Графиня Шарни. Том VI (Дюма) — ДО

ГРАФИНЯ ШАРНИ

РОМАНЪ

АЛЕКСАНДРА ДЮМА

ИЗЪ ВРЕМЕНЪ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦІИ

ПЕРЕВОДЪ Н. ЧУЙКО

ТОМЪ VI

С.-ПЕТЕРБУРГЪ

ИЗДАНІЕ А. СУВОРИНА

1902

I. Отъ шести до девяти часовъ вечера.

Народъ вошелъ во дворецъ, какъ обыкновенно входятъ въ берлогу хищнаго звѣря; онъ выражалъ свое настроеніе криками: «смерть волку! смерть волчицѣ! смерть волченку!»

Еслибы король, королева и дофинъ попались ему на дорогѣ, то онъ, навѣрно, безъ малѣйшаго колебанія однимъ ударомъ снесъ бы всѣ эти три головы, думая, что совершаетъ актъ правосудія.

Нужно сознаться, что это было бы счастьемъ для нихъ!

Въ виду отсутствія тѣхъ лицъ, кого побѣдители преслѣдовали своими криками, кого они искали даже въ шкафахъ, за занавѣсями и подъ диванами, — они должны были сорвать свой гнѣвъ на всемъ, что имъ попалась подъ руку, какъ на вещахъ, такъ и на людяхъ; съ той же хладнокровной яростью они убивали людей и разрушали эти стѣны, въ которыхъ были рѣшены Варѳоломеевская ночь и рѣзня на Марсовомъ полѣ — эти двѣ рѣзни, которыя теперь взывали о страшномъ мщеніи.

Какъ видите, мы не оправдываемъ народъ; напротивъ, мы показываемъ его забрызганнымъ грязью и кровью — каковъ онъ и былъ. Во всякомъ случаѣ, спѣшимъ добавить, что побѣдители вышли изъ дворца съ окрававленными, но пустыми руками.

Пельтье, котораго никакъ нельзя обвинить въ пристрастіи къ патріотамъ, разсказываетъ, что одинъ виноторговецъ, по имени Малле, принесъ въ Собраніе сто семьдесять три луидора, найденныхъ на одномъ священникѣ, убитомъ во дворцѣ; что двадцать пять оборванцевъ доставили туда же сундукъ, наполненный королевской посудой; что одинъ изъ нападающихъ бросилъ орденъ св. Людовика на столъ президента; что другой положилъ туда часы одного изъ Швейцарцевъ; третій — пачку ассигнацій; четвертый — мѣшокъ съ деньгами; пятый — драгоцѣнныя вещи; шестой — брилльянты; седьмой, наконецъ, ящичекъ королевы, въ которомъ было пятьсотъ луидоровъ.

«А Собраніе», — съ ироніи добавляетъ историкъ, не подозрѣвая, что онъ выставляетъ всѣхъ этихъ людей въ самомъ лучшемъ свѣтѣ, «а Собраніе выразило свое сожалѣніе по поводу полнаго невѣдѣнія именъ тѣхъ скромныхъ гражданъ, которые такъ честно принесли ему всѣ эти сокровища, украденныя у короля».

Мы вовсе не желаемъ хвалить народъ; мы знаемъ, что это самый неблагодарный, самый капризный, самый непостоянный тиранъ, и мы опишемъ всѣ его преступленія и всѣ его заслуги.

Въ тотъ день онъ былъ жестокъ; онъ съ наслажденіемъ обагрилъ кровью свои руки; въ тотъ день, когда дворянъ выбрасывали живыми изъ оконъ; когда Швейцарцы, мертвые или умирающіе, лежали съ распоротыми животами на лѣстницахъ; когда вырывали изъ груди сердца и обѣими руками сжимали ихъ, какъ губки; когда отрубали головы и носили ихъ на концахъ пикъ, — въ тотъ день народъ, который нашѣлъ для себя безчестіе въ кражѣ часовъ или ордена св. Людовика, доставилъ себѣ всѣ мрачныя наслажденія удовлетворенной мести и жестокости.

Но въ то же время, предавшись рѣзнѣ живыхъ и надруганію надъ мертвыми, народъ нѣкоторыхъ выпустилъ изъ своихъ рукъ, какъ сытый левъ.

Госпожи де Тарентъ, де ля Рошъ-Еймонъ, де Жинести и дѣвица Полина де Турзель остались въ Тюльери, покинутыя королевой; онѣ заперлись въ комнатѣ Маріи-Антуанеты. Когда дворецъ былъ взятъ, онѣ услышали крики умирающихъ, угрозы побѣдителей, и шаги, приближавшіеся къ нимъ, шаги торопливые, ужасные, безпощадные.

Госпожа де Тарентъ открыла дверь.

— Войдите, сказала она: — мы здѣсь одни женщины.

Побѣдители вошли съ дымящимися ружьями, съ окровавленными саблями въ рукахъ. Женщины упали на колѣни.

Убійцы подняли уже ножи надъ ними, называя ихъ сообщницами госпожи Вето, наперсницами Австріячки, какъ вдругъ какой-то человѣкъ съ длинной бородой, посланный Петіономъ, крикнулъ съ порога комнаты:

— Пощада женщинамъ! не позорьте націю! И ихъ пощадили.

Госпожа Компанъ, которой королева сказала: «Подождите меня; я сейчасъ вернусь, или пришлю за вами, чтобы вы слѣдовали за мной… Богъ знаетъ куда!» — госпожа Компанъ ожидала въ своей комнатѣ возвращенія королевы или приказанія идти къ ней.

