Женская жизнь (Крестовская) — ДО

ЖЕНСКАЯ ЖИЗНЬ.

Повѣсть въ письмахъ.

Въ прошломъ году послѣ смерти моей тетки мнѣ досталась, вмѣстѣ съ другими ея бумагами, пачка писемъ, писанныхъ къ ней ея любимою двоюродной сестрой, умершей незадолго до нея, съ которой онѣ были ровесницы и очень дружны. Письма эти, начинаясь съ дѣтства, проходятъ чрезъ всю жизнь покойницы и проглядывая ихъ, мнѣ пришло въ голову сдѣлать изъ нихъ повѣсть. Жизнь писавшей ихъ не была богата приключеніями, не отличалась никакой сложностью, не выдавалась ничѣмъ замѣчательнымъ и не даетъ собой даже достаточнаго матеріала для романа; это была простая жизнь обыкновенной, хорошей русской женщины, какая выпадаетъ на долю сотенъ другихъ женщинъ, но быть можетъ читая ея нехитрую повѣсть многія изъ нихъ найдутъ въ ней невольный откликъ на многія минуты и чувства, волновавшія и ихъ въ ихъ собственной жизни…

1894 годъ.

С.-Петербургъ.

1843 годъ. Городъ М. 25-е октября.

Любезная сестрица! Мои добрые родители, желая вознаградить меня за успѣшное прилежаніе и доброе поведеніе, рѣшили дать дѣтскій балъ, на мое рожденье, что будетъ 30-го сего мѣсяца и въ кое мнѣ исполнится 10 лѣтъ. Моя добрая маменька дозволила мнѣ позвать на оный всѣхъ моихъ подругъ, а также усердно просить твою маменьку, чтобы она отпустила тебя къ намъ съ утра. Въ надеждѣ, что сія наша просьба не встрѣтитъ отказа, крѣпко цѣлую тебя и tante Софи и остаюсь любящая тебя кузина

Катя.

А Коля показалъ вчера madame Бурго языкъ, а она выдрала его за то за уши, а няня принесла намъ голубка. У него сломана нога. Мы его спрятали подъ клѣть и кормимъ тамъ, а Бурго не знаетъ.

1846 годъ, Ольховка. 2-е мая.

Ma chère cousine! Маменька нездоропа и потому приказала написать мнѣ вмѣсто себя и очень звать васъ къ намъ въ Ольховку. Маменька говоритъ, что вы уже два лѣта не бывали у насъ и что теперь пришло самое время погостить вамъ у насъ, потому что хотя послѣ смерти моего милаго братца и прошелъ уже годъ, но маменька все еще сильно скучаетъ и будетъ вамъ сердечно рада. Маменька надѣется, что вы исполните ея просьбу и папенька о томъ-же проситъ васъ. Маменька сдѣлала мнѣ на лѣто соломенную бержерку съ голубыми лентами и васильками, которая мнѣ очень нравится. А тебѣ какую сдѣлали? Сердечно цѣлую тебя, любезная сестрица, и очень жду тебя вмѣстѣ съ маменькой къ намъ въ гости. Я тебя сведу на прудъ и покажу новую мельницу и будемъ вмѣстѣ гулять.

Твоя кузина Catherine.

1850 годъ. 30-е октября. Городъ N.

Ахъ милая, милая Barbe, какой прекрасный, какой чудный сегодня день! Сегодня мнѣ исполнилось 17 лѣтъ и меня объявили взрослой! Наконецъ-то, наконецъ дождалась я этого таинственнаго прекраснаго дня, о которомъ столько мечтала! Если бы ты только знала, какъ надоѣли мнѣ всѣ мои уроки, книги, тетрадки, противная m-me Бурго, выговоры отъ маменьки, наказанія отъ папеньки и главное это несносное, вѣчное послушаніе и бабушкѣ, и нянюшкѣ, и учителю исторіи, и учителю географіи, и всѣмъ, кому только хотѣлось командовать мною! Grand Dieu! если бы эти строки, попали вмѣсто тебя къ маменькѣ или m-me Бурго! Богъ мой, что-бы только было, что-бы было! Я думаю меня снова разжаловали бы изъ большихъ въ маленькія и отправили бы назадъ въ дѣтскую! Но, къ счастью, это первое мое «свободное» письмо и я пишу, что хочу! Подумать только, что до сихъ поръ я двухъ строчекъ не могла написать иначе какъ подъ диктовку и непремѣнно показать старшимъ!

Однако, милая Barbe, если я буду продолжать такъ расписывать, то я никогда не кончу этого письма, а я непремѣнно хочу описать тебѣ подробно весь прекрасный, сегодняшній день, лучшій во всей моей жизни, или, лучше сказать, не весь, а только первую половину его, такъ какъ всего еще только 6 часовъ вечера и все самое лучшее еще впереди!

