Фофан (Шпажинский) — ДО

Front matter

Драматическія сочиненія И. В. Шпажинскаго.

Томъ первый. Изданіе Третье

С.-Петербургъ

Рогачиха [разстилаетъ скатерть] и Степка.

РОГАЧИХА [въ отворенную заднюю дверь]. Степка, неси же тарелки! Чего тамъ застрялъ!

СТЕПКА [входитъ съ тарелками и салфетками сверху]. За водой бѣгалъ, Арина Степановна, пріѣзжей барынѣ умыться.

РОГАЧИХА. Видите что! А баринъ съ поля вернется — столъ не накрытъ? Знаешь, что будетъ за это?

СТЕПКА. Какъ не знать! На своемъ горбѣ, да на вискахъ испробовалъ, Арина Степановна. Потому, коли баринъ голоденъ, да не сейчасъ ему кушать подать — обходи дальше. Лютъ!

РОГАЧИХА. Дуракъ! Голодъ — не тетка и душа — не сосѣдъ. Смирные и тѣ съ голоду злѣютъ.

СТЕПКА [разставляя тарелки]. Значитъ, теперь надо четвертый приборъ, для пріѣзжей для барыни… Пожалуйте салфетку, Арина Степановна.

РОГАЧИХА. Какъ же, такъ и пошла я тебѣ чистую салфетку доставать! Вынь изъ сундука грязную.

СТЕПКА. А баринъ увидитъ — неравно забранится?

РОГАЧИХА. Ну, кинь ее нашей воронѣ. За эту не забранится небойсь.

СТЕПКА. Ххи! Этой что хошь… Арина Степановна, а кто эта барыня, что нынче пріѣхала? Сказываютъ, сродственница?

РОГАЧИХА. Нашей вороны крестная дочь.

СТЕПКА. А веселая она, хорошая…

РОГАЧИХА [даетъ ему подзатыльникъ]. Пшелъ, знай свое дѣло, дуракъ! [Степка уходитъ]. Хорошая!.. За коимъ-те принесло-то?.. У меня не загостишься, шалишь!.. [Заглядываетъ въ боковую дверь]. Ишь охорашивается! Фря! [Поспѣшно отходитъ отъ двери].

ЯВЛЕНІЕ II.

Рогачиха, Левшина и Любовь Михайловна.

ЛЕВШИНА [поправляетъ бантъ галстучка]. Ну вотъ, я и совсѣмъ! Представьте, мама, всю дорогу отъ станціи я буквально ѣхала въ облакахъ пыли. Нечѣмъ было дышать. Вѣрно у васъ давно дождя не было?

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Ахъ, другъ мой, другой мѣсяцъ ни капли! Евстафій Егорычъ просто въ отчаяніи. Ну, вотъ, какая ты у меня хорошенькая! [Беретъ ее за талію и съ любовью осматриваетъ]. Птичка моя! Встряхнулась, вычистила свѣтлыя перышки…

ЛЕВШИНА. И станетъ вамъ щебетать. Ребенкомъ вы всегда меня птичкой называли. Помните? Мнѣ такъ нравилось это.

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Да. И какая ты была щебетутка, вертушка, проказница! [Цѣлуетъ ее]. Какъ же я рада тебѣ, голубка моя! Богъ ужъ спасибо, что вспомнила крестную!.. Надѣюсь, ты подольше у насъ погостишь?

РОГАЧИХА [выразительно]. Кха!

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Ахъ, Арина Степановна!.. Все ли готово?.. Пожалуйста!.. Скоро баринъ пріѣдетъ.

РОГАЧИХА [грубо]. Безъ васъ знаютъ! [Уходитъ].

ЛЕВШИНА [удивленно взглянула на Любовь Михайловну, опустившую голову] Отвѣтъ!

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА [желая замять]. Такъ рада, такъ рада!..

ЛЕВШИНА. Я давно къ вамъ рвалась… Вы вѣдь моя милая, любимая! Мы еще съ Колей къ вамъ собирались. Онъ такъ хотѣлъ познакомиться съ вами… Но вы знаете…

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Ахъ, знаю, Оля, знаю!.. Бѣдная ты моя! Каково тебѣ было перенести такую потерю! Только что вышла замужъ, и вдругъ… Ты вѣдь недолго была замужемъ?

ЛЕВШИНА. Всего три мѣсяца… Послѣ нашей свадьбы мѣсяца не прошло, какъ стали звать докторовъ… Ихъ столько погибло въ эту ужасную войну!.. Ну, мой Коля былъ не таковъ, чтобы сидѣть дома, когда умираютъ другіе. Ахъ, мама, какой прекрасный, какой благородный былъ мой бѣдненькій Коля! [Со слезами]. «Прощай, женушка!» И уѣхалъ.

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА [утирая слезы]. И женушка отпустила?

ЛЕВШИНА. Какъ же было не отпустить? Что бы я такое была, съ своими мольбами и ласками передъ его геройскимъ самоотверженіемъ, мама? Поплакали и разстались. Онъ поѣхалъ въ Карсъ. И какъ же онъ работалъ тамъ, мама! Какъ любили, боготворили моего Колю!.. Я была счастлива, сіяла, гордилась имъ и… молилась, молилась такъ много, такъ горячо! И, однако… Кончилась война. Коля пишетъ, что ѣдетъ. Вы понимаете, какъ я ждала. Дни, ночи напролетъ онъ былъ въ каждой мысли, въ каждомъ біеніи моего сердца… Вдругъ… телеграмма… Коля заболѣлъ тифомъ. Лечу туда. Пріѣзжаю. «Гдѣ же, гдѣ онъ? — Солдатикъ одинъ и говоритъ мнѣ: „отецъ-то нашъ, Николай Александрычъ?“ и такъ посмотрѣлъ!.. Сердце у меня сжалось, упало… „Супруга что-ль будете?.. Поминалъ все… Матушка ты моя!“ и заплакалъ… Не помню, что было потомъ… Ну, а вы, мама, счастливы?.. Другой годъ, какъ вы замужемъ, а я ничего не знаю: какъ у васъ, что?..

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Да, голубушка, я счастлива. Славу Богу.

ЛЕВШИНА. Когда же у счастья бываетъ такой грустный голосъ, дорогая моя!

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Вотъ уже я грустный, ха-ха!