Она сама разсказываетъ, что въ этой ужасной суматохѣ совсѣмъ потеряла голову и что, не видя нигдѣ своей сестры, которая, вѣроятно, спряталась за какой-нибудь занавѣской или мебелью, — она пошла искать ее въ одну изъ комнатъ на антресоляхъ и быстро спустилась туда; но тамъ она нашла только двухъ своихъ горничныхъ, и великана-гайдука королевы.

При видѣ этого человѣка, госпожа Компанъ, какъ она ни была сама потрясена и взволнована, — поняла, что опасность угрожаетъ ему, а не ей.

— Бѣгите! вскричала она, — бѣгите же, несчастный! Лакеи уже далеко… бѣгите, пока еще есть время!

Но онъ напрасно пытался встать со стула и снова падалъ, повторяя жалобнымъ голосомъ:

— Увы! я не могу, я умираю отъ страха.

Пока онъ говорилъ это, на порогѣ комнаты показалась толпа людей пьяныхъ, разъяренныхъ, окровавленныхъ; они бросились на гайдука и разорвали его на куски.

Госпожа Компанъ и обѣ горничныя убѣжали по маленькой потайной лѣстницѣ.

Часть убійцъ, увидя, какъ убѣгаютъ эти три женщины, бросилась въ погоню за ними и скоро настигла ихъ.

Обѣ горничныя, упавъ на колѣни, стали молить своихъ преслѣдователей о пощадѣ, хватаясь за ихъ сабли.

Госпожа Компанъ, остановленная на верху лѣстницы, почувствовала на своей спинѣ сильную руку, схватившую ее за платье; она видѣла уже, какъ сабля молніей сверкнула надъ ея головой; однимъ словомъ, она уже переживала тотъ краткій мигъ, который отдѣляетъ жизнь отъ вѣчности, и который, какъ бы онъ ни былъ коротокъ, содержитъ въ себѣ цѣлый міръ воспоминаній, когда снизу лѣстницы раздался властный голосъ:

— Что вы тамъ дѣлаете? спросилъ этотъ голосъ.

— Чего? отвѣтилъ убійца, — что такое?

— Женщинъ не убивать, слышите вы? продолжалъ голосъ внизу.

Госпожа Компанъ стояла уже на колѣняхъ; сабля была уже занесена надъ ея головой, она уже казалось ощущала то страданіе, что должна будетъ перенести.

— Вставай, негодница! произнесъ ея палачъ; — нація прощаетъ тебя.

Что же дѣлалъ въ это время король въ ложѣ Логографа?

Король проголодался и спросилъ себѣ обѣдъ.

Ему принесли хлѣба, вина, цыпленка, холодную говядину и фруктовъ.

Какъ всѣ государи изъ династіи Бурбоновъ, король очень любилъ покушать, какъ и Генрихъ IV и Людовикъ XIV; надъ всѣми душевными волненіями, которыя рѣдко отражались на его лицѣ, на его мягкихъ и неопредѣленныхъ чертахъ, одерживали верхъ двѣ настоятельныхъ потребности его организма: сонъ и голодъ. Мы видѣли, что онъ былъ вынужденъ лечь спать во дворцѣ, и теперь мы видимъ, какъ онъ былъ вынужденъ обѣдать въ Собраніи.

Король отломилъ кусочекъ хлѣба и разрѣзалъ цыпленка такъ же спокойно, какъ будто онъ былъ на охотѣ, ничуть не стѣсняясь устремленныхъ на него взоровъ.

Изъ всѣхъ глазъ, устремленныхъ на него, глаза одного лица были сухи и воспламенены, оттого, что не могли плакать: это были глаза королевы.

Она отказалась отъ всего; отчаяніе питало ее.

Ея ноги были обагрены драгоцѣнной кровью Шарни, и ей казалось, что она могла бы на всегда остаться тутъ и жить, какъ цвѣтокъ распустившійся на могилѣ, которому не надо никакого другого питанія, кромѣ того, которое даетъ ему смерть.

Она много выстрадала по своемъ возвращеніи изъ Варенна; она много выстрадала во время своего плѣна въ Тюльери; она много выстрадала въ эту ночь и въ этотъ день; но все же тогда она меньше страдала, чѣмъ въ ту минуту, когда смотрѣла на обѣдающаго короля!

Однако же, положеніе было настолько серьезно, что у всякаго другаго, кромѣ Людовика XVI, пропалъ бы аппетигь.

Собраніе, къ которому король обратился за помощью, само нуждалось въ поддержкѣ: оно не скрывало отъ себя самого своей слабости.

Утромъ, оно хотѣло помѣшать убійству Сюлло и не смогло сдѣлать это.

Въ два часа, оно хотѣло помѣшать убійству Швейцарцевъ и также безуспѣшно.

Теперь ему самому угрожала разъяренная толпа, кричавшая: «Сверженіе! Сверженіе!».

Немедленно собралась коммиссія.

Верньо принималъ въ ней участіе: онъ предоставилъ предсѣдательство Гуадэ, чтобы власть не вышла изъ рукъ Жиронды.

Совѣщаніе коммиссіи было коротко; совѣщаніе шло при гулѣ ружейныхъ и пушечныхъ выстрѣловъ.

Верньо взялъ перо и составилъ декретъ о временномъ уничтоженіи королевской власти.

Онъ вошелъ въ Собраніе мрачный, убитый, не стараясь скрывать своей печали, такъ какъ ему предстояло въ послѣдній разъ выказать — королю свое уваженіе къ королевской власти, а гостю — послѣдній знакъ уваженія къ законамъ гостепріимства.