Сегодня назначенъ мой первый балъ. Подумай только, Barbe, мой первый балъ! Первый балъ, на которомъ я буду танцовать какъ большая, буду говорить съ кѣмъ хочу и сколько хочу, буду кокетничать какъ кузина Зизи и подъ конецъ, даже, быть можетъ влюблюсь! Или въ меня кто-нибудь влюбится! Господи, сколько счастья заразъ! Мнѣ и плакать и смѣяться хочется отъ радости. Съѣздъ назначенъ въ 9 часовъ — часъ, въ который до сихъ поръ меня, вообрази, отсылали бывало спать! Конечно я не спала, но все-таки должна была безпрекословно уходить и ложиться въ постель! За то я и мстила имъ… и часто мечтала всѣ ночи на пролетъ. Такъ восхитительно мечтать, когда кругомъ всѣ спятъ и во всемъ домѣ тишина! И такъ maman велѣла мнѣ пойти отдохнуть къ себѣ предъ баломъ, но къ чему мнѣ отдыхъ! Я хотѣла бы теперь весь шаръ земной на одной ножкѣ проскакать и то не устала бы! Это они всѣ вѣчно хотятъ спать да отдыхать, а я и ночью-бы, если-бы только позволили, лучше совсѣмъ бы не ложилась! Такъ жаль спать! Ну вотъ, опять я уѣхала!

Итакъ, сударыня, сегодня утромъ, едва я проснулась, какъ всѣ стали приходить поздравлять меня и приносить мнѣ подарки. Первая пришла няня; она принесла мнѣ просвирку изъ Варваринскаго монастыря, куда нарочно ходила къ заутрени подавать за мое здоровье, и образокъ Св. Екатерины въ серебряной оправѣ, чтобы я всегда имѣла его надъ своей постелью. Потомъ пришли дѣвушки; онѣ вышили мнѣ гладью цѣлое платье по бѣлому батисту и, подумай, какія онѣ добрыя, имъ никто этого не приказывалъ, а онѣ сами отъ себя вышивали его въ свободное время, когда другой работы не было, да по ночамъ по очереди. Цѣлый годъ, говорятъ, шили, чтобы только поспѣть къ сегодняшнему дню. Madame Бурго принесла мнѣ туалетную подушку для булавокъ, тоже своей работы! Вообрази, тоже захотѣла показать вниманіе, отъ нея я даже и не ожидала ничего. Потомъ пришла маменька. Она обняла меня, поцѣловала и заплакала.

— Вотъ, Катя, сказала она, цѣлуя меня — ты у насъ ужъ и невѣста! А давно ли я тебя крохотную на рукахъ носила!

Я тоже заплакала и сама не знаю почему мнѣ сдѣлалось такъ жалко маменьку. Такая она худенькая, маленькая, всегда болѣетъ, а я еще такъ часто сердилась на нее про себя. Конечно, я знаю, что она очень добрая и отъ всего сердца любитъ меня, но отъ болѣзней она стала такая раздражительная, что къ ней и приласкаться другой разъ боишься, а главное все она опасается какъ бы папеньку въ чемъ-нибудь не ослушаться и не прогнѣвить его, отъ этого и на другихъ невольно раздражается.

Маменька надѣла мнѣ на шею брильянтовый крестикъ на золотой цѣпочкѣ и сказала:

— Вотъ тебѣ, Катюша, мое благословеніе и подарокъ. Уповай всегда на Него и повинуйся старшимъ, хоть ты и большая теперь, и Богъ тебя не оставитъ!

Послѣ этого мнѣ подали новое платье изъ голубой французской тафты, съ лентами, и маменька сама глядѣла, какъ меня въ него наряжали, а наряжать меня пришла вся дѣвичья. Когда меня одѣли, маменька повела меня къ папенькѣ и бабушкѣ.

Папенька былъ уже въ залѣ и пилъ чай, читая журналъ. Увидѣвъ насъ съ маменькой, онъ обернулся въ нашу сторону и слегка улыбнулся.

— А, новорожденная! — сказалъ онъ — ну покажись, покажись, какая ты у насъ выросла!

И онъ взялъ меня за подбородокъ и нѣсколько разъ повернулъ всю кругомъ, такъ чтобы видѣть и со спины и съ лица.

Мнѣ было и стыдно, и пріятно. Лицо у папеньки было веселое и доброе и я видѣла, что онъ доволенъ мною.

— Ну ничего — сказалъ онъ наконецъ, осмотрѣвъ меня всю, будто видѣлъ въ первый разъ — ничего, мордашка не дурненькая и фигурка тоже стройная! Ну, умница, что мать съ отцомъ не осрамила, не выросла какой-нибудь дурнушкой!

Маменька засмѣялась сквозь слезы; она тоже была рада, что папенька одобрилъ меня, а папенька былъ очень въ духѣ.

Онъ притянулъ маменьку поближе къ себѣ и обнялъ ее, точно благодаря за меня и за то, что я не выросла уродомъ.

— На тебя, Annête, похожа — сказалъ онъ ласково.

Маменька вспыхнула вся отъ радости, взяла папенькину руку и поцѣловала ее.

— Нѣтъ, Pierre, мой ангелъ, на тебя — сказала она робко — я никогда хороша не была.

Папенька засмѣялся и потрепалъ ее по щекѣ.

— Ну на обоихъ, на обоихъ — сказалъ онъ весело и повелъ насъ показывать мнѣ сюрпризъ.

