Торжество Юлии Андреевны (Крестовская) — ДО

Торжество Юліи Андреевны.

(Разсказъ).

I.

Еслибъ у Ѳедора Густавовича и Юліи Андреевны Таненбаумъ спросили теперь, зачѣмъ 20 лѣтъ тому назадъ они поженились — оба они крайне затруднились бы отвѣтомъ. Въ сущности они вовсе не подходили другъ къ другу и, зная это, даже и не старались обманывать себя или одинъ другого насчетъ своихъ отношеній. Начать съ того, что Ѳедоръ Густавовичъ былъ нѣмецъ, и нѣмецъ чистокровный — не только по фамиліи, и по вѣроисповѣданію, но и по складу привычекъ и характера, по воспитанію, по убѣжденіямъ и даже по физіономіи. Онъ былъ патріотъ и по влеченію, и по принциву, и очень любилъ свою Германію, хотя родился и воспитался въ Россіи. Юлія Андреевна была русская, и хотя не отличалась особенною любовью къ отечеству и ко всему русскому, чувствуя себя въ этомъ отношеніи скорѣй космополиткой, но нѣмцевъ, во всякомъ случаѣ, терпѣть не могла.

Одно это уже служило источникомъ многихъ пререканій и несогласій между супругами. Они прожили другъ съ другомъ почти 20 лѣтъ, но это не сблизило ихъ и ни одного изъ нихъ не заставило болѣе симпатизировать націи другого, напротивъ — долгое сожительство скорѣй еще обострило ихъ отношенія. Всѣ тѣ свойства жены, которыя Ѳедору Густавовичу особенно не нравились въ женѣ, онъ приписывалъ какъ-бы исключительно ея русскому происхожденію и воспитанію, и когда между супругами происходили ссоры, Ѳедоръ Густавовичъ всегда старался кольнуть этимъ Юлію Андреевну, говоря съ особенною ѣдкостью:

— О, на это только русскіе способны!

Чѣмъ всегда выводилъ ее изъ себя, задѣвая ея самолюбіе и внезапно приливавшій къ ней въ эти мгновенія патріотизмъ.

Ѳедоръ Густавовичъ находилъ Юлію Андреевну женщиной черствою, пустою и расточительною.

Юлія Андреевна находила Ѳедора Густавовича пошлымъ, глупымъ, скупымъ и, главное, ужасно вульгарнымъ. Все въ немъ, начиная съ его привычекъ, манеръ, выраженій, нѣмецкаго выговора и кончая его большими неуклюжими ногами и толстымъ, тупымъ, чисто нѣмецкимъ носомъ на полномъ красномъ лицѣ съ маленькими рыжими баками — шокировало и возмущало ее, и она говорила про него: «Ахъ, нѣмецъ!» тономъ такого глубокаго презрѣнія, какъ будто всѣ самые оскорбительные эпитеты заключались въ одномъ этомъ словѣ.

Но двадцать лѣтъ тому назадъ они какъ-то больше подходили одинъ къ другому.

Ѳедоръ Густавовичъ былъ тогда еще молодымъ человѣкомъ, нѣсколько сентиментальнымъ и влюбчивымъ; Юлія Андреевна была очень хорошенькая, бойкая дѣвушка, чрезвычайно желавшая выйти замужъ. Ѳедоръ Густавовичъ служилъ въ одной частной конторѣ, былъ на прекрасномъ счету у директоровъ и получалъ 2,000 руб. жалованья въ годъ. За Юліей Андреевной давали 20,000, которыхъ не было у Ѳедора Густавовича и которыя казались ему, по его скромному тогдашнему положенію, совсѣмъ недурною придачей къ хорошенькому личику его нареченной. Они давали ему возможность пустить ихъ въ оборотъ и начать какое-нибудь «свое» дѣло. Къ тому же, крестный отецъ Юліи Андреевны былъ однимъ изъ главныхъ акціонеровъ той компаніи, гдѣ служилъ Ѳедоръ Густавовичъ. Это тоже что-нибудь да значило. Они объяснились и поженились очень просто, какъ женятся тысячи людей, безъ особенно пламенной любви съ его стороны и безъ отвращенія съ ея стороны.

Но это прошлое отошло уже далеко — и Юлія Андреевна не любила вспоминать о немъ, почти не вѣря теперь, чтобы когда-нибудь было такое время, когда она, Юлія Андреевна Таненбаумъ, могла бы находить Ѳедора Густавовича подходящимъ для себя мужемъ. Теперь этотъ бракъ казался ей несчастною случайностью и глупою поспѣшностью; она сердилась и на себя, за то, что приняла его предложеніе, и на него, за то, что онъ смѣлъ жениться на ней. Еслибы не приличія и не огромное богатство Ѳедора Густавовича, которое онъ нажилъ, начавъ съ ея мизерныхъ двадцати тысячъ, она бы давно уже разошлась съ нимъ. Послѣднее обстоятельство все же нѣсколько примиряло ее съ нимъ.

