Графиня Шарни. Том IV (Дюма) — ДО

ГРАФИНЯ ШАРНИ

РОМАНЪ

АЛЕКСАНДРА ДЮМА

ИЗЪ ВРЕМЕНЪ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦІИ

ПЕРЕВОДЪ Н. ЧУЙКО

ТОМЪ IV

С.-ПЕТЕРБУРГЪ

ИЗДАНІЕ А. СУВОРИНА

1902

I. Ненависть простолюдина.

Шарни и Бильо съ минуту смотрѣли другъ на друга; но взглядъ дворянина не могъ заставить крестьянина опустить глаза.

Больше того: Бильо первый началъ разговоръ.

— Ваше сіятельство изволили объявить мнѣ, что желаете говорить со мною. Я жду, чтобы вы соблаговолили высказаться.

— Бильо, спросилъ Шарни, — что побудило васъ взять на себя такое ужасное порученіе? Я считалъ васъ нашимъ другомъ, другомъ дворянъ, и, кромѣ того, добрымъ и вѣрнымъ подданнымъ короля.

— Я была, добрымъ и вѣрнымъ подданнымъ короля, я былъ, не скажу, вашимъ другомъ — подобная честь не мыслима для такого бѣднаго фермера, какъ я — но я былъ вашимъ покорнымъ слугой.

— И что же?

— И какъ видите, я пересталъ быть и тѣмъ и другимъ.

— Я васъ не понимаю, Бильо.

— Къ чему вашему сіятельству желать понять меня? Развѣ я у васъ спрашиваю, почему вы остались вѣрны королю, почему сохранили преданность королевѣ? Нѣтъ, я полагаю, что у васъ есть на это свои причины, и, такъ какъ вы человѣкъ честный и благоразумный, то ваши причины хороши, или, по крайней мѣрѣ, согласуются съ вашей совѣстью. У меня нѣтъ вашего высокаго положенія, нѣтъ вашего образованія; гѣмъ не менѣе и вы, ваше сіятельство, знаете или знали меня за человѣка честнаго и благоразумнаго; предположите-же, что и у меня, какъ у васъ, есть свои основанія, если не хорошія, то согласующіяся съ моей совѣстью.

— Бильо, сказалъ Шарни, не имѣвшій никакого понятія о причинахъ ненависти фермера къ дворянамъ и королю, — я еще недавно васъ зналъ совсѣмъ другимъ человѣкомъ.

— Еще бы, я этого не отрицаю, отвѣтилъ Бильо съ горькой усмѣшкой, — конечно, вы знали меня совсѣмъ другимъ человѣкомъ. Я былъ настоящій патріотъ, всецѣло преданный двумъ людямъ: королю и г-ну Жильберу, и одному предмету — моей странѣ. Однажды, агенты короля — признаюсь, съ этого началась моя ссора съ нимъ — однажды, агенты короля явились ко мнѣ, и отчасти силой, отчасти обманомъ, похитили у меня драгоцѣнную шкатулку, данную мнѣ на сохраненіе г-номъ Жильберомъ. Едва мнѣ удалось избавиться отъ нихъ, какъ я поѣхалъ въ Парижъ и попалъ въ него 13 іюля вечеромъ, въ самый разгаръ бунта съ бюстами герцога Орлеанскаго и г-на Неккера. По улицамъ носили эти бюсты съ криками: «Да здравствуетъ герцогъ Орлеанскій! да здравствуетъ г-нъ Неккеръ!» Большого вреда королю отъ этого не было, а между тѣмъ, вдругъ, солдаты короля напали на насъ. Я видѣлъ, какъ вокругъ меня, одинъ за другимъ, падали несчастные только за то, что слишкомъ громко желали здравствовать людямъ, которыхъ они въ глаза не видали; у однихъ была проломлена голова, у другихъ прострѣлена грудь. Я видѣлъ, какъ г-нъ Ламбескъ, другъ короля, загналъ въ Тюльерійскій садъ женщинъ и дѣтей, ровно ничего не кричавшихъ, и затопталъ ногами своей лошади семидесятилѣтняго старика. Это еще болѣе поссорило меня съ королемъ. На другой день, я пошелъ въ пансіонъ къ маленькому Себастьяну и узналъ отъ бѣднаго мальчика, что его отецъ въ Бастиліи по приказу короля, котораго объ этомъ просила одна знатная придворная дама! и я продолжалъ убѣждаться, что на короля, котораго считали такимъ добрымъ, иногда находятъ минуты заблужденія, незнанія или забвенія, и, для того, чтобы насколько возможно исправить ошибку, сдѣланную королемъ въ одну изъ такихъ минутъ забывчивости, незнанія или заблужденія, я всѣми силами содѣйствовалъ взятію Бастиліи. Намъ это удалось не безъ большого труда; солдаты короля въ насъ стрѣляли и убили около двухсотъ человѣкъ, что снова заставило меня усомниться въ столь прославленной добротѣ короля. Наконецъ, Бастилія была взята; въ одномъ изъ ея казематовъ я нашелъ г-на Жильбера, за котораго я разъ двадцать рисковалъ своей жизнью, и радость свиданія съ нимъ заставила меня забыть о многомъ. Кромѣ того, г-нъ Жильберъ сейчасъ-же сталъ убѣждать меня, что король добръ, что онъ не знаетъ о большей части гадостей, какія творятся его именемъ, а потому слѣдуетъ пѣнять не на него, а на его министровъ; и, такъ какъ все, что мнѣ тогда говорилъ г-нъ Жильберъ, было для меня все равно, что Евангеліе, я повѣрилъ ему; притомъ, Бастилія была взята, г-нъ Жильберъ свободенъ, мы съ Питу здравы и невредимы, и я забылъ о пальбѣ на улицѣ Сентъ-Онорэ, о нападеніи въ Тюльери, о двухстахъ убитыхъ волынкой принца Саксонскаго, объ арестѣ г-на Жильбера по просьбѣ придворной дамы… Но извините, ваше сіятельство, продолжалъ Бильо, послѣ минутной остановки, — все это васъ не касается, и вы пожелали говорить со мною наединѣ не для того, чтобы слушать болтовню простаго мужика, не получившаго никакого образованія: вѣдь вы не только знатный вельможа, но и ученый.