«Господа, сказалъ онъ, отъ имени экстренной коммиссіи, я предлагаю вамъ очень суровую мѣру; но по той грусти, въ какую вы всѣ погружены, я могу судить насколько важно для спасенія отечества немедленно принять эту мѣру.

«Національное Собраніе, принимая во вниманіе, что отечество дошло до крайней опасности, а священнѣйшая обязанность законодательнаго корпуса изыскивать всѣ средства для его спасенія; что эта опасность преимущественно происходитъ отъ всеобщаго недовѣрія къ поведенію представителя исполнительной власти въ войнѣ, предпринятой отъ имени этой власти противъ конституціи и независимости націи; что это недовѣріе вызвало въ различныхъ частяхъ государства требованіе о возвращеніи дарованной Лювику XVI власти;

«Принимая во вниманіе, что Національное Собраніе не желаетъ, однако, превышать свою власть никакими злоупотребленіями и не можетъ согласовать конституціонной присяги съ своимъ твердымъ намѣреніемъ спасти свободу иначе, чѣмъ провозглашеніемъ верховной власти націи;

«Оно постановляетъ слѣдующее:

«Французскій народъ приглашается къ образованію Національнаго Конвента.

«Представитель исполнительной власти предварительно будетъ временно отстраненъ отъ власти. Въ этотъ-же день будетъ назначенъ воспитатель для королевскаго сына.

«Поступленіе доходовъ по росписи государственныхъ доходовъ короля будетъ пріостановлено.

«До возстановленія спокойствія въ Парижѣ, король и его семейство должны оставаться въ стѣнахъ законодательнаго корпуса.

«Департаментъ въ этотъ-же день приготовитъ для нихъ помѣщеніе въ Люксамбургѣ. Они становятся подъ защиту гражданъ и закона».

Король выслушалъ это постановленіе со своимъ обычнымъ спокойствіемъ.

Затѣмъ, когда Верньо вернулся на свое предсѣдательское мѣсто, онъ высунулся изъ ложи Логографа и, обращаясь къ Верньо, сказалъ:

— Знаете-ли, что это все не очень-то похоже на конституцію?

— Это вѣрно, государь, отвѣтилъ Верньо; — но это единственное средство спасти вашу жизнь. Если мы не согласимся на ваше сверженіе, они потеряютъ голову!

Король пошевелилъ губами и поднялъ плечи, точно хотѣлъ сказать: «Это возможно!» и сѣлъ на свое мѣсто.

Въ этотъ моментъ пробили часы, висѣвшіе надъ его головой.

Онъ считалъ удары и, когда послѣдній звукъ замеръ, сказалъ:

— Девять часовъ.

Указъ Собранія постановилъ, что король и королевская семья останутся въ помѣщеніи Законодательнаго Собранія до тѣхъ поръ, пока въ Парижѣ не возстановится спокойствіе.

Въ девять часовъ пришли сторожа, чтобы отвести короля и королеву въ приготовленное для нихъ временное помѣщеніе.

Король сдѣлалъ рукой знакъ, что онъ хочетъ подождать минуту.

Дѣйствительно, въ это время Собраніе занималось тѣмъ, что не было лишено интереса для него: выбирали министерство.

Были назначены министры военный, внутреннихъ дѣлъ и финансовъ: это были министры, выгнанные королемъ, Роланъ, Клавьеръ и Серванъ.

Остались министры юстиціи, морской и иностранныхъ дѣлъ.

Дантонъ былъ выбранъ министромъ юстиціи, Монжъ — морскимъ, Лебренъ — иностранныхъ дѣлъ.

Когда выбрали послѣдняго министра, король сказалъ:

— Идемъ.

И вставъ съ своего мѣста, вышелъ первымъ. Королева послѣдовала за нимъ; со времени выхода изъ Тюльери, она ничего не ѣла, даже не выпила стакана воды.

Госпожа Елизавета, дофинъ, мадамъ Рояль, госпожа де-Ламбаль и госпожа де-Турзель слѣдовали за ними.

Помѣщеніе, предназначенное королю, было расположено въ верхнемъ этажѣ стараго монастыря Фельяновъ; въ немъ жилъ архиваріусъ Кадаюсъ, и оно состояло изъ четырехъ комнатъ.

Въ первой комнатѣ, которая, строго говоря, была просто прихожей, помѣстились вѣрные приближенные короля, не покинувшіе его въ несчастьи.

Это были принцъ де-Пуа, баронъ д’Обье, г-нъ де-Сентъ-Пардонъ, г-нъ де-Гогела, г-нъ де-Шамилье и г-нъ Гю.

Король занялъ вторую комнату.

Третья была предложена королевѣ; это была единственная комната, оклеенная обоями. Войдя въ нее, Марія-Антуанета бросилась на постель и впилась зубами въ подушку, въ припадкѣ остраго горя, передъ которымъ муки колесованія были ничто.

Ея дѣти остались съ нею.

Въ четвертой комнатѣ, какъ ни была она узка, помѣстились госпожа Елизавета, г-жа де-Ламбалль и г-жа де-Турзель, и расположились тамъ, какъ могли.

У королевы ничего не было: ни денегъ, которыя въ свалкѣ, происшедшей у дверей Собранія, у нея отняли вмѣстѣ съ кошелькомъ и часами, ни бѣлья, такъ какъ понятно, что она ничего не взяла съ собой изъ Тюльери.

Она заняла двадцать пять луидоровъ у сестры г-жи Компанъ и послала за бѣльемъ въ Англійское посольство.