Въ сущности они оба слегка побаивались другъ друга: Ѳедоръ Густавовичъ — потому, что въ случаѣ полнаго разрыва она могла ему сильно напортить во многихъ домахъ, а также и потому, что вообще боялся домашнихъ сценъ, крика и шума, неизбѣжныхъ при семейныхъ ссорахъ, въ которыхъ женщина всегда сильна; Юлія же Андреевна — потому, что въ случаѣ серьезной ссоры, Ѳедоръ Густавовичъ могъ прекратить ей выдачу ежемѣсячной суммы на булавки, которую даже она находила довольно крупною, и отказаться отъ уплатъ по безконечнымъ счетамъ разныхъ ея портнихъ, модистокъ, магазиновъ и проч. Но ни тотъ, ни другая не желали сознаться въ этомъ и каждый изъ нихъ усвоилъ себѣ по отношенію другого особый тонъ: она — ѣдкой насмѣшки, онъ — презрительнаго равнодушія.

Впрочемъ, былъ одинъ общій пунктъ въ ихъ жизни, на которомъ они не только сходились во взглядахъ и желаніяхъ, но и отдавали полную справедливость другъ другу. Они оба дружно работали и стремились къ одной и той же цѣли — разбогатѣть и, поднявъ значеніе своего дома и фамиліи Таненбаумъ, выйти въ люди. Въ этомъ они охотно и умно помогали одинъ другому. Юлія Андреевна даже сознавалась, что въ этомъ отношеніи Ѳедоръ Густавовичъ — мужъ очень удобный и подходящій, хотя бы ужъ по одному тому, что раздѣлялъ ея желанія и цѣли и не жалѣлъ никакихъ денегъ для достиженія ихъ.

Ѳедоръ Густавовичъ, въ свою очередь, понималъ, что жена во многомъ помогла ему, подавъ ему, такъсказать, ключъ отъ многихъ дверей, безъ которыхъ его величіе было бы не только неполнымъ, но и лишеннымъ тѣхъ вліятельныхъ протекцій и связей, безъ которыхъ и его финансовыя предпріятія удавались бы, пожалуй, далеко не такъ блестяще. Юлія Андреевна вообще умѣла придать его дому какой-то особенный важный train, къ которому онъ чувствовалъ большую слабость. А потому Ѳедоръ Густавовичъ не только мирился со всѣми недостатками своей жены, но въ душѣ отчасти даже гордился ею, какъ блестящею и элегантною представительницей его дома и фирмы. Еслибы кто-нибудь заставилъ Юлію Андреевну откровенно сознаться въ ея самомъ горячемъ желаніи — она отвѣтила бы: «блистать и нравиться.» Это было даже болѣе чѣмъ простое желаніе: это было ея девизомъ, цѣлью и главною сутью жизни. Нравиться, благодаря ея красивой наружности, всегда ей болѣе или менѣе удавалось, но «блистать» стало возможнымъ лишь въ послѣдніе восемь, десять лѣтъ, когда Ѳедору Густавовичу вдругъ страшно повезло въ разныхъ его финансовыхъ оборотахъ и операціяхъ, и онъ началъ быстро богатѣть.

Съ этого времени, тамъ, гдѣ не хватало однѣхъ денегъ Ѳедора Густавовича — дополняли тактъ и энергія Юліи Андреевны; гдѣ мало было одного ея такта и энергіи — помогали деньги Ѳедора Густавовича, которыя онъ въ такихъ случаяхъ не скупился выбрасывать со щедростью разбогатѣвшаго выскочки, желающаго пустить пыль въ глаза свѣту, куда его не пускали такъ долго и гдѣ на него до сихъ поръ, несмотря на его милліоны, глядѣли все еще съ оттѣнкомъ снисходительнаго презрѣнія. Съ каждымъ годомъ, вечера, даваемые Таненбаумами, становились все многолюднѣе, оживленнѣе и, такъ-сказать, значительнѣе. Съ каждымъ годомъ на нихъ улучшались и общество, и ужины, и обстановка. Пріемныя залы и гостиныя все роскошнѣе украшались дорогими картинами, рѣдкими коврами, вазами и растеніями, смѣнявшими постепенно прежнюю рыночную мебель и вульгарную, кричавшую позолоту. Вокругъ Таненбаумовъ группировался теперь уже свой собственный кружокъ денежной аристократіи, въ которомъ даже нерѣдко попадались такъ лестные и пріятные для хозяйскаго уха титулы: madame la baronne, madame la comtesse и т. п,