Сказавъ это, Бильо уже хотѣлъ отворить дверь и вернуться въ комнату короля.

Шарни остановилъ его. Онъ это сдѣлалъ по двумъ причинамъ: во первыхъ, онъ узнавалъ причины неумолимой враждебности Бильо, а при тогдашнихъ обстоятельствахъ было очень важно знать ихъ, и, наконецъ, онъ выигрывалъ время.

— Нѣтъ, сказалъ онъ, — разскажите мнѣ все, любезный Бильо: вы знаете, съ какой дружбой мы всегда относились къ вамъ, мои бѣдные братья и я, и все, что вы разсказываете, интересуетъ меня.

При словахъ: мои бѣдные братья, Бильо горько улыбнулся.

— Хорошо, я все разскажу вамъ, г-нъ де-Шарни, и сожалѣю, что здѣсь нѣтъ вашихъ бѣдныхъ братьевъ, въ особенности одного изъ нихъ… господина Изидора.

Бильо произнесъ слова: въ особенности одного, г-на Изидора, съ такимъ мрачнымъ выраженіемъ, что Шарни подавилъ въ себѣ жгучую боль при имени любимаго брата и только знакомъ попросилъ Бильо продолжать; было очевидно, что Бильо не зналъ о несчастьи, случившемся съ тѣмъ, присутствія кого онъ желалъ.