Вечеромъ, при факелахъ, Собраніе возвѣстило на улицахъ Парижа постановленіе этого дня.

II. Отъ девяти часовъ до полуночи.

Печальное зрѣлище освѣщали эти факелы на Карусельской площади, на улицѣ Сентъ-Оноре и на набережныхъ.

Дѣйствительная борьба прекратилась, но она продолжалась въ сердцахъ, такъ какъ ненависть и отчаяніе продолжали жить въ нихъ.

Разсказы и роялистическія легенды того времени долго и нѣжно скорбѣли, какъ впрочемъ готовы сдѣлать и мы, объ августѣйшихъ главахъ, съ чела которыхъ этотъ ужасный день сорвалъ короны; они повѣствовали о храбрости, дисциплинѣ, преданнности Швейцарцевъ и дворянъ. Они сосчитали всѣ капли крови, пролитыя защитниками трона; они не сосчитали только труповъ простолюдиновъ, слезъ матерей, сестеръ и вдовъ.

Скажемъ-же объ этомъ нѣсколько словъ.

Передъ Господомъ, Который въ Своей высокой мудрости не только попускаетъ, но и направляетъ земныя событія, всякая кровь есть кровь, и всякія слезы — слезы.

Число убитыхъ изъ народа было гораздо зна’ительнѣе, чѣмъ у Швейцарцевъ и дворянъ.

Посмотрите, что говоритъ авторъ Исторіи Революціи 10-го августа, тотъ же самый роялистъ Пельтье:

«День 10-го августа стоилъ французамъ приблизительно около семисотъ солдатъ, двадцати двухъ офицеровъ, двадцати солдатъ роялистовъ изъ національной гвардіи, пятисотъ федералистовъ, трехъ командующихъ національными войсками, сорока жандармовъ, болѣе ста человѣкъ изъ слугъ короля, двухсотъ человѣкъ, убитыхъ за кражу, девяти гражданъ, убитыхъ въ Фельянахъ; былъ убитъ г-нъ де-Клермонъ д’Амбуазъ и приблизительно три тысячи человѣкъ изъ народа, на Карусельской площади, въ Тюльерійскомъ саду или на площади Людовика XV: въ общемъ — погибло приблизительно четыре тысячи шестьсотъ человѣкъ».

И вполнѣ понятно: намъ извѣстны предосторожности, принятыя при укрѣпленіи Тюльери; Швейцарцы стрѣляли большею частью изъ-за крѣпкихъ стѣнъ; осаждающіе, наоборотъ, принимали пули и удары съ открытой грудью.

Итакъ, погибло три тысячи пятьсотъ возставшихъ гражданъ, не считая двухсотъ человѣкъ разстрѣлянныхъ воровъ! Затѣмъ, можно предположить, что было приблизительно столько же раненыхъ; историкъ революціи 10-го августа говоритъ только объ убитыхъ.

Многіе изъ этихъ трехъ тысячъ пяти сотъ человѣкъ, скажемъ половина изъ нихъ, были женаты, были отцами семействъ; неумолимая судьба толкнула ихъ въ эту кровавую схватку съ первымъ попавшимся подъ руку оружіемъ, или даже совсѣмъ безъ оружія, и они пошли на смерть, ставивъ въ своихъ лачугахъ голодныхъ дѣтей и женъ, погруженныхъ въ отчаяніе.

Они нашли себѣ смерть, кто на Карусельской пощади, гдѣ началась борьба, кто въ комнатахъ дворца, гдѣ она продолжалась, кто наконецъ въ Тюльерійскомъ саду, гдѣ она окончилась.

Отъ трехъ часовъ пополудни до девяти часовъ вечера спѣшно выносили и сваливали на кладбищѣ св. Магдалины трупы солдатъ, одѣтыхъ въ мундиры.

Что же касается до труповъ людей изъ народа, — то ихъ клали на дроги и развозили по кварталамъ; почти всѣ были изъ предмѣстья Сентъ-Антуана или Сенъ-Марсо.

Тамъ-то, главнымъ образомъ на площади Бастиліи и Арсенала, на площади Моберъ и Пантеона — трупы раскладывали рядами, одинъ возлѣ другого.

Каждый разъ, какъ одна изъ этихъ зловѣщихъ телѣгъ, съ трудомъ передвигаясь и оставляя за собой кровавый слѣдъ, въѣзжала въ тотъ или другой кварталъ, — толпы матерей, женъ, сестеръ, дѣтей окружали ее съ смертельнымъ страхомъ; затѣмъ, когда живые узнавали своихъ мертвыхъ раздавались вопли, угрозы, рыданія; страшныя, до сихъ поръ неслыханныя проклятія подымали вверхъ, какъ стая ночныхъ зловѣщихъ птицъ, взмахивали въ темнотѣ своими крыльями и летѣли съ укоромъ по направленію къ этому роковому Тюльери. Какъ стая вороновъ послѣ битвы, всѣ эти вопли носились надъ королемъ, королевой, дворомъ, надъ австрійской камарильей, окружавшей его, надъ всѣми этими дворянами, дававшими ему свои совѣты. Однѣ изъ этихъ мрачныхъ птицъ накликали месть въ будущемъ, и выполнили ее 2-го сентября и 21-го января; другія заставляли людей хватать пики, сабли, ружья, и тѣ, опьянѣвъ отъ крови, зрѣлищемъ которой они упились, возвращались въ Парижъ чтобы убивать… убивать кого? Всѣхъ, кто еще остался въ живыхъ изъ этихъ швейцарцевъ, дворянъ, придворныхъ! Чтобы убить короля, чтобы убить королеву, еслибы ихъ удалось увидать!