ЛЕВШИНА. Право. Я вашего мужа никогда не видала и съ нетерпѣніемъ жду познакомиться…

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Въ самомъ дѣлѣ, ты его вовсе не знаешь… Онъ будетъ радъ… Онъ добрый… Только не спорь съ нимъ, Оля, пожалуйста! Онъ не любитъ этого, не выноситъ. Будь съ нимъ поласковѣй. Да? Хорошо?

ЛЕВШИНА. Конечно…

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Ахъ, Боже мой, что-жъ это ничего не подаютъ до сихъ поръ! Ни хлѣба, ни графиновъ, ни водки!.. Степа! [Впопыхахъ уходитъ въ заднюю дверь].

ЯВЛЕНІЕ III.

Левшина, Любовь Михайловна, Степка и Рогачиха.

ЛЕВШИНА. Буду ласкова, если онъ того стоитъ. Едва ли!.. Мама глядитъ запуганной и грустна. Плохая рекомендація для ея мужа… Выходить замужъ въ мамины годы я притомъ за человѣка, который моложе ея — рискъ не малый!..

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА [входитъ въ сопровожденіи Степки, вносящаго подносикъ съ водкой и корзину хлѣба]. Ахъ, Степа, можно ли такъ копаться! Ставь скорѣй и бѣги взглянуть — не ѣдетъ ли баринъ. Нѣтъ, постой! Сбѣгай на кухню.

СТЕПКА [грубо]. То туда, то сюда! Говорили бъ ужъ толкомъ!

РОГАЧИХА [входя изъ задней двери]. Чего захотѣлъ! [Бросаетъ на одинъ изъ приборовъ грязную салфетку].

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА [кротко, переставляя водку]. Сбѣгай, голубчикъ, въ кухню, скажи кухаркѣ, чтобы жареное не перешло. Поскорѣй! [Степка уходитъ].

РОГАЧИХА. Куда водку-то ткнули? Здѣсь мѣсто ей, что ли? [Со стукомъ переставляетъ водку на другое мѣсто].

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Въ самомъ дѣлѣ, Арина Степановна… Спасибо — замѣтили.

РОГАЧИХА. Говори не говори, у васъ все дуромъ. Ужъ не брались бы! А то залотошите, залотошите…

ЛИВШИНА. То есть какъ это „дуромъ“?

РОГАЧИХА. Шиворотъ навыворотъ, значитъ. Вотъ какъ. [Уходя]. Еще втачивается! [Ушла].

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Ахъ, оставь, Оля, что тебѣ за охота!

ЛЕВШИНА. Но, мама, какъ же она смѣетъ?.. Кто эта женщина?

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Оставь прошу, перестанемъ! [Подбѣгая къ окну]. Не видно еще Евстафія Егорыча… Ну, какъ жареное подгоритъ! [Схватывается на голову]. Ахъ!

ЛЕВШИНА. Что съ вами?

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Перепела… Олечка, перепела! Вотъ бѣда-то!

ЛЕВШИНА. Какая?

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Я было забыла съ тобою, успокоилась, какъ ни въ чемъ…

ЛЕВШИНА. Но что, что такое?

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Видишь ли: Евстафій Егорычъ купилъ перепеловъ и велѣлъ ихъ сегодня зажарить. [Со слезами въ голосѣ]. А ихъ съѣла кошка.

ЛЕВШИНА. Что за бѣда? Есть вѣдь жареное вмѣсто перепеловъ?

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Есть-то есть, да ты не знаешь… Ахъ, ты не знаешь, Олечка, какое это мнѣ горе! [Глядитъ въ окно]. Нѣтъ еще… [Отходя]. Оля, ты не смѣешься, дружокъ, что твоя крестная такая суетня, волнуется изъ пустяковъ?

ЛЕВШИНА. Я чувствую совсѣмъ другое, милая мама. Успокойтесь! Ну, стоитъ ли…

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Не могу, не могу! Прости ты меня… [Заглядываетъ въ окно]. Ѣдетъ, ѣдетъ! [Въ сильномъ волненіи].

ЛЕВШИНА. Евстафій Егорычъ?

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Онъ, онъ, онъ!.. Ты, Оля, выйди пока… Надо предупредить… Если увидитъ вдругъ, не зная, кто ты и что, это можетъ ему не понравиться. А мы потовъ, потомъ, голубка моя… Хорошо? Я скажу и тогда… Вотъ сюда, въ мою комнату… Поскорѣй, поскорѣй!.. Ты не сердишься?

ЛЕВШИНА. Богъ съ вами! [Уходитъ].

СТЕПКА [входитъ съ суповою мискою]. Баринъ!

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Ставь, ставь скорѣе!.. Господи, все ли?.. А селедка?.. Степа, что ты со мной дѣлаешь!? Ахъ, Боже мой! Бѣги скорѣе къ Аринѣ Степановнѣ… Въ буфетѣ… Проворнѣй! [Степка уходитъ].

ЯВЛЕНІЕ IV.

Любовь Михайловна, Колеръ, Сеня и потомъ Рогачиха.

КОЛЕРЪ [красный отъ волненія, быстро входитъ и швыряетъ фуражку]. Это непремѣнно Макарка! Его штуки! [Женѣ]. Вотъ ты, сударыня, заступаешься, горой за Макарку, а онъ — мошенникъ, воръ, негодяй!

СЕНЯ. И какой грубіянъ!

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА [въ испугѣ и недоумѣніи]. Что такое?.. Я ничего… Въ чемъ дѣло, Евстафій Егорычъ?

КОЛЕРЪ. А въ томъ дѣло, что у меня пять копенъ сѣна украли. Слышишь ты: пять копенъ!

СЕНЯ. И самаго лучшаго.

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. При чемъ же Макаръ?

КОЛЕРЪ. Ха-ха! При чемъ Макаръ! Это мнѣ нравится! При томъ твой Макарка, сударыня, что это его штуки. Я къ мировому его, въ тюрьму его, негодяя!

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Ну, Евстафій Егорычъ, какъ хочешь, а не можетъ этого быть.

КОЛЕРЪ. Какъ… какъ не можетъ быть, если я говорю, что это такъ?!

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Макаръ не такой человѣкъ. Я съ мальчиковъ знаю его. Онъ крошки чужой не возьметъ. Головою ручаюсь. Ты не любишь его, и что у насъ ни случилось бы, во всемъ виноватъ Макаръ…

КОЛЕРЪ. Если я говорю — виноватъ, значитъ виноватъ. Чтобъ духу его не было! Нынче съ двора долой!

СЕНЯ. И давно пора! Вы, тетенька, напрасно вступаетесь, гнѣвите дяденьку. Это ему нездорово-съ.