Словомъ, Юлія Андреевна, наконецъ, вращалась въ избранномъ обществѣ, была представительницей богатаго дома, имѣла великолѣпныхъ лошадей и брилліанты, и выписывала туалеты не иначе какъ изъ Парижа. За ней ухаживали разные тузы, и многія «аристократки» очень любезно улыбались ей изъ своихъ ложъ и закидывали къ ней время отъ времени свои изящныя визитныя карточки, украшенныя графскою короной. Ея вечера и туалеты не разъ описывались въ газетахъ, и входя порой въ свою абонированную ложу бель-этажа итальянской оперы, въ роскошномъ туалетѣ, который уже самъ по себѣ дѣлалъ изъ нея почти красавицу, и чувствуя какъ при ея появленіи на нее обращались завистливые взгляды женщинъ и восхищенные мужчинъ — Юлія Андреевна не могла удержаться отъ ликующей улыбки удовлетвореннаго тщеславія. Наконецъ-то она добралась до вершины той горы, которая когда-то казалась ей недосягаемой! Она сознавала себя счастливою, торжествующею и возвышающеюся надъ всей этой жалкой толпой, которая сидитъ въ театрѣ въ заднихъ рядахъ креселъ и таскается на извозчикахъ. И съ высоты своей щегольской коляски она кидала гордый взглядъ и презрительную улыбку на всю эту ничтожную улицу, по которой когда-то и она бѣгала пѣшкомъ въ грязныхъ резиновыхъ калошахъ и дешевой шубкѣ, пробираясь въ уличной толпѣ и останавливаясь передъ освѣщенными витринами разныхъ магазиновъ, прельщавшихъ ее своими пестрыми товарами, — смотря на нихъ и на несущіеся мимо экипажи съ безсильной завистью и страстнымъ желаніемъ. Тогда она была просто ІОлинька Ивина, дочка некрупнаго чиновника, скопившаго ей маленькое приданое только благодаря своей чрезмѣрной скупости, изъ-за которой и жена, и дочь принуждены были жить почти по-нищенски. Тогда она обрадовалась, какъ счастью, даже этому ужасному для нея теперь Ѳедору Густавовичу, первому, кто сдѣлалъ ей предложеніе. Но теперь время это отошло уже такъ далеко, что объ немъ забыли не только другіе, но и сама Юлія Андреевна. Теперь, если на ея блестящее положеніе и падала нѣсколько сомнительная тѣнь, то виной этому былъ только одинъ ея мужъ, походившій больше на лавочника чѣмъ даже на денежнаго аристократа. Какъ ни билась надъ нимъ долгіе годы Юлія Андреевна, но отшлифовать его но могла хотя бы настолько, чтобы не краснѣть за него поминутно передъ посторонними. Ее же время и общество такъ выработали, что, когда она входила въ гостиную, стройная и изящная, или садилась въ свою карету подсаживаемая ливрейнымъ лакеемъ, ее безусловно можно было принять за кровную аристократку съ прекраснымъ, благороднымъ лицомъ и безукоризненными манерами. Лѣта Юліи Андреевны подошли теперь какъ разъ къ тому возрасту, когда въ свѣтѣ объ нихъ начинаютъ любезно умалчивать и забывать, если женщина сама по себѣ еще красива и интересна. А Юлія Андреевна безспорно была и красива, и интересна, несмотря на то, что ей шелъ уже 38-й годъ. На видъ ей можно было дать скорѣй десятью годами меньше, чѣмъ двумя больше. А такъ какъ въ томъ обществѣ, которое она называла «свѣтомъ», Таненбаумы начали появляться довольно поздно и не успѣли еще слишкомъ примелькаться въ немъ, — то, не зная навѣрное ея лѣтъ, всѣ давали ей гораздо меньше чѣмъ это было на самомъ дѣлѣ. Говорили, что ей нѣтъ даже тридцати. Юлія Андреевна знала это и оставляла всѣхъ въ пріятномъ недоразумѣніи.

Но въ послѣднее время маленькій подлогъ этотъ сталъ все больше и больше безпокоить ее. Еще никогда, за всю жизнь свою, Юлія Андреевпа не имѣла столько успѣха и поклонниковъ какъ теперь, а она любила и ухаживанія, и успѣхъ, и свою красоту, и лишиться всего этого почему-бы то ни было, ей очень не хотѣлось. Имѣть взрослую дочь — для такой женщины — фактъ не всегда пріятный. А для Юліи Андреевны онъ былъ тѣмъ непріятнѣе, что объ немъ почти никто не зналъ. Она не спѣшила его разсказывать, откладывая эту необходимость до рѣшительной минуты, и это удавалось ей тѣмъ болѣе, что дѣвочка воспитывалась въ московскомъ институтѣ, а праздники и каникулы проводила большей частью въ Москвѣ же, у своей тетки, родной сестры Ѳедора Густавовича. Прошлою весной Софи окончила курсъ и уѣхала на лѣто къ теткѣ въ деревню, но было рѣшено, что осенью она вернется въ родительскій домъ и останется жить уже въ Петербургѣ, такъ какъ Tante Luise, — которую, сказать къ слову, Юлій Андреевна терпѣть не могла, какъ и вообще всю родню мужа, — находила, что молодой дѣвушкѣ настала теперь пора выѣзжать въ свѣтъ, чего Tante Luise на свои очень ограниченныя средства не могла доставить своей любимой племянницѣ въ такихъ размѣрахъ, какъ могли это.дѣлать Таненбаумы. Юлія Андреевна не протестовала, конечно, находя подобный протестъ неловкимъ, неприличнымъ и даже безполезнымъ для себя, тѣмъ болѣе, что Ѳедоръ Густавовичъ давно уже желалъ взять дочь къ себѣ и еще нѣсколько лѣтъ тому назадъ пытался перевести ее въ одинъ изъ петербургскихъ институтовъ, но тогда противъ этого возстали и Tante Luise, для которой дѣвочка замѣняла умершую дочь, и сама ЮліяАндреевна, не видѣвшая въ томъ никакой необходимости. Теперь же необходимость явилась. Взрослой дочери супруговъ Таненбаумъ не подобало жить въ чужомъ домѣ, когда у нея имѣлся свой собственный, и волей-неволей Юліи Андреевнѣ приходилось покориться, взять дочь къ себѣ и начать вывозить ее, тогда какъ въ душѣ Юлія Андреевна именно этого-то и не хотѣла.