Я уже раньше давно знала объ этомъ сюрпризѣ. Это была отдѣльная, вся заново убранная комнатка, въ которой я буду отнынѣ спать и жить безъ несносной m-me Бурго. Дѣвушки уже нѣсколько разъ тайкомъ показывали мнѣ ее, но я конечно и виду о томъ не подала. Ахъ, Barbe, если-бы ты могла только видѣть, какая это прелестная комнатка! Вся обитая голубымъ ситцемъ съ розами, съ мраморнымъ умывальникомъ, съ большимъ трюмо и съ настоящимъ письменнымъ столомъ, какъ у madame Арбузовой! Прелесть, просто не ушла-бы кажется изъ нея никогда; но лучше всего голубой фонарикъ, что спускается съ потолка и кружевной туалетъ съ хрустальными флакончиками для духовъ. А какія на письменномъ столѣ стоятъ хорошенькія фарфоровыя куколки! даже съѣсть хочется! Это мнѣ tante Hélène нарочно къ этому дню изъ Дрездена привезла. Гораздо лучше, чѣмъ у Зизи на каминѣ, и вообще вся моя комната гораздо лучше, чѣмъ у нея. У нея это все уже запылилось, а у меня чистенькое, свѣженькое, ну просто бонбоньерка изъ Петербурга. Я притворилась, что вижу все это въ первый разъ и бросилась благодарить папеньку и все хвалить. Онъ засмѣялся, видя какъ я радуюсь и когда я вдоволь на все насмотрѣлась, велѣлъ мнѣ спокойно встать предъ нимъ и внимательно выслушать его.

— Ну, сударыня — началъ онъ, полустрого, полушутливо — мы тебя перевели теперь на положеніе взрослой и вотъ тебѣ привилегія твоего новаго положенія. 1) Ты начнешь выѣзжать, какъ подобаетъ всякой молодой дѣвицѣ и первый твой выѣздъ будетъ сегодня-же, на домашній балъ, который мы даемъ въ твою честь. 2) Ты получаешь эту комнату въ свое полное владѣніе и освобождаешься отъ уроковъ и отъ m-me, Бурго, которая остается въ домѣ только для выѣздовъ съ тобою, въ случаѣ если матери неохота придетъ. 3) Тебѣ разрѣшается чтеніе нѣкоторыхъ благонравныхъ романовъ, конечно подъ руководствомъ старшихъ и переписка съ кузинами. Ну, затѣмъ, я думаю на первый разъ привилегій и довольно, а то вовсе пожалуй отъ радости голова закружится. А ты, сударыня, веди себя умно, послушно и достойно! Старайся ни въ чемъ хулы на себя не наводить и мать съ отцомъ не срамить. А на жениховъ тоже зубы не очень-то точи! Хоть тебя и произвели въ большой чинъ, но замужъ тебѣ еще рано, а потому ты этотъ вздоръ и не начинай, если не хочешь меня прогнѣвить! А тогда, знаешь сама, плохо будетъ! Ну, а на послѣдокъ поди съ матерью къ бабкѣ, прими отъ нея благословеніе да и поѣзжайте въ соборъ, время уже!

Никогда въ жизни еще папенька не говорилъ со мной такъ долго и такъ много; я поблагодарила его за все, поцѣловала еще разъ руку у него и у маменьки и, чуть дыша отъ радости и волненія, пошла съ маменькой къ бабушкѣ.

Ты знаешь нашу бабушку. Ужъ конечно, если я въ домѣ кого въ серьезъ боялась, такъ это ее да папеньку. Но сегодня день особенный — я знала, что всѣ ко мнѣ будутъ добры и даже бабушки не очень трусила.

Бабушка пила чай съ двумя монашками и со своей противной Аграфеной Семеновной.

Она тоже была одѣта по праздничному, въ бѣломъ крахмальномъ капотѣ, съ плоенными оборками и въ новомъ чепцѣ съ лиловыми бантами и такъ какъ праздника никакого не было, то я поняла, что бабушка одѣлась такъ для моего рожденья; тѣмъ не менѣе, увидѣвъ насъ съ маменькой, она по своему обыкновенію притворилась, что не признаетъ насъ сразу и окинула обѣихъ строгимъ взглядомъ.

— А, это вы? — сказала она наконецъ, точно недовольно.

Маменька всегда боялась бабушки, больше даже нашего, кажется.

Когда она съ бабушкой говоритъ, такъ всегда блѣднѣетъ и запинается. И отчего это, Barbe, женщины, особенно молодыя, всѣ такія трусихи? Ну насъ, дѣтей, бабушка дѣйствительно всегда могла наказать, мальчиковъ кузеновъ изъ-за нея даже сѣкли; дѣвичьей тоже плохо приходится. Но что-же она можетъ сдѣлать маменькѣ? а вѣдь какъ она ее боится!

Бабушка велѣла мнѣ подойти къ ней поближе и строго поверхъ очковъ осмотрѣла меня всю, будто, такъ-же какъ и папенька, видѣла въ первый разъ. Но зато кажется осталась мной не такъ-довольна, какъ онъ.