Напрасно говорили имъ: «Вѣдь убивая короля и королеву, вы дѣлаете сиротами дѣтей! Убивая дворянъ, вы дѣлаете ихъ женъ вдовами, сестеръ одѣваете въ трауръ!» Жены, сестры и дѣти изъ народа отвѣчали: «Да мы-то, мы вѣдь тоже сироты! мы тоже — сестры въ траурѣ! мы тоже вдовы!» И, съ рыданіемъ и сердечной мукой, онѣ шли въ Собраніе, шли въ Аббатство, колотясь головами о двери, и крича: «Мщеніе! Мщеніе!»

Это было ужасное зрѣлище: Тюльери, забрызганный кровью, дымящійся, оставленный всѣми, кромѣ труповъ и трехъ или четырехъ караульныхъ постовъ, наблюдавшихъ, чтобы ночные посѣтители, подъ предлогомъ распознаванія своихъ покойниковъ, не принялись грабить это несчастное королевское жилище съ выломанными дверями и разбитыми окнами.

Караулы стояли у каждой прихожей, у каждой лѣстницы.

Караульный постъ у павильона Часовъ, т. е. у большой лѣстницы, былъ порученъ одному молодому капитану національной гвардіи, въ которомъ видъ всего этого разрушенія возбуждалъ глубокую жалость, если судить по выраженію его лица при появленіи дрогъ, наполненныхъ трупами, которыхъ увозили подъ его наблюденіемъ; но всѣ ужасныя, только что происходившія событія заставили тѣмъ не менѣе заговорить потребности его организма, какъ то было съ королемъ; къ одиннадцати часамъ вечера онъ былъ занятъ тѣмъ, что удовлетворялъ свой чудовищный аппетитъ четырехъ фунтовымъ хлѣбомъ, который онъ держалъ подъ мышкой, между тѣмъ какъ его правая рука, вооруженная ножемъ, безпрестанно отрѣзала отъ хлѣба все новые и новые ломти, отправляемые имъ въ ротъ, ширина котораго соотвѣтствовала размѣру куска, предназначеннаго ему въ жертву.

Облокотясь на одну изъ колоннъ прихожей, онъ смотрѣлъ, какъ мимо него безмолвной процесіей проходили, точно тѣни, матери, жены, дочери, которыя, при свѣтѣ факеловъ, приходили взять у потухшаго кратера трупы своихъ отцовъ, мужей и сыновей.

Вдругъ, при видѣ одной тѣни, наполовину закрытой вуалемъ, молодой человѣкъ вздрогнулъ.,

— Графиня Шарнэ! прошепталъ онъ.

Тѣнь прошла, ничего не слыхавъ, не останавливаясь.

Молодой капитанъ сдѣлалъ знакъ своему поручику.

Поручикъ подошелъ къ нему.

— Дезире, сказалъ капитанъ, — вотъ одна несчастная дама, знакомая г-на Жильбера, которая, вѣроятно, пришла искать своего мужа среди мертвыхъ; мнѣ нужно было бы пойти за ней, на случай, если ей понадобится помощь или справка. Я передаю тебѣ командованіе постомъ; блюди за двоихъ!

— Чортъ возьми! отвѣтилъ поручикъ, котораго капитанъ назвалъ Дезире; мы же къ этому прибавимъ его фамилію Моникэ, — у твоей дамы очень аристократическій видъ!

— Потому что она и есть аристократка, сказалъ капитанъ; — она — графиня.

— Ну, иди; я буду сторожить за двоихъ.

Графиня Шарни повернула уже за первый выступъ лѣстницы, когда капитанъ, отойдя отъ своей колонны, пошелъ за ней на почтительномъ разстояніи пятнадцати шаговъ.

Онъ не ошибся. Бѣдная Андрэ дѣйствительно искала своего мужа; но она искала его не съ боязливымъ трепетомъ сомнѣнія, а съ мрачной увѣренностью отчаянія.

Когда блѣдный, но твердый Шарни, очнувшись отъ своего радостнаго и счастливаго сна при отдаленномъ отзвукѣ парижскихъ событій, сказалъ своей женѣ:

— Дорогая Андрэ, король Франціи рискуетъ своей жизнью и нуждается въ защитникахъ. Что мнѣ дѣлать?

Андрэ отвѣтила:

— Идти туда, куда тебя призываетъ долгъ, мой Оливье; иди умереть за короля, если это нужно.

— А ты? спросилъ Шарни.

— О! не безпокойся обо мнѣ! продолжала Андрэ. — Такъ какъ я жила только тобой, то Господь, конечно, позволитъ мнѣ умереть вмѣстѣ съ тобой.

И съ этого времени, все было рѣшено въ ихъ великихъ сердцахъ; не обмѣнявшись больше ни однимъ словомъ, они послали за почтовыми лошадьми и выѣхали; а пять часовъ спустя они уже были въ маленькомъ отелѣ на улицѣ Кокъ-Эранъ.

Въ тотъ самый вечеръ, когда Жильберъ собирался писать Шарни, разсчитывая на его вліяніе и прося его вернуться въ Парижъ, — Шарни, въ мундирѣ морского офецера, отправился къ королевѣ.

Съ этой минуты, какъ извѣстно, онъ не покидалъ ее!

Андрэ осталась одна со своими служанками, заперлась и молилась; одно мгновеніе у нея мелькнула мысль пойти занять свое мѣсто около королевы; но у нея не хватило на это мужества.