И вотъ все очарованіе ея молодости и красоты разомъ исчезнетъ, какъ только подлѣ нея увидятъ восемнадцатилѣтнюю дочь! Женщина, у которой такая большая дочь — не считается уже молодою; эта дочь только вредитъ выгодному впечатлѣнію, производимому ея матерью, являясь какъ бы неоспоримою, документальною уликой истинныхъ лѣтъ, и невольно отрицаетъ кажущуюся молодость и красоту ея. Юлія Андреевна прекрасно сознавала это и заранѣе уже мучилась, предчувствуя, какъ всѣ ея милыя пріятельницы, въ душѣ всегда ей завидовавшія и злившіяся за отбитыхъ поклонниковъ и прелестные туалеты, первыя закричатъ, что она, Юлія Андреевна Таненбаумъ, страшно молодится, что ея дочери уже 26 лѣтъ, а ей самой по крайней мѣрѣ 40, если еще не больше, — и станутъ злобно и безпощадно подсмѣиваться за ея спиной въ глаза всѣмъ ея разочарованнымъ поклонникамъ. А говоря съ ней — будутъ обращаться къ ней съ тою милою, любезною колкостью, которая одна уже будетъ дѣлать ее смѣшной и старой. Смѣшной и старой въ самый разгаръ ея жизни! Когда она такъ хочетъ жить, наслаждаться, блистать, хочетъ чувствовать себя молодою, красивою и сильною! И въ этотъ моментъ ей приходится уступить дорогу другой, а себѣ сказать: «довольно съ тебя, ты ужъ пожила»! И жизнь станетъ такой пустою, безцвѣтною, безсодержательною… Она предчувствовала заранѣе, что не будетъ въ состояніи обходиться безъ этого угара жизни, съ ѳиміамомъ лести, комплиментовъ и поклоненія! Добиться всего этого съ такимъ трудомъ — и уступить все дѣвчонкѣ! Теперь Юлія Андреевна сердилась на себя, зачѣмъ она такъ тщательно скрывала всегда существованіе своей старшей дочери. Для многихъ ея появленіе будетъ полнымъ сюрпризомъ, и тѣмъ комичнѣе будетъ скандалъ. Что значитъ вывозить? Это значитъ таскать дѣвушку всюду за собой: и на вечера, и въ театръ, и на прогулку; то-есть все равно, что наклеить себѣ на лобъ свое метрическое свидѣтельство. Даже и то было бы лучше, по крайней мѣрѣ тогда бы знали всѣ, что ей 38 лѣтъ, а теперь прокричатъ, что ей всѣ 45! И уже ничто не предотвратитъ этого злополучнаго событія. За Софи уже уѣхала miss Morrison и сегодня утромъ онѣ пріѣдутъ въ Петербургъ съ почтовымъ поѣздомъ.

И Юлія Андреевна, какъ опытный полководецъ, горѣла нетерпѣніемъ дать скорѣе рѣшительное сраженіе своей дочери. Если ужъ ничто не можетъ предотвратить ея появленія, то пусть оно совершится скорѣй, пускай всѣ увидятъ ее! Она познакомитъ съ дочерью свѣтъ — но не исподволь, не постепенно, а разомъ. Она не хочетъ каждый день выслушивать отъ разныхъ новыхъ лицъ одни и тѣ же удивленные вопросы, съ насмѣшливыми взглядами и улыбками. Нѣтъ, она воспользуется предлогомъ возвращенія Софи, и дастъ балъ, первый еще у нихъ въ этомъ сезонѣ, и покажетъ на немъ всѣмъ сразу свою большую дочь. И Юлія Андреевна тщательно готовилась къ этому Событію, которое увы! могло такъ многое измѣнить въ ея пріятной жизни.

Она заранѣе обдумывала, какъ будетъ держать себя и относительно пріятельницъ и относительно поклонниковъ. Обдумывала свой туалетъ. Туалетъ, который былъ бы изысканъ, но простъ и строгъ, и который еще сильнѣе выказалъ бы ея красоту. Пожалуй она покажетъ свѣту, что готова назвать себя старухой и уступить мѣсто дочери; но она сдѣлаетъ это такъ, что они же первые станутъ разубѣждать ее въ томъ и первые назовутъ это «преступленіемъ» со стороны такой прелестной женщины какъ она.

Да, она будетъ бороться, но такъ тонко и умно, что борьбы этой никто не замѣтитъ — увидятъ только ея побѣду. До сихъ поръ эта сѣренькая Софи, которая точно вся пропиталась нѣмецкими привычками и взглядами своихъ милѣйшихъ родственниковъ, была очень тиха и скромна, но теперь она, конечно, покажетъ себя. Между нею и дочерью никогда не было нѣжности — и конечно она, Юлія Андреевна, не такъ глупа, чтобы ожидать отъ нея какой-нибудь любви; напротивъ, нужно быть всегда на-сторожѣ и приготовиться ко всякаго рода пріятнымъ сюрпризамъ.

— Я увѣрена, что она нарочно будетъ вездѣ мнѣ вредить! — сказала Юлія Андреевна и сердито дернула сонетку. Былъ десятый часъ утра; она давно уже проснулась, но все еще лежала въ постели, занятая своими непріятными размышленіями и чувствуя, что встанетъ въ самомъ дурномъ расположеніи духа.