— Какія онѣ всѣ нынче дохлыя стали, — сказала она съ неудовольствіемъ — ни росту, ни дородства въ нихъ никакого!

Потомъ она спросила меня, не забыла-ли ужъ я, обрадовавшись что выросла, и молитвы читать и велѣла прочесть вслухъ «Ангеле Божій Хранитель мой святый» и «Вѣрую Господи и исповѣдую».

Когда я кончила, она спросила меня въ разбивку нѣсколько заповѣдей и открывъ Евангеліе выбрала главу и приказала прочесть ее по-славянски.

Всѣ сидѣли тихонько и слушали, а бѣдная маменька блѣднѣла отъ страха, боясь что я собьюсь и не угожу бабушкѣ. Но я, слава Богу, не сбилась и бабушкѣ не къ чему было придраться. Тогда она нѣсколько секундъ молча и проницательно смотрѣла мнѣ прямо въ лицо, и какъ ни жутко было мнѣ подъ ея пронизывающимъ взглядомъ, я не смѣла опуетить предъ ней глазъ. Наконецъ она поднялась и приказала встать всѣмъ вмѣстѣ съ нею на молитву, а мнѣ опуститься на колѣни.

Сама-же она стала предъ кіотомъ и одной рукой оперлась на свою палку, а другую положила мнѣ на голову и стала громкимъ и строгимъ голосомъ, точно приказывая Богу, просить, чтобы Онъ далъ мнѣ сохранить чистоту тѣлесную и душевную, сердце кроткое и послушное, разумъ не мудрствующій и еще много чего-то другого, чего я сейчасъ ужъ не припомню.

Всѣ стояди и молча крестились, а монашки клали земные поклоны.

Когда бабушка кончила молиться, она охая и тяжело дыша, сдѣлала тоже три земныхъ поклона, каждый разъ дотрогиваясь рукой до земли, потомъ поднялась и поцѣловала меня въ губы. Это еще въ первый разъ, что она такъ поцѣловала меня, а то обыкновенно она просто руку только давала поцѣловать.

— Ну поздравляю тебя, сказала она и велѣла Аграфенѣ Семеновнѣ достать изъ кованаго сундучка, что всегда стоитъ у нее на полу въ головахъ кровати, футляръ съ жемчугомъ и сама надѣла мнѣ его на шею.

— Ну, сказала она помягче, когда я благодарила ее — помни и блюди заповѣди Господни, и Господь будетъ помнить тебя! А пуще всего женщина должна помнить и блюсти двѣ заповѣди — пятую и седьмую! Помниже слова мои во вѣкъ!

Я поцѣловала у нея еще разъ руку и должна была расцѣловаться опять съ монашенками и противной Аграфеной Семеновной, которыя стали по очереди подходить и поздравлять меня сладкими голосами. А фальшивая Аграфена Семеновна даже прослезилась о чемъ-то.

Наконецъ все было кончено и мы съ маменькой могли удалиться, но прежде чѣмъ отпустить насъ, бабушка еще разъ остановила на минуту маменьку и строго наказала ей:

— Гляди теперь за дѣвкой въ оба! Никто какъ ты за нее и Богу, и мужу, и людямъ отвѣтъ давать будешь! Баловаться-то не очень давай, а то распустишь, потомъ сама плакать будешь! Ну идите!

Бѣдная маменька совсѣмъ смутилась и мы обѣ вздохнули съ облегченіемъ только тогда, когда не только вышли изъ бабушкиной комнаты, но и прошли весь коридоръ ведущій къ ней.

Мнѣ очень хотѣлось разсмотрѣть хорошенько мой жемчугъ, на которомъ былъ чудесный брильянтовый аграфъ и изъ за котораго бабушка заставила меня сначала выдержать цѣлый экзаменъ по закону Божію, но маменька не позволила, сказавъ, что мы и такъ уже запоздали въ Соборъ и что папенька будетъ сердиться…

Ахъ, милочка, нельзя больше писать, уже пора, зовутъ одѣваться, прощай, прощай, завтра все допишу…

4 часа утра.

Ахъ Barbe, Barbe, если-бы ты знала, какой это былъ волшебный, чудесный балъ! Я думала, что я въ сказкѣ и платье мнѣ сдѣлали такое дивное, такое воздушное, что совсѣмъ только для волшебницы! Все бѣлое, газовое, легкое, легкое какъ воздухъ, на розовомъ шелковомъ чехлѣ и все усыпанное живыми бутонами! Нашъ старый губернаторъ даже назвалъ меня утренней зарей въ облакахъ, а кузенъ Жоржъ протанцовалъ со мной двѣ кадрили и ни съ кѣмъ больше не хотѣлъ танцовать. Какъ жалко, жалко, что тебя не было съ нами, такъ было весело, такъ волшебно, такъ ослѣпительно горѣли въ залѣ полтораста свѣчей! и всѣ дамы казались прекрасными, молодыми феями! А сколько я танцовала! Мнѣ почти не давали отдыхать! Право, это былъ точно сонъ! Прощай, Barbe, прощай милая, желаю тебѣ всего, всего того-же самаго. Уже 5-й часъ утра, всѣ улеглись, одна я не могу заснуть! Мнѣ такъ жалко было раздѣваться, кажется, если-бы позволили, я бы цѣлую недѣлю проходила-бы не раздѣваясь, въ этомъ самомъ платьѣ, чтобы только подольше видѣть себя такой душкой! Крѣпко, крѣпко цѣлую тебя, кланяйся tante Софи.