Любовь михайловна. Замолчи, пожалуйста, Сеня! Не твое дѣло. Угодно Евстафію Егорычу прогнать Макара… [Плачеть].

КОЛЕРЪ. Угодно-съ! Хоть ревмя-реви, выгоню!

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА [утирая глаза]. Какъ хочешь дружокъ. Хоть и жаль мнѣ его… но ты полный хозяинъ. Твоя воля. [Входитъ Рогачиха съ селедкой. Колеръ, выпившій передъ этимъ залпомъ двѣ рюмки, закусываетъ].

СЕНЯ. Вотъ и Арина Степановна скажетъ, что Макарка мошенникъ. [Взявшись за водку]. Дяденька можно-съ?

КОЛЕРЪ. Пей.

РОГАЧИХА. Макарка? Воряга отмѣнный. Да какъ и не красть, коли барыня покрываетъ! Любимчикъ. На людяхъ взыскъ, на людяхъ спросъ, а Макару Сергѣичу все съ рукъ сходитъ. Слова не смѣй сказать! Барина ругаетъ-ругательски, на весь дворъ… А барыня сидитъ у окошечка, слушаетъ и хоть-бы словечко! Ухмыляется, знай!

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА [всплеснула руками]. Ахъ, Арина Степановна! Можно ли такъ безсовѣстно лгать?!

КОЛЕРЪ (кричитъ, наступая на жену]. Что-о? Такъ вотъ какъ? Ругать меня вмѣстѣ съ Макаркой?!.

ЯВЛЕНІЕ V.

Тѣ же, Левшина и потомъ Степка.

ЛЕВШИНА [входя]. Мама, голубушка, а про меня и забыли? Слышу смѣхъ, веселье у васъ… А гдѣ весело, тамъ я всегда.

КОЛЕРЪ [отступая въ изумленіи]. Кто это?.. Что значитъ?..

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Ахъ, Оля!.. Евстафій Егорычъ, забыла сказать… Рекомендую тебѣ мою милую, дорогую Олю, мою крестную дочку… Она пріѣхала, пока ты былъ въ полѣ.

КОЛЕРЪ [сухо киваетъ Левшиной, не замѣчая протянутой ему руки, идетъ и садится за столъ]. Щи остыли-съ… [Олѣ, швыряя рукою на стулъ]. Прошу-съ!

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. А это — Сеня, племянникъ мой, покойницы Вареньки сынъ.

KOЛЕРЪ [энергически засовываетъ за воротъ уголъ салфетки]. Балбесъ, выгнанный изъ гимназіи за нерадѣніе и лѣность, надо прибавить. Не порютъ. Гуманное время! [Рогачихѣ]. Крышку! [Рогачиха снимаетъ крышку съ суповой чаши].

ЛЕВШИНА. Надѣюсь, хоть вы, молодой человѣкъ, удостоите меня чести пожать вашу руку. [Пожимаетъ руку сковфужиннаго Севи].

КОЛЕРЪ [ударяя по столу]. Кха! Щи остыли-съ! Любовь Михайловна, довольно зѣвать!

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА [торопливо берется разливать]. Сію минуту, дружокъ. Извини! [Левшина и Сеня садятся].

КОЛЕРЪ [принимая налитую тарелку]. Отчего не полную? Сколько разъ говорено — наливать до краевъ? Сеня, говорено?

СЕНЯ. Много разъ, дяденька.

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Виновата, Евстафій Егорычъ. Позволь, долью. [Тянется за тарелкой].

КОЛЕРЪ. „Долью!“ И безъ васъ сумѣютъ долить [вырываетъ у жены разливную ложку и доливаетъ]. А ты не берись, если ничего не можешь сдѣлать, какъ слѣдуетъ. Арина, съ завтрашняго дня ты разливаешь горячее. [Громко ѣстъ, уткнувшись въ тарелку].

РОГАЧИХА. Давно бы такъ! [Уходитъ].

ЛЕВШИНА. Евстафій Егорычъ…

КОЛЕРЪ. Что-съ? [Бросилъ ложеу и уставился на Олю].

ЛЕВШИНА. Ха-ха! Вопросъ имѣлъ быть самый невинный, а вы смотрите на меня такъ, что въ пору умереть со страха. Предупреждаю, что я большая трусиха.

КОЛЕРЪ. Мнѣ все равно. Что за вопросъ?

ЛЕВШИНА. Вы, кажется, въ военной службѣ служили?

КОЛЕРЪ. Служилъ. Ну-съ?

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Командовалъ ротой и былъ первый ротный въ полку. Всѣ его обожали, офицеры, солдаты…

КОЛЕРЪ [останавливая жену нетерпѣливымъ жестомъ]. Позвольте!.. [Олѣ]. Служилъ. Такъ что же-съ?

ЛЕВШИНА. Теперь мнѣ понятно, откуда у васъ эта рѣшительность, энергія, эта мужественная откровенность и простота…

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА [тревожно перебивая]. Евстафій Егорычъ, взгляни, дружокъ, кажется тучка заходитъ. Похоже на дождь. [Олѣ, тихо]. Оля, ради самого Бога!..

КОЛЕРЪ [дохлебывая]. Вздоръ, никакого дождя не будетъ. Степка, убирай! [Вбѣгаетъ Степка, собираетъ тарелки и уноситъ ихъ съ миской].

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Право, похоже. И вѣтеръ поднялся. По деревьямъ замѣтно.

КОЛЕРЪ. А я говорю, что не будетъ дождя. Довольно-съ? Сеня, какъ?

СЕНЯ [взаглянувъ въ окно]. Конечно, дяденька. И не похоже-съ. Вы всегда угадаете. Тетенька вчера говорила, что будетъ дождь, а вышло по-вашему: ни капли.

РОГАЧИХА [вошедшая съ блюдомъ жаркого]. Ужъ барыня что ни скажетъ, всегда навыворотъ!

ЛЕВШИНА. Вотъ какъ, мама! Такъ и знать будемъ. Вы говорили, что Евстафій Егорычъ милый, добрый, хорошій… Неужели и это „навыворотъ?“ Неужели я должна понимать совершенно наоборотъ? Не хочу. [Колеру]. Позвольте думать, что на этотъ разъ мама права?

КОЛЕРЪ. Я-съ… какъ угодно. [Рогачихѣ, подающей ему блюдо]. Это что?

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Утка.

КОЛЕРЪ. А перепела?.. Перепела, говорю?