— Я увѣрена, увѣрена, — повторяла она, какъ бы нарочно раздражая самое себя, но вдругъ какое-то чувство неловкости и смущенія шевельнулось въ глубинѣ ея души.

Все-таки же дочь… Ну такъ что же? Развѣ можно взять и вложить въ себя насильно то чувство, котораго нѣтъ? И развѣ она виновата, что это чувство не вложено въ нее самой природой? Вѣдь вотъ же Нэдъ не вызываетъ въ ней этой недоброжелательности и антипатіи, а вѣдь та будетъ куда опаснѣе Софи, и опасность эта не за горами: еще года три-четыре — и съ Нэдъ ужъ не справишься… Но та хоть хорошенькая, интересная, она и теперь, несмотря на свои 13 лѣтъ, уже умѣетъ нравиться мужчинамъ; той и мѣсто уступить какъ-то не такъ жаль и оскорбительно. А эта!.. «Нѣмка, совсѣмъ нѣмка», твердила она съ тою глубокою антипатіей къ нѣмкамъ и ко всему нѣмецкому, которая овладѣвала Юліей Андреевной особенно сильно во время ссоръ ея съ мужемъ. И эта «нѣметчина» въ родной дочери еще больше возстановляла Юлію Андреевну противъ Софи.

Она опять нетерпѣливо дернула сонетку и сердито накинулась на вошедшую горничную:

— Ну, что же вы пропали! Я два часа васъ звоню!

Горничная неохотно отвѣтила что-то въ свое оправданіе, но Юлія Андреевна не слушала ее.

— Я еще съ вечера велѣла вамъ разбудить себя въ девять часовъ, а теперь уже одиннадцать скоро!

— Теперь только девять.

— Ахъ, не разсуждайте, пожалуйста. Вы должны только слушать и исполнять мои приказанія, а не умничать по своему.

Лицо горничной сердито вспыхнуло.

— Вы приказали разбудить васъ въ девять часовъ, а теперь всего пять минутъ десятаго. Если вы, сударыня, находите, что я не исполняю вашихъ приказаній и дурно вамъ служу — вы можете дать мнѣ разсчетъ, — сказала она рѣзко и съ тою заносчивостью, которая ясно показывала, что она умѣетъ служить прекрасно и нужна барынѣ по многимъ причинамъ, а потому барыня должна быть съ ней любезна и не вымещать на ней дурное расположеніе духа, иначе она съумѣетъ постоять за себя.

Это была высокая худая дѣвушка, съ желтымъ некрасивымъ лицомъ, умными глазами и тонкимъ, хитрымъ ртомъ. На видъ ей казалось лѣтъ тридцать — тридцать пять, и она держала себя съ самоувѣренною, спокойною манерой, которая нерѣдко пріобрѣтается горничными, привыкшими служить въ богатыхъ домахъ у важныхъ, 7о имѣющихъ маленькіе грѣшки барынь.

Юлія Андреевна терпѣть не могла своей сухопарой горничной — и хотя по нѣкоторымъ причинамъ очень дорожила ею, но тѣмъ не менѣе охотно отдѣлалась бы отъ нея, еслибъ это не было теперь уже слишкомъ поздно. Сегодня она была такъ раздражена, что чувствовала невольную потребность выместить хоть на комъ-нибудь это раздраженіе. Но срывать его на Аннѣ всегда обходилось довольно дорого. Каждая такая вспышка стоила ей потомъ платья или денегъ. А Юлія Андреевна, въ которой, несмотря на богатство и расточительность, еще оставались слѣды мелкой, мѣщанской скупости, перешедшей къ ней отъ отца, совсѣмъ не любила этихъ частыхъ подарковъ.

Рѣшительно ей выдался сегодня незадачный день! Теперь опять эту противную Анну придется задабривать своимъ платьемъ! И какъ на грѣхъ она всѣ старыя уже раздарила, придется жертвовать, пожалуй, еще новымъ! И мысленно Юлія Андреевна старалась припомнить, которое изъ нихъ хуже всѣхъ. Сколько разъ она давала себѣ слово быть сдержаннѣе и осторожнѣе съ этою ханжой и какъ нарочно послѣднее время раздражается все чаще и чаще!

Накинувъ изящный утренній халатъ, Юлія Андреевна сѣла передъ зеркаломъ въ самомъ дурномъ расположеніи духа. И барыня, и горничная дулись другъ на друга.

Юліи Андреевнѣ хотѣлось вырвать гребенку изъ рукъ горничной за ту дерзость, съ которой та спокойно и безцеремонно, словно вымещая барынѣ рвала ея волосы, но предчувствуя, что изъ-за этого выйдетъ пожалуй слишкомъ большая исторія, сдерживалась насколько возможно; подъ вліяніемъ всѣхъ этихъ мелкихъ непріятностей и сѣраго, унылаго утра петербургской мокрой осени, Юліи Андреевнѣ весь міръ, и всѣ люди, и даже самая жизнь, всегда такъ баловавшая ее, казались теперь противными и несносными, и она готова была заплакать отъ клокотавшаго въ ней раздраженія и какой-то тоски… Причесавшись, Юлія Андреевна велѣла звать къ себѣ Нэдъ и m-elle Mignard.

II.