Твоя до гроба Catherine.

3-го февраля 1851 года. Городъ N.

Barbe, милочка, душка моя, поздравь меня, я… я влюблена! Ты раньше меня узнала это упоительное, лучшее на землѣ чувство и ты пойнешъ меня! О, Barbe, какъ онъ хорошъ, какъ благороденъ! Никогда, никогда не сумѣю я описать тебѣ его прекрасныя черты! И… о, Barbe, даже тебѣ мнѣ стыдно признаться… мое чувство раздѣлено! На всѣхъ балахъ онъ танцуетъ мазурку только со мной и такъ жметъ мнѣ при этомъ руку, такъ смотритъ на меня, что я невольно трепещу… Но хотя я и угадываю въ его взглядахъ его любовь ко мнѣ, но быть въ ней увѣренной до вчерашняго дня я все-таки не смѣла и боялась даже мечтать о томъ. Стою-ли я того, по правдѣ сказать жалкая еще дѣвчонка, которая всего три мѣсяца какъ выѣзжаетъ, чтобы ею плѣнился лучшій, красивѣйшій и интереснѣйшій кавалеръ всего N, на котораго заглядываютъ всѣ дамы и дѣвицы. Но вчера, на балѣ у Денисовыхъ, онъ почти признался мнѣ. Это было за мазуркой. Мы сидѣли съ нимъ у стѣны, такъ-какъ не наша очередь была танцовать. Вдругъ онъ взялъ мой букетъ, вынулъ изъ него одинъ самый маленькій бутонъ и спросилъ меня:

— Хотите подарить мнѣ его?

Я вся вспыхнула и не знала что отвѣчать.

Тогда онъ тихонько дотронулся до моей руки и повторилъ своимъ чарующимъ голосомъ:

— Хотите?

Я не смѣла поднять на него глазъ, не смѣла принять отъ него свою руку хоть и боялась, что маменька видитъ насъ, и едва нашла въ себѣ силу лишь слабо кивнуть ему въ отвѣтъ головой. Онъ улыбнулся и все заглядывая въ мое лицо, которое я невольно опускала, спросилъ:

— Навсегда или только на сегодняшній вечеръ?

Я вспыхнула еще ярче, но, сама не знаю откуда нашлась во мнѣ храбрость, подняла на него глаза и онъ былъ такъ хорошъ въ эту минуту, что я забыла все и маменьку, что издали слѣдила за нами, и предупрежденіе папаши, чтобы я не смѣла помышлять о раннемъ замужествѣ и все на свѣтѣ, и прошептала:

— Навсегда…

Онъ еще крѣпче сжалъ мою руку и незамѣтно для другихъ поцѣловавъ мой цвѣточекъ, спряталъ его у себя на груди. Но въ эту минуту къ намъ вдругъ подошла маменька и сказала, что пора ѣхать домой, такъ какъ у нея болитъ голова.

Лицо у нея было такоо встревоженное и недовольное, что я боялась перечить ей и тотчасъ-же встала; Л. началъ было уговаривать ее, чтобы она позволила докончить мнѣ хоть мазурку, но маменька посмотрѣла на него съ такимъ неудовольствіемъ и отвѣчала такъ сухо, что онъ обидѣлся и замолчалъ. А маменька взяла меня за руку какъ маленькую и вывела изъ залы. Конечно, она сдѣлала это нарочно, чтобы уронить меня въ глазахъ Л. и показать ему, что я еще дѣвчонка.

Мнѣ это было такъ обидно, что я едва сдержала слезы, пока мы проходили по залѣ и всѣ мои завистницы, сердившіяся на меня за то, что Л. обращаетъ на меня больше вниманія чѣмъ на нихъ, провожали насъ насмѣшливыми взглядами и улыбочками.

Въ каретѣ маменька все время молчала и смотрѣла въ сторону, а когда мы уже подъѣзжали къ дому, она вдругъ обернулась ко мнѣ.

— Слышишь! сердито сказала она мнѣ, точно будто говорила со мной уже цѣлый часъ раньше, — не смѣй больше танцовать съ Л., а если не послушаешься, такъ я отцу скажу!

Слезы хлынули у меня изъ глазъ и я ничего не отвѣчала. Конечно, они могутъ запретить мнѣ танцовать съ кѣмъ я хочу, но пускай жалуются и папенькѣ, и бабушкѣ, и кому угодно на свѣтѣ, а я все такиже буду вѣчно любить Л. — его, котораго избрало мое сердце. Этого-то ужъ они не могутъ запретить мнѣ! Счастье еще, что папенька уѣхалъ въ деревню на 10 дней, а то «была-бы теперь игра», какъ говоритъ дядя Петръ Ильичъ.