— Поэтому, продолжалъ Бильо, — когда король поѣхалъ въ Парижъ, я видѣлъ въ немъ лишь отца, который возвращается, окруженный своими дѣтьми. Я шелъ рядомъ съ королевской каретой вмѣстѣ съ г-номъ Жильберомъ, былъ готовъ защищать сидѣвшихъ въ ней своимъ тѣломъ и кричала, во все горло: «Да здравствуетъ король!» Это была первая поѣздка короля, когда его окружали одни благословенія, а на дорогу, подъ ноги его лошадей, подъ колеса его кареты бросали цвѣты. На площади Ратуши замѣтили, что, хотя у короля уже не было бѣлой кокарды, но еще не было и трехцвѣтной. Стали кричать: "Кокарду! кокарду! Я снялъ кокарду съ своей шляпы и подалъ ее королю; онъ поблагодарилъ меня и пришпилилъ ее къ шляпѣ при громкихъ возгласахъ толпы. Я былъ внѣ себя отъ радости, видя, что моя кокарда очутилась на шляпѣ этого добраго короля и громче всѣхъ закричалъ: «да здравствуетъ король!» Я былъ въ такомъ восторгѣ отъ этого добраго короля, что остался въ Парижѣ. Мой хлѣбъ еще былъ не сжатъ, мое присутствіе было необходимо на фермѣ; но какое мнѣ было дѣло до моей жатвы? Я былъ настолько богатъ, что могъ потерять одинъ посѣвъ, и если я могъ быть хоть чѣмъ-нибудь полезенъ этому доброму королю, отцу народа, возстановителю французской свободы, какъ мы, дурачье, тогда называли его, то конечно, мнѣ слѣдовало остаться въ Парижѣ и не возвращаться въ Писслё. Моя жатва, которую я поручилъ Катеринѣ, почти вся пропала… Не будемъ объ этомъ говорить! — Между тѣмъ, стали поговаривать, что король не совсѣмъ искренно относится къ Революціи, что онъ далеко не добровольно слѣдовалъ за нею, что онъ желалъ бы носить на свой шляпѣ не трехцвѣтную кокарду, а бѣлую. Говорившіе все это были клеветники, что доказалъ обѣдъ гг. тѣлохранителей, когда королева надѣла не трехцвѣтную кокарду, не бѣлую, не національную, не французскую! но, просто на просто, кокарду своего брата Іосифа II, кокарду австрійскую, черную! Каюсь, тогда я началъ сомнѣваться, но г-нъ Жильберъ опять началъ убѣждать меня: — «Бильо, вѣдь не король это сдѣлалъ, а королева, то есть женщина; къ женщинамъ-же надо относиться снисходительно». Онъ настолько убѣдилъ меня, что когда парижане пришли въ Версаль и напали на дворецъ, то, хотя въ глубинѣ души я и находилъ, что они не совсѣмъ не правы, все-таки я сталъ на сторону его защитниковъ, разбудилъ г-на Лафайета, который спалъ сномъ праведника, и привелъ его во дворецъ какъ разъ во время, чтобы спасти короля. А! я тогда видѣлъ, какъ г-жа Елизавета обнимала г-на Лафайета, какъ королева дала ему поцѣловать свою руку; слышалъ, какъ король назвалъ его своимъ другомъ и подумалъ: «А вѣдь г-нъ Жильберъ правъ! Конечно не страхъ заставляетъ короля, королеву и принцессу выказывать такую дружбу этому человѣку; еслибы они не раздѣляли его убѣжденій, то, какъ бы ни былъ онъ имъ теперь полезенъ, три подобныхъ личности не унизили бы себя до лжи». И я снова началъ жалѣть эту бѣдную королеву, виновную только въ неосторожности, и бѣднаго короля, который былъ только слабъ; но я предоставилъ имъ вернуться въ Парижъ однимъ, безъ меня… Я же остался въ Версалѣ, вы сами знаете для чего, г-нъ де-Шарни.

Шарни вздохнулъ.

— Говорятъ, продолжалъ Бильо, — что эта вторая поѣздка не была такъ пріятна, какъ первая; говорятъ, что вмѣсто благословеній, слышались проклятія, вмѣсто виватовъ — зловѣщіе крики и угрозы; подъ ноги лошадей и подъ колеса кареты бросали не цвѣты и букеты, а отрубленныя головы, которыя несли на остріяхъ пикъ! Я ничего не знаю, меня тамъ не было, я остался въ Версалѣ. Моя ферма все еще стояла безъ хозяина! Что-жъ такое! я былъ достаточно богатъ, чтобы, потерявъ жатву 1789 года, потерять еще и жатву 1790! Но, въ одно прекрасное утро явился Питу и объявилъ, что мнѣ угрожаетъ новая потеря, на которую ни одинъ отецъ не согласится, какъ бы онъ ни былъ богать, — потеря моей дочери!

Шарни вздрогнулъ. Бильо пристально посмотрѣлъ на него и проговорилъ:

— Надо вамъ сказать, что въ одномъ лье отъ насъ, въ Бурсоннѣ, живетъ одна дворянская семья, семья знатная и страшно богатая. Она состояла изъ трехъ братьевъ. Когда они, еще дѣтьми, пріѣзжали изъ Бурсонна въ Виллеръ-Котрэ, то младшіе почти всегда дѣлали мнѣ честь, останавливаясь на фермѣ; они увѣряли, что никогда не пивали такого вкуснаго молока, какъ молоко моихъ коровъ, не ѣдали такого вкуснаго хлѣба, какъ хлѣбъ матушки Бильо, и по временамъ прибавляли, — а я, дуракъ, воображалъ, что они это дѣлали изъ благодарности за мое гостепріимство! — по временамъ прибавляли, что никогда не видали такой прелестной дѣвочки, какъ моя Катерина!.. И я благодарилъ ихъ за то, что они пили мое молоко, ѣли мой хлѣбъ и находили мою Катерину хорошенькой! Что же! вѣрилъ же я королю, который, какъ говорятъ, полунѣмецъ по матери, отчего же мнѣ было не вѣрить и имъ? И когда одинъ изъ нихъ, Жоржъ, уже давно уѣхавшій изъ дому, была, убитъ въ Версалѣ у дверей королевы въ ночь съ 5 на 6 октября, храбро исполняя свой долгъ дворянина, одному Богу извѣстно, какъ я скорбѣлъ о немъ! Ахъ! ваше сіятельство, его брать видѣлъ меня, его старшій братъ, тотъ, что никогда не пріѣзжалъ ко мнѣ, не изъ гордости, отдаю ему эту справедливость, по потому, что уѣхалъ оттуда еще болѣе молодымъ, чѣмъ его братъ Жоржъ, — онъ видѣлъ меня на колѣняхъ передъ трупомъ, видѣлъ, какъ я пролилъ надъ нимъ столько слезъ, сколько покойный пролилъ крови; мнѣ кажется, что я еще тамъ… на маленькомъ дворикѣ, зеленомъ и сыромъ, куда я его отнесъ, чтобы его не изувѣчили, бѣдняжку, какъ изувѣчили его двухъ товарищей; и мое платье было почти такъ же запачкано кровью, какъ теперь ваше. О! что это былъ за чудесный мальчикъ; я, какъ теперь, вижу, какъ онъ ѣздилъ въ школу въ Виллеръ-Котрэ на своей сѣрой лошадкѣ съ корзиной въ рукѣ… Еслибы я думалъ только о немъ, я бы, кажется, и теперь готовъ былъ его оплакивать, какъ вы сами плачете, ваше сіятельство! Но я думаю о другомъ и не плачу.

