такимъ великимъ артистомъ ни съ чѣмъ не сравнимое наслажденіе, которое она смутно чувствовала и понимала еще въ тѣ времена, когда, бывало, только глядѣла на эту художественную игру изъ-за кулисъ или ложи.

Совсѣмъ разсвѣло, и Иса, тихо потянувшись своимъ тонкимъ тѣльцемъ, встала съ постели и подошла къ креслу. Золотистый лучъ прыгающей пыли упалъ чрезъ темную портьеру на это кресло и яркія безчисленныя точки сверкающихъ пылинокъ завертѣлись и закружились свѣтлою полосой на коричневомъ платьѣ Исы, которое было надѣто на ней вчера. Иса съ любовью глядѣла на этотъ костюмъ, въ которомъ она впервые услышала рукоплесканіе тысячной толпы и звучавшія такою любовью слова. До сихъ поръ этихъ словъ въ дѣйствительной жизни она не слыхала ни отъ кого и никогда, а на сценѣ ей говорили пошлымъ тономъ водевильныхъ любовниковъ: «M-lle Жанета, я васъ люблю, будьте моею», причемъ ее брали за талію, быстро чмокали въ щеку, а она вспоминала, что на этомъ мѣстѣ ей нужно улыбаться и пѣть, и, спокойно отстраняя обнимавшую ее руку, она подходила къ рампѣ, холодно и безучастно начиная пѣть заученный куплетъ съ заученною улыбкой на губахъ. Часто читала она, какъ любятъ матери, отцы, дѣти, мужья, даже друзья, какъ часто ради этого чувства люди совершаютъ величайшіе подвиги, идутъ на смерть, забываютъ себя и все свое существованіе переливаютъ въ чужое я, въ тѣхъ, кого любятъ. И ей такъ страстно хотѣлось вѣрить въ возможность такой любви; ей, заброшенной и нелюбимой никѣмъ, такъ горячо хотѣлось ласки, участія, но она недовѣрчиво качала головой, стараясь увѣрить себя, что ничего подобнаго существовать не можетъ, потому что еслибы люди умѣли любить, то и она бы знала, что это такое. И вдругъ вчера словно откровеніемъ она повѣрила, что люди могутъ и умѣютъ любить, и что ради этой любви можно пожертвовать всѣмъ, отдать все, даже жизнь. И она глядѣла на свое измятое платье, дрожащая и озябшая въ утреннемъ холодкѣ; но она не чувствовала этого холода, она думала только о томъ, что къ этому платью прикасались его руки, и, прильнувъ губами къ воображаемымъ слѣдамъ этого прикосновенія, она радостно и нѣжно цѣловала ихъ.

Когда Ису позвали къ матери, она застала тамъ ихъ директора, который привезъ съ собой утреннія газеты. Вѣра Михайловна встрѣтила дочь очень ласково, но съ оттѣнкомъ все того же удивленія. Она, смѣясь, показала ей газеты и сама вслухъ прочитала нѣкоторыя статьи. Въ душѣ она признавалась, что никогда не ожидала, чтобъ изъ этой странной дѣвочки, какъ она мысленно называла Ису, вышелъ какой нибудь толкъ, и вчера, присутствуя при неожиданномъ успѣхѣ дочери, слушая всѣ эти безконечные вызовы и пріемы, а сегодня, читая такія рецензіи, она невольно чему-то удивлялась и точно не вѣрила. Не то чтобъ успѣхъ дочери былъ ей непріятенъ, нѣтъ, она только не могла понять его. Она знала, что она бы эту роль сыграла совсѣмъ иначе и, конечно, лучше, и вчера, слѣдя за игрой своей дочери, Вѣра Михайловна замѣчала только ея полную неопытность и неумѣнье держать себя на сценѣ. Эта серьезная дѣвочка, ни разу къ ней не приласкавшаяся (о томъ, что она сама никогда не ласкала этой дѣвочки, она не думала), вѣчно слѣдившая за ней сухо задумчивыми глазами, сидѣвшая постоянно въ своей комнатѣ, не особенно нравилась изящной, всегда любезной и красивой Вѣрѣ Михайловнѣ. И, спрашивая себя по душѣ, она сознавалась, что ей былъ бы одинаково непріятенъ какъ чрезмѣрный успѣхъ, такъ и полный провалъ дочери; въ обоихъ случаяхъ страдало бы избалованное самолюбіе. Она удивилась и не понимала, какъ могла Иса добиться дебюта въ такой роли помимо ея протекціи, и была увѣрена, что это штука Кирсанова, и, вспоминая о немъ, Вѣра Михайловна пожимала плечами; «пожилой человѣкъ», думала она, «умница, знаменитость, премьеръ, наконецъ, и вдругъ… дѣвчонка! Но интересно, чего онъ тутъ добивается: вывести ли Ису на зло мнѣ, помимо меня, на первыя роли или же просто влюбить въ себя дурочку!» Чтобъ это могло выйти безъ всякихъ заднихъ, мыслей, какъ съ той, такъ и съ другой стороны, ей не вѣрилось. «Да, хороша и моя Иса, тихоня-то, ловко устроила дѣло!» Вся эта исторія какъ-то странно волновала ее, но тѣмъ не менѣе она любезнѣе обыкновеннаго поцѣловала дочь.