Прощай Барбочка, пиши мнѣ о твоей любви! Что «онъ» — не измѣнилъ-ли въ разлукѣ? Маменька на меня дуется и почти не говоритъ со мной и подъ предлогомъ нездоровья никуда не пускаетъ меня, но мнѣ все-таки-же весело, особенно какъ вспомню, что мой цвѣточекъ спрятанъ на его груди.

Твоя вѣчно Catherine.

27 апрѣля 1851 года. Ольховка.

Вотъ мы и въ деревнѣ, милая Barbe, ужъ почти три недѣли, какъ переѣхали. Конечно, главное удовольствіе нашей деревенской жизни въ томъ, что съ нами нѣтъ бабушки; она, какъ ты знаешь, деревню терпѣть не можетъ и круглый годъ живетъ въ N, а безъ нея даже кошки, какъ признается потихоньку наша няня Тимофѣевна, дышутъ легче. Предъ нашимъ отъѣздомъ, она по обыкновенію позвала насъ къ себѣ въ комнату и заставила молиться цѣлый часъ, а потомъ тоже по обыкновенію, заранѣе надавала намъ всѣмъ строгихъ выговоровъ и за прошлое и за будущее, а на меня погрозилась даже костылемъ и приказала каждый день читать Святцы, вмѣсто того, чтобы пустяками голову набивать. Одинъ папенька никогда не ходитъ на эти представленія, и вѣдь вотъ странно, хоть онъ ей и сынъ, а одинъ во всемъ домѣ не только не боится ея, но даже и подтруниваетъ надъ ней еще чуть не вслухъ, хотя для видимости, особенно предъ слугами, оказываетъ ей всегда всякое почтеніе и вниманіе.

Послѣ моего послѣдняго письма, случилось такъ много, дорогая Barbe, хотя и прошло всего два мѣсяца съ небольшимъ. Но что переиспытала я за это время, даже писать не хотѣлось! Глубокое разочарованіе постигло мое сердце! Едва окончился Свѣтлый праздникъ, какъ меня скорѣй отправили въ деревню, такъ что когда мы съ маменькой пріѣхали въ Ольховку, то по оврагамъ и въ лѣсу еще лежалъ снѣгъ. Правду-то сказать, маменька и себя вмѣстѣ со мною наказала, потому что сама въ деревнѣ всегда скучаетъ безъ папеньки, который очень мало живетъ тутъ съ нами. Не знаю, чего ужъ она ему тамъ наговорила на меня и Л., только едва папенька вернулся, какъ на другой-же день позвалъ меня въ кабинетъ. Ты знаешь, вѣдь папенькинъ кабинетъ у насъ всегда за Святая Святыхъ почитается и никто не смѣетъ являться туда безъ разрѣшенія, а ужъ коли нарочно позовутъ — ну, значитъ, не къ добру. Можешь-же себѣ представить какъ испугалась я, когда пришла няня Тимофѣевна и съ тревогой объявила мнѣ, что папенька меня къ себѣ требуетъ.

У меня чуть ноги не подкосились, а няня даже крестить меня зачѣмъ-то стала.

Когда я пришла папенька сидѣлъ въ своихъ глубокихъ креслахъ предъ письменнымъ столомъ и курилъ трубку, а маменька сидѣла поодаль и такая блѣдная, что кажется боялась не хуже моего, хоть сама-же нажаловалась на меня.

— А ну-ка, сударыня, пожалуй сюда! сказалъ папенька, не строгимъ, а скорѣй только насмѣшливымъ голосомъ, когда я, едва войдя, робко осгановилась въ дверяхъ.

Я подошла.

— А я что тебѣ наказывалъ? заговорилъ онъ, съ насмѣшечкой поглядывая на меня. — Чтобы ты романовъ-бы не разводила, а ты, что-же это, безъ году недѣлю выѣзжаешь, а уже шуры-муры по уголкамъ начала!

Я вспыхнула до слезъ, но молчала потупясь, а папенька продолжалъ.

— Ты своимъ прыгунамъ скажи разъ навсегда, что ты имъ еще не невѣста и чтобы и разговоровъ-бы о томъ никакихъ-бы не было, а не сумѣешь имъ этого показать и держать себя достойно, такъ на будущій годъ опять, мать моя, за книги засядешь, вмѣсто баловъ-то! Плясать себѣ пляши сколько хочешь, но чтобы больше ничего-бы я за тобой не примѣчалъ и о замужествѣ, въ послѣдній разъ тебѣ повторяю, раньше 20 лѣтъ и не помышляй! Ну, иди себѣ съ Богомъ, и заруби себѣ это въ головѣ!

Я вышла и видѣла какъ маменька бросила на меня торжествующій взглядъ.

И съ этихъ поръ началась моя пытка, мнѣ даже балы опротивѣли. Маменика всюду ѣздила со мной и позволяла мнѣ танцевать только съ кавалерами по ея выбору и разрѣшенію, а въ промежуткахъ сажала меня подлѣ себя и не позволяла никуда отходить, а если къ намъ подходилъ кто изъ молодыхъ мужчинъ, такъ она не давала имъ со мною голорить, а вела весь разговоръ сама и все въ такомъ непріятномъ тонѣ и о такихъ скучныхъ предметахъ, что скоро всѣ вовсе перестали къ намъ подходить.