Несмотря на то, что Нэдъ водили еще въ короткихъ платьяхъ, чесали à l’enfant и держали совсѣмъ да положеніи «bébé» — она уже сознавала себя очень хорошенькою дѣвочкой, и на ея лицѣ сквозила кокетливая плутоватость, показывавшая, что она все понимаетъ и отлично знаетъ себѣ цѣну, а если и подчиняется довольно охотно короткому платью и прическѣ и l’enfant, то только потому, что у нея прелестные волосы и хорошенькія ножки, которыми она не прочь пококетничать. Это была граціозная, живая дѣвочка съ тѣмъ золотисто-бѣлокурымъ цвѣтомъ волосъ, который часто попадается у нѣмцевъ и который она унаслѣдовала отъ отца вмѣстѣ съ его голубыми глазами; но черты, ростъ и манеры она взяла у матери, и они красили ее, придавая ей то врожденное изящество, которымъ отличалась и сама Юлія Андреевна. Нэдъ сознавала, что она уже умѣетъ нравиться мужчинамъ, и чувствовала, что если она въ наиболѣе интересныхъ изъ нихъ видитъ будущихъ героевъ своихъ романовъ, то и они, въ свою очередь, уже предчувствуютъ въ ней прелестную женщину, которая развернется и покажетъ свои силы въ недалекомъ будущемъ, и, какъ бы заранѣе уже заискивая въ ней, золотая молодежь и разные почтенные старички, наполнявшіе гостиныя ея матери, уже начинали слегка ухаживать за ней, говорить ей комплименты и привозить нарядныя бонбоньерки.

Нэдъ страстно мечтала скорѣй вырости, сдѣлаться «совсѣмъ» взрослою дѣвушкой, начать выѣзды, имѣть поклонниковъ и, наконецъ, выйти замужъ, послѣ чего только и начиналась, по ея понятіямъ, уже совсѣмъ настоящая жизнь, потому что пока она будетъ состоять при «maman», ея свобода и независимость все еще будутъ въ очень сильномъ подчиненіи и ей невозможно будетъ развернуться вполнѣ.

Засыпая порой подъ звуки вальса и говора, доносившихся къ ней изъ зала, она мечтала о томъ времени, когда, наконецъ, будетъ дѣйствовать и сама. Она мысленно примѣряла къ себѣ роскошные туалеты и видѣла себя то въ блестящихъ бальныхъ залахъ, окруженною влюбленными въ нее безъ ума поклонниками, то въ прелестномъ, таинственномъ будуарѣ, обливаемомъ слабымъ свѣтомъ восточнаго фонаря и пропитанномъ ароматомъ живыхъ цвѣтовъ и благоуханіемъ раскрытыхъ флаконовъ съ духами. Она воображала, какъ самый красивый, богатый и интересный молодой человѣкъ, за которымъ всѣ будутъ гоняться и котораго она отобьетъ у какой-нибудь первой красавицы, вмѣстѣ съ правами на первенство красоты, шепчетъ ей въ этомъ очаровательномъ будуарѣ страстное признаніе въ любви, а она, прелестная и сводящая его съ ума своимъ кокетствомъ, смѣется и мучаетъ его…

Впрочемъ Нэдъ уже была немножко влюблена, избравъ себѣ, такъ-сказать, перваго героя; это былъ Нахмановъ, считавшійся однимъ изъ самыхъ интересныхъ львовъ ихъ кружка и ухаживавшій за ея матерью.

Нэдъ скептически смотрѣла на нѣжную любовь родителей къ дѣтямъ и дѣтей къ родителямъ, не чувствуя ея не только въ себѣ, но почти не признавая и въ другихъ. Если же ей случалось замѣчать нѣчто подобное въ комъ-нибудь изъ своихъ сверстницъ, то это только смѣшило и удивляло ее. Она не понимала, почему она должна обожать свою maman, когда эта maman вѣчно только «мудритъ» надъ нею. Отца она не то, чтобы любила, но предпочитала матери. Онъ ее больше баловалъ, дарилъ ей деньги и подарки, и она хотя въ душѣ, также какъ и Юлія Андреевна, немножко стыдилась его, охотно ласкалась къ нему, зная что отъ него ей всегда легче добиться чего хочется, нежели отъ матери. Надъ признавала любовь только по отношенію мужчинъ къ женщинамъ и женщинъ къ мужчинамъ. Но и тутъ ей казалось гораздо болѣе естественнымъ и приличнымъ, чтобы мужчины влюблялись въ женщинъ и сходили по нимъ съ ума, мучились, терзались и при случаѣ, пожалуй, даже стрѣлялись; если же что-нибудь подобное дѣлали женщины — то это казалось ей уже смѣшно, глупо и даже неприлично. Женщина должна приказывать, мужчина — повиноваться; женщина должна увлекать, мужчина — влюбляться. Чѣмъ больше у женщины жертвъ, тѣмъ больше для нея чести, тѣмъ она значитъ красивѣе, умнѣе и интереснѣе. Нэдъ мечтала, что современемъ изъ-за нея непремѣнно должны застрѣлиться нѣсколько человѣкъ. Это придаетъ женщинѣ какую-то особенную пикантность. Такъ обыкновенно бывало въ тѣхъ французскихъ романахъ, которые она прочитывала тайкомъ въ своей комнатѣ и въ которыхъ воспѣвались разныя жестокія красавицы, чрезвычайно нравившіяся Нэдъ. Нэдъ помнила, какъ, годъ тому назадъ, изъ-за одной подруги ея матери, застрѣлился какой-то господинъ и какъ потомъ всѣ мужчины бѣгали и ухаживали за этой Лоло, какъ-будто впервые только понявъ ея очарованіе. Нэдъ видѣла нѣсколько разъ эту курносенькую брюнетку, и хотя находила, что въ ней нѣтъ ничего особеннаго, но тѣмъ не менѣе завидовала ей и восхищалась ея умѣньемъ кружить мужчинамъ головы. Въ глазахъ Нэдъ она была героиней, и Нэдъ старалась подражать ой, изучая ея манеры; разговоры, взгляды и позы.