— Ну, вотъ, Иса, начала она, — Евгеній Петровичъ желаетъ переговорить съ тобой. Видишь ли, газеты отозвались о тебѣ очень благосклонно, хотя, конечно, — она слегка усмѣхнулась, — ты все-таки сдѣлаешь лучше, если въ слѣдующій разъ не будешь вставлять своихъ сценъ и перепутывать реплики; ты этимъ можешь сбить другихъ и притомъ это не всегда кончается такъ благополучно какъ вчера. Это была просто счастливая случайность, но такъ какъ твой дебютъ въ серьезной комедіи былъ скорѣе удаченъ, чѣмъ неудаченъ, то вотъ Евгеній Петровичъ даетъ тебѣ еще три дебюта, и если они будутъ удовлетворительны, онъ назначитъ тебѣ 150 рублей (для тебя на всемъ на готовомъ этого, кажется, достаточно) и ты начнешь переходить понемногу на роли ingénue dramatique!…

Иса была совершенно счастлива, все складывалось такъ хорошо, даже эта прибавка жалованья, которая дастъ ей возможность не брать поминутно у матери. Иса видѣла, что за послѣднее время дѣла Вѣры Михайловны какъ будто пошатнулись и радовалась при мысли, что наконецъ-то не будетъ стоить матери ни копѣйки.

IV.

Съ этихъ поръ для Исы настала новая жизнь. Это уже не былъ спокойный ребенокъ, равнодушно тянувшій день за днемъ, глядѣвшій на все своимъ холоднымъ серьезнымъ взглядомъ недѣтскихъ глазъ. Она начала жить, жить лихорадочно, нервно; просыпаясь каждое утро въ какомъ-то непонятномъ ей самой волненіи и засыпая каждую ночь экзальтированная всѣми этими вызовами, рукоплесканіями и собственною игрою, Иса и не замѣтила, какъ скоро втянулась она въ эту жизнь съ ея оригинальною обстановкой чего-то минутнаго и мишурнаго, но блестящаго и увлекающаго. Эти нагримированные люди, живущіе въ продолженіе нѣсколькихъ часовъ чужой жизнью, чужимъ горемъ и счастьемъ, плачущіе и смѣющіеся по ролямъ, не удивляли ее больше и не смущали. Теперь она и сама начинала жить только съ той минуты, какъ входила на ярко освѣщенную сцену съ чужими словами на губахъ. Но въ эти слова она переливала всю свою душу. Почти каждый день ей приходилось играть съ Кирсановымъ. Ея молодость, нервность и правдивость на сценѣ скоро сдѣлали ее одною изъ любимицъ публики, и теперь ей приходилось играть лучшія роли. Эти роли, эти слова, которыя приходилось ей произносить, невольно заставляли ее надъ чѣмъ-то задумываться, чего-то желать: ей страстно хотѣлось жить, жить тою самою жизнью, испытывать то самое чувство, о которомъ ей говорили каждый день такимъ чуднымъ голосомъ, съ такой нѣгой и любовью. Сцена давала ей все, чего недоставало ей въ дѣйствительной жизни. Благодаря амплуа Кирсанова и Исы, почти каждый день они по ролямъ должны были любить другъ друга, страдать, иногда обманывать, и это страданіе, это счастіе связывало ихъ съ каждымъ вечеромъ все сильнѣе и сильнѣе. Для Исы перестала существовать жизнь внѣ театральныхъ подмостокъ. Всѣ ея дни проходили на сценѣ: утромъ на репетиціи, вечеромъ въ спектаклѣ, свободнаго времени у нея почти не было, но она и не хотѣла его, всякая свободная минута лишала ее жизни и счастья, каждая свободная минута лишала ее возможности видѣть Кирсанова, а она съ каждымъ днемъ все больше и больше привыкала къ нему и не видѣть его ей становилось все тяжелѣе и труднѣе. Она съ лихорадочною страстью хваталась за всякую новую роль, лишь бы дававшую ей возможность быть на сценѣ гдѣ нибудь около него.