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Евстафій Егорычъ, они…

КОЛЕРЪ. Что они? Въ горлѣ у тебя застряли?

РОГАЧИХА. Ха-ха-ха!

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Ихъ…

КОЛЕРЪ. Ну-съ?

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Ихъ… ихъ нѣтъ. колеръ. Вижу, что нѣтъ; но почему нѣтъ? Если я приказалъ сегодня зажарить, то по-че-му нѣ-ѣтъ? [Стучитъ ножомъ].

ЛЕВШИНА. Бѣда случилось, Евстафій Егорычъ: вашихъ перепеловъ съѣла кошка.

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА [въ страхѣ]. Ахъ, Оля!

КОЛЕРЪ. Ка-акъ? Это что за порядки? Я покупая, плачу пятіалтынный, приказываю, жду, хочу ѣсть перепеловъ, а ихъ кошкар!… [Отталкиваетъ блюдо, которое Рогачиха ставитъ на столъ].

СЕНЯ. Недосмотръ! Дяденька покупали, утруждали себя…

ЛЕВШИНА. Вы, молодой человѣкъ, больше себя утруждали въ гимназіи и другихъ утруждали собою, и кошка тутъ не при чемъ, однакожъ изъ всего этого ничего ровно не вышло. А у насъ, если не перепела, то есть утка, которую и вы станете кушать. Не правда ли? И что за утка, восторгъ! Евстафій Егорычъ, неужели не удостоите скушать кусочекъ?

КОЛЕРЪ. Не хочу-съ.

ЛЕВШИНА. А какой я вамъ выбрала. Взгляните-ка! [Поднимаетъ на вилкѣ]. Филейчикъ, поджаристый, жирненькій! [Бросаетъ кусокъ къ нему на тарелку. Колеръ смотритъ въ сторону]. Подливки прикажете? [Наливаетъ подливки]. Вотъ такъ. Ну, теперь берите вашъ ножикъ [беретъ его руку и вкладываетъ въ нее ножъ], вилку [также и вилку] и кушайте, милый, хорошій Евстафій Егорычъ. А кошка — дура. [Колеръ хмурится, но разрѣзываетъ свой кусокъ].

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА [съ сіяющимъ лицомъ]. Кушай, дружокъ. Утка отличная.

КОЛЕРЪ. Ффу! [Громко бросаетъ вилку и ножъ].

ЛЕВШИНА. Ахъ, мама, можно ли подговаривать подъруку! Я опять должна вооружать храбрыя руки Евстафія Егорыча.

[Попрежнему вкладываетъ ему въ руки ножъ съ вилкой].

РОГАЧИХА [Олѣ]. Что онъ маленькій, что ли? Самъ ножика взять не сумѣетъ? Пристали!

КОЛЕРЪ [Ѣстъ. Рогачихѣ], Молчи!

ЛЕВШИНА [Рогачихѣ, съ плутовскою усмѣшкой]. Ага!

РОГАЧИХА. Тьфу! [Повернулась и ушла. Любовь Михайловна боязливо на нее посмотрѣла].

КОЛЕРЪ [насупился, съѣлъ кусокъ-два и бросаетъ ножъ съ вилкой]. Арина!

СТЕПКА [вывертываясь въ дверь]. Чиго-съ?

КОЛЕРЪ. Арину зовутъ, не тебя, болванъ!

СТЕПКА [отступая за дверь, говоритъ вправо]. Арина Степановна, васъ кличутъ. Пожалуйте! [Уходить]

РОГАЧИХА [засценой]. Слышу.

КОЛЕРЪ [громче сердито]. А-ри-на!

РОГАЧИХА [входитъ]. Ну, вотъ я. Чего вамъ?

КОЛЕРЪ. Тарелку возьми. Не хочу утки. Гадость, мерзость! Взять!

РОГАЧИХА [взяла тарелку и блюдо съ жаркимъ. Глядя черезъ плечо на Колера и Олю]. То-то! [Уходитъ съ торжествующимъ видомъ].

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА [потерянно]. Оля, дружокъ, ты не кушаешь. Будешь голодна.

ЛЕВШИНА. Я? Да я никогда еще съ такимъ удовольствіемъ не ѣла, какъ теперь, мама. Пріятное настроеніе нашего общества, въ которомъ всѣ такъ любятъ другъ друга; веселые, любезные разговоры, — что можетъ быть лучше для аппетита?

КОЛЕРЪ. Кха!.. Кажется, сударыня, сегодня я… вовсе не въ такомъ настроеніи… Безтолковщина, вздоры…

ЛЕВШИНА. Кошка и перепела. Значитъ, Евстафій Егорычъ, вы бываете еще милѣй и любезнѣй!.. [Рогачиха входить съ блюдомъ вафлей и кувшиномъ сливокъ]. А, вафли! Если Арина Степановна сама положитъ ихъ вамъ на тарелку, собственными нѣжными ручками, то онѣ, конечно, будутъ вкуснѣй, нежели моя „гадкая“ утка.

РОГАЧИХА [про себя, злобно глядя на Олю]. Ишь ты музычитъ!

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА [дергая Олю, тихонько]. Оля, побойся ты Бога!

СЕНЯ [Левшиной]. А ужъ мнѣ изъ вашихъ ручекъ позвольте.

ЛЕВШИНА [перевертывая его тарелку]. Вы вовсе безъ вафлей.

СЕНЯ. За что же-съ? И тарелку перевернули…

ЛЕВШИНА. Вы слишкомъ молоды, чтобы блажить. Вотъ за что! Евстафій Егорычъ — дѣло другое. Онъ въ такихъ лѣтахъ [Колеръ справляется, зачесана ли его лысина], что ему можно класть на тарелку, рѣзать кусочки и утирать губы. Ему позволительно и брюзжать, и засматривать въ глаза Аринѣ Степановнѣ…

КОЛЕРЪ. Д-довольно-съ! [Рогачихѣ]. Ставь блюдо.

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Богъ съ тобой, Оля! Какой же Евстафій Егорычъ старикъ!

ЛЕВШИНА. Я не говорю про наружность, рро нравъ. А на видъ… Дайте-ка на васъ поглядѣть. [Нагибается]. Я близорука… О-о, хоть куда!

СЕНЯ [фыркнулъ и струсилъ].

КОЛЕРЪ [на него, гнѣвно]. Ты чего? Вонъ!

ЛЕВШИНА. Ну, что за строгости! Сидите, молодой человѣкъ, и учитесь смѣяться во время. А вы, Арина Степановна, успокойте Евстафія Егорыча.