Свѣтскія сплетни изъ гостиной Юліи Андреевны долетали и до дѣтской Нэдъ, гдѣ съ чрезвычайнымъ интересомъ и любопытствомъ обсуждались ею вмѣстѣ, съ ея воспитательницей, m-elle Mignard, съ которой Нэдъ была очень дружна.

M-elle Mignard поступила въ домъ Таненбаумовъ. года два назадъ, когда Нэдъ только-что начала развертываться, прозрѣваті. и мечтать не объ однихъ уже только пирожкахъ и куклахъ. M-elle Mignard незадолго передъ тѣмъ пріѣхала изъ Парижа, гдѣ служила, продавщицей въ перчаточномъ магазинѣ и гдѣ ей наговорили, что въ Россіи женщина, да еще парижанка, можетъ нажить золотыя горы. Къ сожалѣнію для m-elle Mignard, она пріѣхала нѣсколько поздновато для спекуляціи своею завядшею красотой, которою, впрочемъ, и въ молодости не особенно отличалась.

Горько разочаровавшись въ своихъ надеждахъ, m-elle Mignard наконецъ публиковала въ газетахъ, что пріѣхавшая изъ Парижа француженка желаетъ поступить гувернанткой или воспитательницей къ дѣтямъ аристократическаго дома. Послѣ чего и была взята Юліей Андреевной для маленькой Нэдъ.

M-elle Mignard обладала чрезвычайно веселымъ нравомъ, при уживчивомъ характерѣ и нѣкоторой долѣ невинной хитрости. Маленькая, живая, со вздернутымъ носомъ и бойкими, бѣгающими глазками, смуглая брюнетка, она любила одѣваться пестро и украшать себя яркими лентами и поддѣльнымъ золотомъ и брилліантами.

Она скоро поняла, что у Таненбаумовъ можетъ устроиться прекрасно и съ такимъ комфортомъ, какого никогда ужъ конечно не видала у себя въ Парижѣ, въ своей мансардѣ и перчаточномъ магазинѣ, — нужно только всѣмъ понравиться и со всѣми ужиться. И составивъ планъ, m-elle Mignard повела атаку.

Юлія Андреевна находила ее очень симпатичною и полезною, видя, что при ней Нэдъ сдѣлала замѣчательные успѣхи во французскомъ языкѣ и. произношеніи. Къ тому же, была и другая причина. Съ m-elle Mignard Ѳедоръ Густавовичъ не смущалъ жену ухаживаніемъ, тогда какъ прежней гувернанткѣ она принуждена была отказать именно вслѣдствіе этого недоразумѣнія. Не то, чтобы она ревновала — въ сущности ей было рѣшительно все равно, чѣмъ развлекается ея «благовѣрный», но она не желала допускать только ничего подобнаго у себя въ домѣ.

M-eile Mignard умѣла всегда занять гостей, если въ томъ случалась надобность, и развлечь Юлію Андреевну, когда та скучала.

Ѳедоръ Густавовичъ, съ своей стороны, нисколько не ухаживая за m-elle Mignard и называя ее даже обезьяной, тѣмъ не менѣе тоже очень благоволилъ къ ней и любилъ поболтать съ нею за обѣдомъ, находя ее забавной и остроумной. Но главное, m-elle Mignard почти сразу сумѣла поладить со своей непокорною воспитанницей, которая раньше приводила въ отчаяніе всѣхъ своихъ воспитательницъ. М-elle Mignard сразу попала ей въ тонъ и нашла ея слабыя струны. Она восторгалась остроуміемъ Нэдъ, говоря ей на ушко, что Нэдъ будетъ гораздо красивѣе и интереснѣе своей maman, красота которой скоро окончательно поблекнетъ; впрочемъ почти то же самое m-elle Mignard говорила и мамашѣ, увѣряя ее, что, несмотря на красоту ея дѣтей, имъ далеко до красоты матери, которая почти совершенна. Нэдъ быстро сошлась съ ней и дѣлилась съ нею всѣми мечтами и желаніями.

Будучи сама женщиной некрасивою, но влюбчивою, съ присущей французамъ восторженностью и добрымъ сердцемъ, m-elle Mignard, потерявшая надежды на осуществленіе собственныхъ желаній, отъ души сочувствовала мечтамъ своей хорошенькой ученицы, предсказывала ей въ будущемъ огромные успѣхи и, увлекаясь вмѣстѣ съ нею, заранѣе преподавала ей маленькіе уроки женскаго кокетства.