День 9-го августа прошелъ для нея въ тревогѣ, но не принесъ никакихъ рѣшительныхъ извѣстій.

10-го, около девяти часовъ утра она услыхала первые пушечные выстрѣлы.

Нечего и говорить, что каждый раскатъ военнаго грома заставлялъ ее вздрагивать всѣми фибрами своего существа.

Къ двумъ часамъ перестрѣлка прекратилась.

Вышелъ-ли народъ побѣдителемъ или побѣжденнымъ?

Она спросила: народъ побѣдилъ!

Что сталось съ Шарни въ этой ужасной борьбѣ? Она знала его: онъ взялъ на себя львиную долю въ этой борьбѣ.

Она еще разъ справилась: ей сказали, что почти всѣ швейцарцы были убиты, но что почти всѣ дворяне спаслись.

Она стала ждать.

Шарни могъ вернуться переодѣтымъ, Шарни могло понадобиться немедленное бѣгство: лошади были запряжены и кормились въ упряжкѣ. Лошади и карета ожидали господина; но Андрэ знала, что какая бы опасность ни угрожала ему, господинъ не уѣдетъ безъ нея.

Она велѣла открыть ворота, чтобы ничто не могло задержать бѣгства Шарни, еслибы Шарни бѣжалъ, и продолжала ждать.

Часы шли.

— Если онъ спрятался гдѣ-нибудь, говорила себѣ Андрэ, — онъ можетъ выйти только ночью… Подождемъ ночи.

Ночь наступила; Шарни не появлялся.

Въ августѣ ночь наступаетъ поздно.

Только въ десять часовъ Андрэ потеряла всякую надежду; она накинула на голову вуаль и вышла.

По дорогѣ она то и дѣло встрѣчала женщинъ, ломавшихъ себѣ руки, мужчинъ, кричавшихъ: «Мщеніе!»

Она прошла среди тѣхъ и другихъ; горе однихъ и гнѣвъ другихъ охраняли ее; къ тому же, въ этотъ вечеръ гнѣвъ народа былъ направленъ противъ мужчинъ, а не противъ женщинъ.

И съ той, и съ другой стороны женщины плакали.

Андрэ пришла на Карусельскую площадь и услыхала тамъ чтеніе указа Національнаго Собранія.

Король и королева были подъ охраной Національнаго Собранія: вотъ все, что она поняла.

Она замѣтила нѣсколько удалявшихся дрогъ и спросила, что было въ нихъ; ей отвѣтили, что это были трупы, подобранные на Карусельской площади и въ Королевскомъ дворѣ. — Тогда подбирали мертвыхъ только съ этихъ двухъ пунктовъ.

Андрэ сказала себѣ, что Шарни не долженъ былъ сражаться ни на Карусельской площади, ни на Королевскомъ дворѣ, но у двери короля, или у двери королевы.

Она вошла въ Королевскій дворъ, прошла черезъ большую прихожую и поднялась по лѣстницѣ.

Въ этотъ-то моментъ Питу, который въ качествѣ капитана командовалъ постомъ въ большой прихожей, увидѣлъ ее, узналъ и пошелъ за нею.

III. Вдова.

Трудно представить себѣ картину того разрушенія, какое представлялъ Тюльери.

Кровь текла по комнатамъ и, какъ водопадъ, и стекала по лѣстницамъ; нѣсколько труповъ еще валялось въ залахъ.

Андрэ сдѣлала то, что дѣлали и остальные посѣтители: она взяла факелъ и стала осматривать одинъ трупъ за другимъ, направляясь къ аппартаментамъ короля и королевы.

Питу шелъ за ней.

Тамъ, какъ и въ другихъ комнатахъ, ея поиски были тщетны. Тогда, одну минуту, она, казалось,; колебалась, не зная, куда направиться.

Питу замѣтилъ ея затрудненіе и подошелъ къ ней.

— Увы! сказалъ онъ; — я угадываю, кого вы ищете, графиня!

Андрэ обернулась.

— Не могу-ли я помочь вамъ?

— Г-нъ Питу! сказала Андрэ.

— Къ вашимъ услугамъ, графиня.

— О! да, да, воскликнула Андрэ, — вы очень нужны мнѣ!

Затѣмъ, подойдя къ нему и взявъ èro за обѣ руки, она сказала:

— Не знаете-ли вы, что сталось съ графомъ Шарни?

— Нѣтъ, отвѣчалъ Питу; — но я могу помочь вамъ въ поискахъ.

— Есть одно лицо, продолжала Андрэ, — которое можетъ сказать намъ, умеръ онъ или живъ, и знаетъ, гдѣ онъ, живой или мертвый.

— Кто это, графиня? спросилъ Питу.

— Королева, прошептала Андрэ.

— Вы знаете, гдѣ королева? сказалъ Питу.

— Въ Собраніи, я думаю, и у меня есть еще надежда, что г-нъ Шарни тамъ вмѣстѣ съ ней.

— О! да, да, воскликнулъ Питу, цѣпляясь за эту надежду, не для себя, но для вдовы; — хотите пойти туда, въ Собраніе?

— Но если меня не впустятъ…

— Я берусь провести васъ.

— Въ такомъ случаѣ идемъ!

Андрэ отбросила факелъ, рискуя поджечь паркетъ и, слѣдовательно, Тюльери; но что значилъ Тюльери для нея, въ ея глубокомъ отчаяніи, настолько глубокомъ, что у нея не было даже слезъ?