КОЛЕРЪ [кричитъ на Рогачиху]. Ставь блюдо, тебѣ говорятъ! Чего бѣльмы-то выпучила!

РОГАЧИХА. А, такъ вотъ какъ! [Швырнула блюдо на столъ]. Хорошо! [Уходитъ].

СЕНЯ [всталъ и цѣлуетъ руку у тетки]. Покорно благодарю, тетенька.

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Садись, дружокъ! Кушай!

СЕНЯ [съ видомъ оскорбленнаго достоинства]. Ни хочу-съ.

КОЛЕРЪ [значительно]. Се-ня!.. Садись! [Кладетъ себѣ вафли].

СЕНЯ [съ злой усмѣшкой]. Благодарю. Сытъ. [Колеръ окинулъ его сердитымъ взглядомъ].

ЛЕВШИНА. Въ такомъ случаѣ, будьте любезны, подайте мнѣ блюдо.

СЕНЯ. Ахъ, съ удовольствіемъ! [Подаетъ].

ЛЕВШИНА. И сливки.

СЕНЯ [наклоняя кувшинъ надъ ея тарелкой]. Прикажете?

ЛЕВШИНА. Пожалуйста. Merci! А кто же подастъ мнѣ сахарницу? [Выразительно смотритъ на Колера].

СЕНЯ. Сію минуту! [схватился было за сахарницу, но Колеръ отталкиваетъ его руку, беретъ сахарницу самъ и конфузливо, глядя въ сторону, пододвигаетъ ее Левшиной].

ЛЕВШИНА. А теперь я вафлей не хочу. [Колеръ выпучилъ на нее глаза]. Позвольте, мамочка, встать. [Встаетъ и цѣлуетъ Любовь Михайловну]. Merci. Благодарю, Евстафій Егорычъ.

КОЛЕРЪ [всталъ, протянулъ ей руку, но Оля отвернулась, будто не видитъ. Срываетъ салфетку и гнѣвно уходитъ, хлопнувъ дверью]. Чертъ знаетъ что!

ЛЕВШИНА [ему вслѣдъ]. Долгъ платежемъ красенъ.

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА [вставая съ обиженнымъ видомъ]. Ну, обѣдъ! Сеня, вели пожалуйста убирать.

СЕНЯ. Сейчасъ, тетенька. [Уходитъ въ заднюю дверь].

ЛЕВШИНА. Ха-ха-ха! Вотъ такъ умора!

ЯВЛЕНІЕ VI.

Любовь Михайловна, Левшина и Степка

[входитъ и въ продолженіе слѣдующей сцены молча убираетъ со стола, складываетъ его, приставляетъ къ стѣнѣ и уходитъ].

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Тебѣ смѣшно, Оля. А каково мнѣ?

ЛЕВШИНА. Да, голубушка, вамъ тяжело, вамъ хуже, нежели можно себѣ представить. Я оскорблена, возмущена за васъ. Я никогда ничего подобнаго не видала. Мнѣ и во снѣ не снилось, чтобы моя милая, умная мама могла покориться такому унизительному положенію. О, если бъ я знала, еслибъ вы словомъ, намекомъ дали понять мнѣ какъ вамъ живется, я въ ту же минуту полетѣла-бы къ вамъ! Скажите, у Евстафія Егорыча есть состояніе?

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Пенсія… Но къ чему этотъ вопросъ?

ЛЕВШИНА. Вопросъ важный. Евстафій Егорычъ тѣмъ больше виноватъ передъ вами, чѣмъ меньше имѣетъ. И такъ, только пенсія, какіе-нибудь 400—500 рублей?

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Послушай, Оля, мнѣ непріятно… обидно за мужа говорить о деньгахъ, о средствахъ. Все, что мое — его. Онъ полный хозяинъ.

ЛЕВШИНА. Не всегда это хорошо, мама.

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Вотъ ты какъ разсуждаешь! А я никогда не позволю себѣ заикнуться передъ мужемъ, что онъ распоряжается не своимъ. Какая пошлость! Или ты вовсе не знаешь меня, если думаешь, что я способна на это: или, прости меня, ты заразилась духомъ нашего гадкаго времени. Теперь все въ продажѣ и куплѣ. Мнѣ жалко васъ, торгашей, и сердцемъ я отъ васъ далека. Мнѣ за сорокъ, Оля. Въ мое время людей цѣнили иначе и на все смотрѣли не такъ, какъ теперь. Передѣлывать себя не могу, другъ мой, и не стану.

ЛЕВШИНА. Мамочка, но за что же я-то въ торгаши попала, дорогая моя?

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Нѣтъ, Оля, меня возмущаетъ, я не могу…

ЛЕВШИНА. Ну, хорошо. Пока оставимъ объ этомъ. Бѣда не въ томъ, какъ вы смотрите, а въ томъ, что Евстафій Егорычъ смотритъ, повидимому, наоборотъ.

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Но почемъ ты знаешь?.. Какъ позволять себѣ?.. Слушай, Оля: мнѣ бы хотѣлось, чтобы ты не говорила про Евстафія Егорыча ничего такого, что оскорбляетъ меня за него. Я хочу, чтобъ ты уважала его… да, уважала, а не смѣялась, какъ сейчасъ за обѣдомъ.

ЛЕВШИНА. Ну, простите, простите [цѣлуетъ ее] и успокойтесь, пожалуйста! [Отходя къ окну]. Если я хочу быть больше полезной вамъ, чѣмъ пріятной, то…

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Оля!

ЛЕВШИНА. Довольно. Оставимъ. [Глядитъ въ окно]. Арина Степановна въ горячей бесѣдѣ съ Евстафіемъ Егорычемъ… У, какая сердитая!.. Прошла въ кладовую и захлопнула дверь, какъ разъ у него передъ носомъ. [Съ живостью оборачиваясь]. Ну, это, напримѣръ… Какъ позволять у себя на глазахъ?.. Какъ смѣетъ эта грубая тварь третировать васъ, хозяйку, какъ послѣднюю въ домѣ!

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Что-жъ я могу?.. Заводить исторіи, сцены — унизительно. Лучше закрыть глаза… [Съ принужденнымъ смѣхомъ]. Вѣдь мужчины, Оля, такой ужъ народъ… Да это неважно.