Онѣ спали въ одной комнатѣ и были дружны какъ однолѣтки. Иногда, уже лежа въ постели, rn-elle Mignard съ восторгомъ переносилась мысленно въ свое прошлое, протекшее въ миломъ Парижѣ, и разсказывала Надъ разные забавные случаи, пикантныя приключенія и любовныя исторіи изъ своей жизни и жизни разныхъ своихъ парижскихъ пріятельницъ. Она давала Нэдъ, тайкомъ отъ maman, а главное отъ этой bigote de Morrison, разные французскіе романы, большею частью бульварной литературы, которую m-elle Mignard предпочитала всякой другой и которая имъ обѣимъ еще болѣе раздражала воображеніе своими кровавыми тайнами, баснословными богатствами и невѣроятными похожденіями разныхъ героевъ и героинь.

M-elle Mignard усердно старалась позабавить и развить еще больше свою понятливую ученицу, добродушно и почти безсознательно развращая ея умъ и душу. Нэдъ же, въ свою очередь, такъ привязалась къ своей снисходительной и веселой наставницѣ, что клялась ей никогда не разставаться съ нею, и даже обѣщала, выйдя замужъ, взять ее къ себѣ въ компаньонки и поѣхать вмѣстѣ въ Парижъ.

Въ домѣ Таненбаумовъ у m-elle Mignard былъ только одинъ серьезный врагъ — это сухая, высокомѣрная и строгая англичанка, miss Morrison, которая не выносила вертлявой француженки. Впрочемъ, англичанку почти никто въ домѣ не любилъ, начиная отъ Нэдъ, которая ее терпѣть не могла, и кончая даже добродушнымъ Ѳедоромъ Густавовичемъ, который почему-то ее слегка побаивался. Но англичанка жила въ домѣ уже шесть лѣтъ и поступила къ Таненбаумамъ прямо изъ дома свѣтлѣйшей княгини N, у которой воспитала дочь, вышедшую уже замужъ, а потому Юлія Андреевна держала ее наперекоръ собственному желанію, находя, что она придаетъ ихъ дому особенный, строго-аристократическій тонъ.

III.

Входя вмѣстѣ съ m-elle Mignard въ комнату Юліи Андреевны, Нэдъ незамѣтно окинула мать смѣющимися, плутоватыми глазами и разомъ поняла не только то, что «maman» не въ духѣ, но и причину, по которой она не въ духѣ, и быстрымъ, почти неуловимымъ взглядомъ перекинулась съ m-elle Mignard. Глаза ея вспыхнули и губы дрогнули отъ внутренняго смѣха, но она скромно опустила голову и почтительно поцѣловала мать въ надушенную пудрою щеку.

— Mon Dieu! — сказала m-elle Mignard, сочувственно вглядываясь въ лицо Юліи Андреевны и съ соболѣзнованіемъ покачивая головой. — Comme vous êtes pâle, madame! auriez-vous passé une mauvaise nuit?

Юлія Андреевна тревожно взглянула въ зеркало и замѣтила, что кожа на лицѣ ея дѣйствительно кажется сегодня какою-то дряблою и желтою.

«Ну вотъ, — подумала она съ неудовольствіемъ, — этого только недоставало!»

— Я совсѣмъ не спала отъ головной боли, — сказала она сердито.

— Ah, madame, il faut vous soigner! Ваше здоровье такъ слабо!

Юлія Андреевна пользовалась прекраснымъ здоровьемъ, но очень любила, чтобы ее находили слабою и болѣзненною. Но сегодня ей это вовсе не нравилось; сегодня она должна была имѣть видъ здоровый и свѣжій, чтобы казаічься моложе и красивѣе. Она ничего не отвѣтила m-elle Mignard, хотя обыкновенно любила жаловаться ей на свои мнимыя болѣзни болѣе, чѣмъ кому-нибудь другому, потому что m-elle Mignard лучше всѣхъ умѣла сочувствовать и соболѣзновать.

— Покажись, Нэдъ, — сказала Юлія Андреевна, — какъ ты одѣта.

Нэдъ была одѣта въ бѣлое платьице изъ англійскихъ прошивокъ съ широкимъ голубымъ кушакомъ; на ея стройныхъ ногахъ были туго натянуты голубые же шелковые чулки. Юлія Андреевна придерживалась того мнѣнія, что дѣтей слѣдуетъ водить всегда въ бѣломъ: это такъ идетъ къ ихъ возрасту. Она поправила дочери бантъ и нѣсколько прядокъ волосъ и отпустила ее, сказавъ, что ей еще надо одѣваться.

Едва выйдя изъ комнаты Юліи Андреевны, Нэдъ обняла m-elie Mignard и, смѣясь, шепнула ей на ухо:

— Elle rage!

M-elle Mignard испуганно кивнула на дверь.

— Prenez garde! — сказала она шепотомъ.

Нэдъ осторожно скользнула впередъ и съ шаловливою граціей пробѣжала по столовой, коридору и классной въ свою комнату.

Тутъ она бросилась на стулъ и разсмѣялась громко, уже не боясь, что ее услышитъ maman.

— Elle rage terriblement! — повторила она съ такимъ восторгомъ, точно это приносило ей личное удовольствіе.

M-elle Mignard тоже улыбнулась. Предвкушаемое ею интересное соперничество между матерью и дочерью чрезвычайно занимало ее.