Андрэ хорошо знала внутреннее расположеніе дворца, такъ какъ жила въ немъ; она прошла маленькой потайной лѣстницей на антресоли, а съ антресолей въ большую прихожую, такъ что, не проходя по всѣмъ этимъ окровавленнымъ комнатамъ, Питу очутился около караула, стоявшаго у часовъ.

Моникэ добросовѣстно стоялъ на часахъ.

— Ну, что же, спросилъ онъ, — а твоя графиня?

— Она надѣется найти своего мужа въ Собраніи, и мы идемъ туда.

Затѣмъ онъ прибавилъ шопотомъ:

— Такъ какъ мы можемъ отыскать графа не иначе какъ мертвымъ, то пришли мнѣ къ дверямь Фельяновъ четырехъ молодцовъ, на которыхъ я могъ бы разсчитывать для охраны тѣла Аристократа, какъ будто это тѣло патріота.

— Хорошо! иди себѣ со своей графиней! молодцы будутъ слѣдовать за тобой.

Андрэ ожидала у калитки сада, гдѣ стоялъ часовой. Такъ какъ этого часоваго ставилъ самъ Питу, то онъ, понятно, пропустилъ его.

Тюльерійскій садъ былъ освѣщенъ плошками, разставленными кое-гдѣ, по большей части на пьедесталахъ статуй.

Такъ какъ было почти такъ же жарко, какъ днемъ, и ночной вѣтерокъ едва шевелилъ листья деревьевъ, то пламя плошекъ поднималось къ небу почти не колеблясь, точно огненные языки, и освѣщало лежавшіе тамъ и самъ трупы, не только въ открытыхъ частяхъ сада, но и подъ деревьями.

Но Андрэ была теперь такъ увѣрена, что узнаетъ что-нибудь о своемъ мужѣ только въ Собраніи, что шла прямо, не оборачиваясь ни направо, ни налѣво.

Такъ они дошли до Фельяновъ.

Какъ извѣстно, королевская семья часъ тому назадъ оставила Собраніе и прошла къ себѣ, то есть во временное помѣщеніе, приготовленное для нея.

Чтобы проникнуть къ королевской семьѣ, нужно было преодолѣть два препятствія: сначала пройти мимо часовыхъ, стоявшихъ на улицѣ; затѣмъ мимо придворныхъ, охранявшихъ королевское помѣщеніе внутри.

Питу, капитанъ національной гвардіи, командующій постомъ въ Тюльери, зналъ пароль и поэтому имѣлъ возможность провести Андрэ до прихожей, гдѣ были придворные.

Затѣмъ Андрэ сама должна была съумѣть пройти къ королевѣ.

Намъ извѣстно расположеніе помѣщенія, занятаго королевской семьей; мы уже говорили объ отчаяніи королевы; мы уже говорили, что она, войдя въ маленькую комнату съ зелеными обоями, съ рыданіями упала на постель, кусая подушку.

Конечно, женщина, терявшая тронъ, свободу, даже можетъ быть жизнь, — теряла достаточно много для того, чтобы у нея не спрашивали отчета въ ея горѣ, и чтобы при этомъ страшномъ отчаяніи никто не сталъ допытываться, какое страданіе, еще болѣе сильное, вызывало слезы на ея глазахъ и вырывало рыданія изъ ея груди.

Сначала королеву оставили одну изъ чувства уваженія, какое внушаетъ такое великое горе.

Но вдругъ, она вздрогнула, какъ будто змѣя укусила ее въ самое сердце.

Хорошо знакомый голосъ произнесъ одно слово: «Государыня!».

— Андрэ! воскликнула Марія-Антуанета, сѣвъ на постель, — чего хотите вы отъ меня?

— Я хочу отъ васъ, государыня, того, чего хотѣлъ Богъ отъ Каина, когда Онъ спросилъ его: «Каинъ, гдѣ братъ твой?».

— Съ той только разницей, отвѣтила королева, — что Каинъ убилъ своего брата, между тѣмъ какъ я… О! я отдала бы не только свою жизнь, но десять жизней, еслибъ онѣ у меня были, чтобы только спасти его!

Андрэ пошатнулась; холодный потъ выступилъ на ея лбу; ея зубы застучали.

— Такъ онъ убитъ? спросила она, дѣлая страшное усиліе надъ собой.

Королева взглянула на Андрэ.

— Не думаете ли вы, что я оплакиваю свою корону? спросила она.

Затѣмъ, показавъ ей свои окровавленныя ноги, она прибавила:

— Неужели вы думаете, что, еслибы эта кровь была моею, то я не смыла бы ее?

Андрэ поблѣднѣла какъ смерть.

— Вы знаете, гдѣ его тѣло? произнесла она.

— Если меня выпустятъ отсюда, я сведу васъ къ нему, отвѣтила королева.

— Я жду васъ на лѣстницѣ, государыня, сказала Андрэ и вышла.

Питу ждалъ у двери.

— Г-нъ Питу, сказала Андрэ, — одна изъ моихъ подругъ хочетъ провести меня къ тѣлу г-на Шарни; она принадлежитъ къ свитѣ королевы, можетъ она идти со мной?

— Да, отвѣтилъ ей Питу, — но если она выйдетъ отсюда, то съ условіемъ, что я отведу ее туда, откуда она вышла.

— Вы отведете ее, сказала Андрэ.

— Хорошо.

Затѣмъ, обернувшись къ часовому, Питу сказалъ:

— Товарищъ, одна изъ женщинъ королевы сейчасъ выйдетъ, чтобы вмѣстѣ съ нами отыскать тѣло храбраго офицера, мужа этой дамы. Я отвѣчаю за эту женщину головой.

— Этого достаточно, капитанъ, отвѣчалъ часовой.