ЛЕВШИНА. Неважно? Ну, нѣтъ, мама. Напротивъ. Знаете, чѣмъ это кончится? Васъ заклюютъ, сгонятъ въ кухню, въ скотную избу, могутъ даже убить…

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Оля, ужъ это изъ рукъ вонъ! Какъ ты смѣешь такъ говорить про моего мужа? Вотъ что, дружокъ: я очень рада тебѣ, очень тебя люблю, но, прости, лучше не оставайся у насъ, уѣзжай, если такъ.

ЛЕВШИНА. Не буду, не буду, не буду! Слышите? Какъ разгнѣвалась, а!.. Перестаньте же, разгладьте свой лобикъ и не смотрите такъ на свою „птичку“. Теперь я узнала все, что мнѣ нужно, и буду щебетать, щебетать. Кому отъ этого худо? Вѣдь такъ? Положитесь во всемъ на вашу „птичку“ и поцѣлуйте меня. [Цѣлуются].

ЯВЛЕНІЕ VII.

Тѣ же и Колеръ.

[входитъ надутый изъ задней двери].

ЛЕВШИНА [Любови Михайловнѣ]. А развѣ Евстафій Егорычъ не ложится отдыхать послѣ обѣда? [Ему]. Евстафій Егорычъ?

КОЛЕРЪ [садясь въ кресло]. Нѣтъ-съ.

ЛЕВШИНА. А хорошо бы, гдѣ-нибудь въ холодкѣ, гдѣ нѣтъ мухъ и… въ кладовой, напримѣръ?

КОЛЕРЪ [досадливо]. Кха!

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА [тихо]. Олечка!.. [Громко]. Онъ рѣдко почиваетъ днемъ, развѣ когда по хозяйству очень устанетъ. [Льстивой. Вѣдь онъ большой хлопотунъ и какой хозяинъ! Ахъ, Оля, если бъ ты знала, въ какомъ все у него порядкѣ… какъ…

КОЛЕРЪ [прерывая съ досадою]. Ну что ты смыслишь въ хозяйствѣ! Терпѣть не могу....

ЛЕВШИНА [прерываетъ]. Когда васъ хвалятъ? Слышите, мама? Евстафій Егорычъ выше похвалъ. Это и видно, потому что онъ еще больше надулся. Вы не достигаете цѣли, мама. И это вовсе не дурно, потому что самая цѣль… какъ бы сказать?.. ну, унизительна для васъ, что ли…

КОЛЕРЪ [съ большей досадой]. Я хочу сказать, что терпѣть не могу, когда суютъ носъ не въ свое дѣло-съ. Вотъ что хочу я сказать!

ЛЕВШИНА. Это насчетъ мамы и хозяйства?

КОЛЕРЪ. Да-съ… и вообще, если угодно.

ЛЕВШИНА. „Вообще“ неугодно. Значитъ, хозяйка не смѣетъ жить въ интересахъ своего хозяйства, рыба не смѣетъ плавать въ водѣ, а птица летать въ воздухѣ. Такъ и запишемъ. [Любовь Михайловна уходитъ въ лѣвую дверь, безнадежно махнувъ рукою. [Молчаніе]. Чего вы надулись, какъ мышь на крупу? [Заходитъ сзади и наклоняется надъ нимъ, облокотившись на спинку кресла].

КОЛЕРЪ. Сравненіе! [Бросилъ на все сердитый взглядъ и отвернулся. Молчаніе].

ЛЕВШИНА [плутовски]. Не мѣшаю? [Колеръ молча заглаживаетъ лысину]. А у васъ прекрасные волосы: мягкіе, нѣжные… Видно, что добрый человѣкъ. [Гладитъ ихъ противъ зачеса, взъерошивая и обнажая лысину]. Правда, рѣденьки…

КОЛЕРЪ [уклоняется]. Позвольте-съ! [Гнѣвно заглаживаетъ волосы и порывается встать].

ЛЕВШИНА [удерживаетъ, кладя руки на его плечи]. Сидѣть! [Онъ дѣлаетъ видъ, что сердится, грызетъ и дергаетъ усы. Молчаніе. Опять порывается встать. Его удерживаютъ попрежнему]. Сидѣть и не бунтоваться! [Колеръ поднимаетъ на нее глаза. Она хохочетъ. Отвертывается и самъ слегка фыркаетъ. Молчаніе]. Ну-съ? [Колеръ бросаетъ на нее уже игривый взглядъ и отвертывается снова. Его разбираетъ смѣхъ]. А вы…

КОЛЕРЪ. [Опять глядя на нее]. Что?

ЛЕВШИНА [грозится} Плутишка! Ха-ха-ха!

КОЛЕРЪ [разражается хохотомъ самъ].

ЯВЛЕНІЕ VIII.

Левшина, Колеръ и Рогачиха.

РОГАЧИХА [въ дверяхъ злобно]. Такъ!

ЛЕВШИНА [не измѣняя положенія, спокойно и холодно смотритъ на нее черезъ плечо]. Васъ звали? Подите вонъ!

РОГАЧИХА. Да вы кто такая, чтобы гнить-то меня? [подступая]. Съ чего взяла?

КОЛЕРЪ [вставъ]. Какъ ты смѣешь!..

РОГАЧИХА. Я-то? Ого! Не то что ей, я и тебѣ такую отпою, что чертямъ тошно станетъ!

ЛЕВШИНА [отходя, въ сторону]. Умна!

КОЛЕРЪ. Ка-акъ?!

РОГАЧИХА. Да такъ! Я смирна, смирна, а расхожусь — удержу нѣтъ! Не подступись! И диви, Господи! Я здѣсь живу, усердствую, ублажаю и — на! Влетѣла ворона въ наши хоромы, носъ тебѣ рветъ — и извольте молчать!

ЯВЛЕНІЕ IX.

Тѣ же и Любовь Михайловна.

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА [испуганная, входитъ слѣва, съ колодою картъ въ рукахъ]. Что здѣсь?.. Арина Степановна…

ЛЕВШИНА. Эта женщина, мама, имѣетъ дерзость фамильярничать, скандализировать вашего мужа. Я не хочу думать, чтобы она имѣла на это права. Она или рехнулась, или пьяна.

РОГЛЧИХА. Я…

КОЛЕРЪ [зажимаетъ ей ротъ]. Ни слова!

ЛЕВШИНА. Чтобы сносить это, надо быть тряпкой, мокрою курицей, но никакъ не человѣкомъ съ умомъ и энергіей Евстафія Егоровича.

РОГАЧИХА. А я вамъ скажу…

КОЛЕРЪ [выталкивеетъ ее вонъ]. Ничего ты не скажешь! [За дверью, куда Колеръ вышелъ за Рогачихой, слышны ея голосъ и покрывающіе его возгласы Колера: „молчать“, „убирайся!“]

ЯВЛЕНІЕ X.