Я страдала невыносимо, не имѣя возможности не только танцовать и говорить съ Л., но даже и смотрѣть на него, потому что едва мы издали перекидывались взглядами, какъ маменька перелавливала ихъ на полдорогѣ и сейчасъ же бросала въ сторону Л. такой взглядъ, что тотъ поневолѣ уходилъ какъ можно дальше.

Въ довершеніе всего, о моей несчастной любви провѣдала какъ-то еще и бабушка. Должно быть ей ея противная Аграфена Семеновна доложила, которая всегда подслушиваетъ подъ всѣми дверями, а также на кухнѣ и въ дѣвичьей. Но въ дѣвичьей-то меня не выдадутъ, тамъ меня любятъ. И вотъ бабушка позвала меня какъ-то утромъ послѣ чаю къ себѣ и, ничего не говоря, велѣла читать ей вслухъ Четьи-Минеи! И можешь ты себѣ представить, продержала меня за этимъ интереснымъ чтеніемъ больше двухъ часовъ! Какъ она сама подъ него не заснула, удивляюсь только! Когда же, наконецъ, разрѣшила его мнѣ окончить, то сердито посмотрѣла на меня и сказала еще сердитѣе:

— Вотъ такъ-то, мать моя, какъ почитаешь мнѣ каждый день часа-то два, три, такъ и дурь-то изъ головы сама собой выйдетъ!

И что же бы ты думала, съ тѣхъ поръ, вплоть до самаго нашего отъѣзда, я акуратно каждый день должна была являться къ ней и читать ей два часа подъ-рядъ эту скучищу! Такъ что я почти обрадовалась, когда уѣхала, хоть отъ несноснаго этого чтенья по крайней мѣрѣ избавилась!

А уѣхали мы нынче такъ рано также, какъ я тебѣ кажется уже упоминала, въ наказаніе мнѣ

Въ самую страстную пятницу, подъ всенощную, Дуняша, что приставлена ко мнѣ въ горничныя, вдругъ тихонько вызвала меня въ коридоръ и сунула мнѣ въ руки какую-то записку.

— Читайте, барышня, скорѣй, пока никого нѣтъ — сказала она шопотомъ.

Я съ удивленіемъ развернула записку, и вообрази мой восторгъ и въ то-же время невольный испугъ, когда я прочла всего двѣ строки и поняла, что онѣ отъ Л.

«Умоляю Васъ» — писалъ онъ «всѣмъ святымъ, скажите мнѣ чрезъ Вашу дѣвушку, гдѣ вы будете у заутрени!»

Я задрожала вся отъ радости и страху, и расцѣловала милую записку, которую писала его рука.

— Я говорю, что въ соборъ поѣдете, а они не вѣрятъ — сказала Дуняша — говорятъ часто въ женскій монастырь ѣздили…

— Ахъ Дуняша, Дуняша! — воскликнула я шопотомъ, — какъ я люблю его!

И я не выдержала и, бросившись къ ней на шею, стала цѣловать ее.

Дуняша плакала отъ радости, цѣловала мои руки и шептала, чтобы я только положилась на нее, а она все устроитъ и никому меня не выдастъ.

— Вы ничего не пишите — говорила она — а то еще неровенъ часъ, какъ-нибудь попадетъ кому письмо-то, а я лучше на словахъ что надо передамъ!

Но я не знала и сама, что сказать, куда поѣдемъ! Бабушка хотѣла какъ всегда въ монастырь, а маменькѣ хотѣлось въ соборъ, куда всѣ ѣздятъ и самъ губернаторъ; у насъ даже и платья на тотъ случай новыя были заказаны; папенька-же молчалъ и сильно подсмѣивался, когда я или маменька спрашивали его куда поѣдемъ.

— А вотъ какъ поѣдемъ — говорилъ онъ въ отвѣтъ — такъ и узнаете куда!

Что же я послѣ этого могла отвѣчать Л.? Мы стояли съ Дуняшей въ коридорѣ и шептались, размышляя какъ быть; но пока мы съ ней такъ совѣщались, появилась вдругъ противная Бурго и мы съ Дуняшей съ испугомъ бросились въ разныя стороны. И это-то вѣроятно и погубило все, потому что Бурго тотчасъ-же что-то заподозрила своимъ длиннымъ носомъ, который постоянно всюду суетъ и такъ быстро влетѣла за мной въ мою комнату, что я не успѣла даже спрятать записки и она осталась у меня въ рукахъ.

— Что такое? въ чемъ дѣло? отчего вы такъ разбѣжались? — заговорила она подозрительно оглядывая меня всю, и ея хитрые зеленые глазки сейчасъ же увидѣли роковую записку, которую я безуспѣшно старалась спрятать въ карманъ, потому что растерявшись не могла найти его въ сборкахъ платья.

Тогда она накинулась еще больше.

— Что такое, какая это записка?