Въ это время отворилась дверь прихожей, и появилась королева, съ головой окутанной вуалемъ.

Они сошли съ лѣстницы; королева шла впереди, Андрэ и Питу слѣдовали за нею.

Послѣ двадцати семи часоваго засѣданія, Собраніе наконецъ разошлось.

Эта громадная зала, гдѣ произошло столько великихъ событій втеченіе двадцати семи часовъ, теперь стояла нѣмая, пустая и мрачная, какъ могила.

— Свѣту! сказала королева.

Питу поднялъ потухшій факелъ, зажегъ его о фонарь и передалъ короловѣ, и она опять двинулась въ путь.

Проходя мимо входной двери, Марія-Антуанета указала на нее своимъ факеломъ.

— Вотъ дверь, у которой его убили, сказала она.

Андрэ не отвѣчала; ее можно было принять за призракъ, идущій за тѣмъ, кто его вызвалъ. Войдя въ корридоръ, королева приблизила факелъ къ полу.

— Вотъ его кровь, сказала она.

Андрэ молчала.

Королева прошла прямо къ комнатѣ противъ ложи Логографа, отворила дверь и сказала, освѣтивъ ея внутренность своимъ факеломъ:

— Вотъ его тѣло!

Андрэ молча вошла въ комнату, сѣла на землю, и съ усиліемъ положила голову Оливье себѣ на колѣни.

— Благодарю васъ, государыня, сказала она; — это все, чего я хотѣла отъ васъ.

— Но я, сказала королева, — я хочу просить у васъ другой вещи.

— Говорите.

— Прощаете-ли вы меня?

Съ минуту длилось молчаніе, какъ будто Андрэ колебалась.

— Да, выговорила она наконецъ; — потому что завтра я буду уже около него!

Королева вынула спрятанныя на ея груди золотыя ножницы, которыя она взяла, какъ берутъ кинжалъ, чтобы въ минуту крайней опасности имѣть оружіе.

— Въ такомъ случаѣ… сказала она, почти умоляющимъ тономъ, протягивая Андрэ ножницы.

Андрэ взяла ихъ, отрѣзала прядь волосъ съ головы покойнаго, затѣмъ отдала ножницы и волосы королевѣ.

Королева схватила руку Андрэ и поцѣловала ее.

Андрэ вскрикнула и отдернула свою руку, какъ будто губы Маріи-Антуанеты были раскаленнымъ желѣзомъ.

— Ахъ, прошептала королева, бросая послѣдній взглядъ на трупъ, — кто можетъ сказать, которая изъ насъ любила его больше?

— О, мой возлюбленный Оливье, съ своей стороны прошептала Андрэ, — я надѣюсь, что ты теперь знаешь, что я любила тебя лучше!

Королева между тѣмъ направилась къ себѣ, оставивъ Андрэ съ трупомъ мужа, на который изъ маленькаго рѣшетчатаго окна падалъ блѣдный свѣтъ луны, точно взглядъ друга.

Питу проводилъ Марію-Антуанету назадъ и видѣлъ, какъ она вошла къ себѣ, такъ и не узнавъ, кто она такая; затѣмъ, освободившись отъ своей отвѣтственности передъ часовымъ, онъ вышелъ на террасу, чтобы узнать, тутъ ли четверо людей, которыхъ онъ просилъ прислать Дезире Моникэ.

Четыре человѣка ожидали его.

— Пойдемъ, сказалъ имъ Питу.

Они вошли.

Питу, освѣщая себѣ путь факеломъ взятымъ изъ рукъ королевы, провелъ ихъ къ комнатѣ, гдѣ Андрэ, по прежнему сидя на полу, смотрѣла при дружескомъ свѣтѣ луны на блѣдное, но все еще прекрасное лицо своего мужа.

Свѣтъ факела заставилъ графиню поднять глаза.

— Что вамъ нужно? спросила она Питу и этихъ четырехъ человѣкъ, какъ будто опасаясь, какъ бы эти неизвѣстные люди не отняли у нея дорогого покойника.

— Графиня, сказалъ Питу, — мы пришли чтобы перенести тѣло г-на Шарни въ улицу Кокъ-Эранъ.

— Вы клянетесь, что пришли для этого? спро; сила Андрэ.

Питу протянулъ руку надъ трупомъ съ такимъ величіемъ, котораго трудно было ожидать отъ него.

— Клянусь вамъ! сказалъ онъ.

— Въ такомъ случаѣ, продолжала Андрэ, — я благодарю васъ и въ послѣднюю мою минуту буду просить Бога, чтобы Онъ пощадилъ васъ и всѣхъ вашихъ отъ тѣхъ страданій, какія Онъ посылаетъ мнѣ…

Четверо людей положили трупъ на свои ружья, а Питу, съ обнаженной саблей, двинулся впереди печальной процессіи.

Андрэ шла рядомъ, держа въ своей рукѣ холодную и уже застывшую руку графа.

Придя въ отель, они положили тѣло на постель Андрэ.

Тогда, обратившись къ четыремъ носильщикамъ, графиня Шарни сказала:

— Примите благословенія женщины, которая завтра, у престола Всевышняго, будетъ молиться за васъ.

Затѣмъ она обратилась къ Питу:

— Г-нъ Питу, я вамъ такъ много обязана, что мнѣ никогда не отплатить вамъ; могу ли я разсчитывать на васъ еще для одного, послѣдняго одолженія?

— Приказывайте, графиня, сказалъ Питу.

— Завтра въ восемь часовъ утра попросите доктора Жильбера быть здѣсь.