Левшина, Любовь Михайловна и Колеръ.

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Ничего но понимаю. Изъ-за чего у васъ?..

ЛЕВШИНА. Начинается очищеніе воздуха и ваши фонды поднимаются, мама. Не волнуйтесь, дорогая моя. [Входящему Колеру]. Вотъ теперь вижу, что вы настоящій мужчина. Мама, зачѣмъ у васъ карты? Пасьянсъ хотите раскладывать?

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Евстафій Егорычъ любитъ иногда поиграть. Я думала…

ЛЕВШИНА. Любитъ? Отлично. Давайте, давайте! [Усаживается у стола въ кресло]. Во что же? Садитесь, Евстафій Егорычъ со мной vis-à-vis. [Колеръ садится на кресло же]. Вотъ такъ. Во что же мы будемъ играть?

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА [садясь на диванъ, мужу]. Во что, дружокъ? [Олѣ]. Мы играемъ въ преферансъ, дурачки…

КОЛЕРЪ [самодовольно]. И она изъ дуръ у меня не выходитъ.

ЛЕВШИНА. Въ самомъ дѣлѣ? Постойте, будетъ и на ея улицѣ праздникъ. Давайте въ фофаны, господа. Евстафій Егорычъ?

КОЛЕРЪ. Готовъ.

ЛЕВШИНА. Ну-съ, я сдаю. [Раздаетъ всѣ карты, исключая одной, которую прячетъ въ карманъ]. Фофана прячу. Снимайте пары. (Сбрасываютъ пары]. Шестерки… валеты… десятки… Господа, у меня остается три карты. У васъ, мама?

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА. Пять.

ЛЕВШИНЪ. А у васъ, кажется, одна, Евстафій Егорычъ?

КОЛЕРЪ. Одна-съ. [Съ торжествующимъ видомъ кладетъ ее на столъ кверху сорочкой].

ЛЕВШИНА. Ой, фофанъ! Мама, дайте ему карточку. Да не открывайте, не показывайте своихъ! [Колеру]. А вы не смѣйте засматривать! Ишь какой! [Любовь Михайловна даетъ мужу свои карты закрытыми]. Берите. [Колеръ взялъ срыву]. Пара?.. нѣтъ? Ха-ха-ха! Давайте мнѣ.

КОЛЕРЪ [съ ужимками перемѣшиваетъ карты нѣсколько разъ и съ вывертомъ подаетъ ихъ Левшиной]. Извольте-съ.

ЛЕВШИНА [взявъ карту]. Пара. [Сбрасываетъ]. Берите, мама. [Та беретъ и также сбрасываетъ двѣ карты]. И у васъ пара. Ну-ка, Евстафій Егорычъ! [Онъ беретъ карту у жены и нахмурился]. Опять нѣтъ? Прекрасно. Давайте! [Беретъ карту у Колера и сбрасываетъ съ нее свою послѣднюю]. Вышла. Посмотримъ, посмотримъ, кто фофанъ! Вдругъ Евстафій Егорычъ. Вотъ срамъ-то! [Колеръ выдергиваетъ у жены карту]. Нѣтъ? Ха-ха! [Достаетъ изъ кармана фофана]. Берите, мама.

ЛЮБОВЬ МИХАЙЛОВНА [взяла карту, боязливо взглянула на мужа, робко, какъ бы извиняясь]. Пара, Евстафій Егорычъ…

ЛЕВШИНА [Колеру]. У васъ тузъ? Ну, и фофанъ — тузъ. Значитъ вы фо-фанъ! Ха-ха-ха! [Колеръ съ трескомъ встаетъ и уходитъ. Хлопая въ ладоши]. Фофанъ, фофанъ, ха-ха!..

ЗАНАВѢСЪ.

ДѢЙСТВІЕ ВТОРОЕ.

Въ глубинѣ, посрединѣ сцены, одноэтажный помѣщичій домъ подъ желѣзной крышей, съ балкономъ и окнами по бокамъ. Къ дому съ обѣихъ сторонъ примыкаетъ садовая рѣшетка, въ которой, блинъ него, створчатыя ворота, ведущія изъ сада во дворъ. Передъ балкономъ цвѣтникъ. Справа нѣсколько тѣнистыхъ липокъ въ рядъ. Подъ ними дерновый диванчикъ, передъ которымъ, на врытомъ въ землю столбѣ, овальный деревянный столъ. выкрашенный въ зеленую краску. Слѣва фруктовыя деревья. Сзади дома, вдали, виденъ лѣсъ. Утро.

ЯВЛЕНІЕ I.

Левшина [сидитъ подъ липками со сложеннымъ зонтикомъ] и Maкаръ *) [поодаль возится съ ножомъ около присадка].

) Макаръ вида суроваго, съ грубымъ голосомъ, медленными, неуклюжими движеніями. Густо обросъ бородой. Онъ въ бѣлой рубахѣ и пестрядиныхъ штанахъ въ голенища.

ЛЕВШИНА. Макаръ!

МАКАРЪ. Чего?

ЛЕВШИНА. Что ты тамъ дѣлаешь? Поди сюда!

МАКАРЪ. Дички съ лѣтошняго прививка счищалъ. [Показываетъ срѣзанную вѣтвь]. Ишь, какой выгнало! Соковъ забралъ страсть. Коли бы не срѣзать, глазокъ бы задушилъ, проклятый, въ отдѣлку.

ЛЕВШИНА. Иди, потолкуемъ. Мы вѣдь старые пріятели съ тобою, друзья.

МАКАРЪ. И то! [Подходитъ]. Мало вамъ отъ меня доставалось? [Складываетъ садовый ножъ и кладетъ его въ карманъ].

ЛЕВШИНА. Ха-ха! „Козой“ меня называлъ. [Подражая его голосу]. „Эй-ты, коза! Что у парниковъ прыгаешь, плети по мнешь!“ Ха-ха-ха!

МАКАРЪ. За вами не догляди, бывало, такихъ бѣдъ натворите! И дурашлива-жъ была!