И она схватила меня за руку и хотѣла выхватить ее отъ меня, но я защищалась всѣми силами и не давала ей.

— А, вы не даете, значитъ тутъ что-то есть недозволенное! Madame, madame! — закричала она вдругъ такъ громко, что маменька услышала изъ своей комнаты и прибѣжала къ намъ. Тогда я въ отчаяніи, видя что погибаю, бросила имъ записку, а сама кинулась на постель и зарыдала.

Бурго подхватила злополучную записку съ такой жадностью, точно это была какая-то драгоцѣнность, расправила ее и стала громко читать. Но ты знаешь, какъ великолѣпно читаетъ она по-русски; у маменьки не хватило терпѣнія слушать; она вырвала записку изъ ея рукъ и прочла ее сама, тоже вслухъ. Послѣ чего онѣ обѣ заохали, заахали, маменькѣ сдѣлалось дурно, она упала въ кресло и замахала руками, а Бурго на весь домъ стала кричать и кликать людей, пока всѣ не сбѣжались, даже бабушкины монашки, и окружили маменьку, лежавшую въ безпамятствѣ. Счастье еще, что папеньки не было дома, а то совсѣмъ бы ужъ Богъ знаетъ что-бы произошло.

— Ахъ лицемѣрка, ахъ дрянная дѣвчонка! — закричала маменька, опамятовавшись послѣ того, какъ дѣвушки облили ее изъ всѣхъ графиновъ, и съ ней опять сдѣлалась истерика.

Одна только няня Тимофѣевна подошла ко мнѣ и наклонилась надо мной.

— Ахъ грѣхи, грѣхи — сказала она тихонько — и чѣмъ это ты, красавица, такъ маменьку прогнѣвила? Ну не плачь, не плачь, дитятко накось, выпей водицы, да попроси у маменьки прощенья!

Но къ маменькѣ и приступиться нельзя было, не то что прощенья просить, ее такъ въ истерикѣ и вынесли отъ меня.

Когда всѣ ушли, ко мнѣ прокралась Дуняша. Она дрожала, какъ въ лихорадкѣ и была блѣдна какъ смерть.

— Ну, барышня, пропала теперь моя головушка! — сказала она и заплакала.

Я обняла ее и заплакала вмѣстѣ съ ней и право, я ужъ и любви своей не рада была, Богъ съ ней съ этой любовью и правда, тутъ изъ-за нея еще человѣка пожалуй погубишь.

Вечеромъ пріѣхалъ папенька, и не знаю, о чемъ ужъ они тамъ съ маменькой говорили, меня не звали и ко мнѣ больше никто не входилъ кромѣ няни, которая вздыхала и охала надо мной, какъ надъ покойницей.

Я не пускала отъ себя Дуняшу, все боялась, какъ-бы ей чего не сдѣлали и мы съ ней сидѣли ни живы, ни мертвы и ожидали, что-то намъ теперь будетъ. Вдругъ раздался громкій, гнѣвный голосъ папеньки.

— Позвать ко мнѣ Артамона! (это нашъ приказчикъ).

Мы всѣ задрожали и притаились, не смѣя даже дышать.

Чрезъ нѣсколько минутъ прибѣжалъ Артамонъ и испуганно на цыпочкахъ пробѣжалъ чрезъ коридоръ въ зало, гдѣ были папенька и маменька.

Папенька сильно и гнѣвно закричалъ на него, но отъ волненія я ничего не разслышала и до меня долетѣли ясно только послѣднія, страшныя слова его:

— Сослать завтра-же на скотный дворъ въ Павлищево.

Тутъ Дуняша взвизгнула и какъ подкошенная упала къ моимъ ногамъ.

Ты знаешь Павлищево? Это другое наше имѣніе въ Оренбургской губерніи, въ такой страшной глуши куда и дороги по полгода не бываетъ, а Дуняша родомъ изъ нашей Ольховки, что подъ N., тамъ ея вся родня, мать, сестры, братъ, тамъ и Савелій, съ которымъ они другъ въ друга влюблены и вдругъ, подумай только, какой ужасъ! Такъ взять человѣка и разомъ навѣки или во всякомъ случаѣ на долгіе, долгіе годы оторвать его отъ всего, что ему дорого, къ чему онъ такъ привыкъ, и сослать туда, гдѣ онъ никогда не увидитъ ни одного близкаго ему лица, гдѣ онъ навѣрное умретъ съ тоски по всему, что любилъ и что такъ жестоко отняли у него! О Боже мой, Боже мой, зачѣмъ однимъ людямъ дана такая страшная власть надъ другими! Конечно, я знаю, что ничего еще не понимаю, но все-таки, когда подумаешь, то это кажется такъ ужасно! Не знаю и не понимаю и сама, какъ я рѣшилась, но когда я услышала папенькины страшныя слова и Дуняша рухнула къ моимъ ногамъ, у меня сердце какъ оборвалось и въ головѣ все спуталось и смѣшалось. Я бросилась какъ безумная въ залу, упала предъ папенькой на колѣни и стала плакать и молить его простить Дуняшу съ такимъ изступленіемъ, что онъ кажется даже испугался за меня.