ЛЕВШИНА. А кто, бывало, чуть поспѣетъ земляника, малина, нарветъ на лопухъ первыя ягодки и зоветъ [опять подражаетъ Макару]: „Эй, коза, скачи сюда!.. Ѣшь!“ Или прибѣжишь къ тебѣ въ садъ. [Дѣтскимъ голоскомъ]. „Макаръ, голубчикъ, мнѣ яблочка хочется“. [Грубо]. „Че-го?.. Проваливай!“ Смотришь такъ, будто съѣсть собираешься, а у самого въ карманѣ припасено про меня, что позрѣлѣй до послаще. Запустишь въ него рученку, ну выгружать! Ты — ничего, отвернешься и рычишь себѣ подъ носъ: ишь, коза!.. ишь, быстроглазая? „Макаръ, миленькій, спасибо тебѣ, голубчикъ!“ Бросишься цѣловать. Ты отворачиваешься, пресердитый-сердитый, будто надоѣла тебѣ, а самъ радъ-радехонекъ.

МАКАРЪ. Ребенокъ, конечно… Ребенку отчего и не дать. Ему и до Спаса яблоки ѣсть дозволяется.

ЛЕВШИНА. Полно! Сознайся-ка лучше, что любилъ ты меня и былъ первый баловникъ. Помню, голубчикъ, все помню и сама тебя крѣпко люблю. [Обняла и крѣпко поцѣловала]. Вотъ тебя какъ!

МАКАРЪ [отворачивается, сконфуженный и тронутый]. Ну, что… что о пустякахъ говорить!

ЛЕВШИНА [задумчиво]. Да, хорошо мнѣ жилось у васъ въ Юшинѣ! Свѣтлые дѣтскіе годы!

МАКАРЪ. Прежде ништо! Таперь-то житья у насъ нѣтъ, какъ взяли этого… Астафья Егорыча.

ЛЕВШИНА. Ахъ, да! Правда, что онъ тебя разсчиталъ, увольняетъ?

МАКАРЪ. А пущай. Ему не впервой. Не пойду, хоть онъ тресни! Сколько времени жалованья не даетъ. Пущай. Я все-таки не пойду, потому не онъ здѣсь хозяинъ, а барыня, даромъ что все въ лапы забралъ. По барынѣ я живу. Онъ какъ женился, всѣхъ людей разогналъ, прежнихъ-то. Потому тѣ барынѣ угождали, а ему нужно ее со свѣту сжить. Вотъ и понаймалъ своихъ, сволочь… Рогачиха, Арина Степановна — хороша?

ЛЕВШИНА [со вздохомъ]. Да, много горя видѣла мама-отъ этой Арины Степановны!

МАКАРЪ. Чтобъ ее разорвало, проклятую! И терпитъ же барыня! Обоихъ бы въ зашей прогнать: и Аришку, и самого… этого барина…

ЛЕВШИНА [въ сторону]. Это бы лучше всего! [Задумывается].

МАКАРЪ. Да право! И съ чего барыня за него пошла — дивлюсь! Дурь одолѣла. Ничто, какъ дурь! Вѣрите ли, Ольга Васильевна, какъ повезли ее въ церковь вѣнчать, у насъ вой во дворѣ пошелъ, словно бы по покойнику. Хуже, сердечная, не нашла, видно! А были люди, сватались, какъ помоложе была. Къ примѣру, Подгоренковъ баринъ, въ Сутяжномъ живетъ, чѣмъ не женихъ! Не шла. Этотъ же, Астафій Егорычъ, ни кожи, ни рожи, въ башкѣ дупло — обошелъ! И плачься таперь. Ишь, отъѣлся на чужихъ харчахъ, что твой боровъ! Все сгребъ. Въ городъ поѣдетъ — деньгами швырь-швырь, а барыня гроша ни видитъ.

ЛЕВШИНА. Ужъ будто бы такъ?

МАКАРЪ. О, Господи! Платьишка не на что справить отъ своихъ же достатковъ, вонъ до чего. На молочномъ скопѣ если выручимъ что, только и есть. Да и то тайкомъ отъ Астафья Егорыча. Рогачиха хоть знаетъ — молчитъ, потому — искалѣчу, боится.

ЛЕВШИНА. Это изъ рукъ вонъ!

МАКАРЪ. На что хуже! Вотъ каковъ этотъ Астафій Егорычъ. Давно-бъ сшелъ отъ него, еслибъ не барыня, да садъ мнѣ жалко еще. Кто садилъ, кто ростилъ? Все я. Голо было, какъ у Астафья Егорыча на плѣши; а теперь видите что? [Указываетъ на деревья]. А то бы черта-ль мнѣ тутъ!.. Таперь своя земля есть; усадьбу купилъ. Эхъ, купить-то купилъ, да и не знаю, какъ быть, Ольга Васильевна!

ЛЕВШИНА. А что?

МАКАРЪ. Да купчую у меня теленокъ сожралъ.

ЛЕВШИНА. Теленокъ? Ха-ха! Это какимъ образомъ?

МАКАРЪ [скрещивая на груди руки]. А видите… Какъ, значитъ, выправилъ я купчую въ городѣ, сунулъ ее за пазуху и зашелъ вспрыснуть покупку въ трактиръ. Ну, выпили. Грѣшнымъ дѣломъ, маленечко захмелѣлъ. Пріѣхамши домой, какъ былъ въ кафтанѣ, легъ подъ сарай спать. Шутъ ее знаетъ, выпала она, что ли, купчая-то, только проснулся я, глядь, а теленокъ жуетъ-жуетъ ее, подлый. Такъ всю и сожралъ, одна печать осталась… [Глядя вправо]. Эй, ты, фитюлька! Что тамъ цвѣты-то бузуешь!.. [Идя вправо]. Не трожь, говорятъ! [Уходитъ].

ЯВЛЕНІЕ II.

Левшина, Сеня [выскакиваетъ справа, съ букетомъ цвѣтовъ] и въ концѣ Колеръ.

СЕНЯ [въ сторону своего выхода]. Грубіянъ! мужланъ!

МАКАРЪ [за сценой]. Разговаривай у меня!

СЕНЯ. Ну, погоди! [Замѣтивъ Левшину]. Ахъ, Ольга Васильевна! Съ добрымъ утромъ-съ!.. Позвольте предложитъ вамъ этотъ букетъ, столь же свѣжій и прекрасный, какъ вы… [Оля, скрестивъ руки, насмѣшливо смотритъ на него]. Примите-съ!.. [Молчаніе]. Вы такъ неодобрительно смотрите…

ЛЕВШИНА. Скажите, молодой человѣкъ, какъ вамъ не стыдно поддакивать, когда къ мамѣ придираются и дѣлаютъ ей непріятности? Ужъ потому одному это гадко, что она вамъ родня, а не Евстафій Егорычъ.