— О другомъ! что вы хотите сказать? спросила. Шарни.

— Подождите, мы сейчасъ дойдемъ до этого. И такъ, Питу явился вь Парижъ; изъ двухъ словъ, сказанныхъ имъ, я понялъ, что опасность угрожаетъ не моей жатвѣ, а моей дочкѣ; что гибнетъ не мое состояніе, а мое счастье! И такъ, я покинулъ короля въ Парижѣ. Разъ, что онъ былъ искрененъ, какъ увѣрялъ меня г-нъ Жильберъ, то все должно было идти къ лучшему, оставался ли я тамъ или нѣтъ; и я вернулся на ферму. Сначала мнѣ показалось, что все дѣло лишь въ томъ, что Катерина очень больна, почти при смерти: у нея былъ бредъ, воспаленіе мозга, Богъ знаетъ что… Ея состояніе меня очень встревожило, тѣмъ болѣе, что докторъ запретилъ мнѣ входить въ ея комнату, пока она не выздоровѣетъ. Но, если мнѣ запретили входить въ ея комнату, то я, несчастный отецъ, доведенный до отчаянія, я разрѣшилъ себѣ подслушивать у ея двери. И я подслушалъ! Тогда я узналъ, что она чуть не умерла, что у нея было воспаленіе мозга, что она почти сходила съума оттого, что ея любовникъ уѣхалъ! Годъ тому назадъ я тоже уѣхалъ, но она не только не потеряла разсудка при разлукѣ съ своимъ отцомъ, но улыбалась, прощаясь со мною. Еще бы! Развѣ съ моимъ отъѣздомъ она не получила полной свободы видѣться съ своимъ любовникомъ?.. Къ Катеринѣ вернулось здоровье, но не счастье! Прошелъ одинъ мѣсяцъ, два, три, шесть мѣсяцевъ, и ни одинъ лучъ радости не освѣтилъ этого лица, съ котораго я не спускалъ глазъ. Разъ утромъ я увидалъ, что она улыбнулась, и затрепеталъ: если она улыбается, значитъ ея любовникъ долженъ вернуться. Дѣйствительно, на другой день пастухъ, видѣвшій его, сказалъ мнѣ, что онъ пріѣхалъ въ это самое утро! Я не сомнѣвался, что въ тотъ же вечеръ онъ пожалуетъ ко мнѣ, т. е. къ Катеринѣ! Поэтому, вечеромъ, я зарядилъ свое ружье двумя зарядами и сталъ въ засаду…

— Бильо! воскликнулъ Шарни, — вы это сдѣлали?

— Отчего же нѣтъ? Вѣдь я становлюсь въ засаду, чтобы убить кабана, который копается въ моемъ картофелѣ, волка, который хватаетъ моихъ овецъ, лисицу, которая душитъ моихъ куръ, и вдругъ я стану щадить человѣка, который похитилъ у меня мое счастье, любовника, который пришелъ опозорить мою дочь?

— Но, когда вы его увидѣли, у васъ не хватило духа, не правда ли, Бильо?

— Нѣтъ, не духа, но глазъ и руки; однако, слѣдъ крови доказалъ мнѣ, что я, все-таки, задѣлъ его, но только, вы понимаете, прибавилъ Бильо съ горечью, — моя дочь безъ малѣйшаго колебанія сдѣлала выборъ между любовникомъ и отцомъ. Когда я вошелъ въ комнату Катерины, ея уже и слѣдъ простылъ.

— И вы болѣе не видѣлись съ нею?

— Нѣтъ; да къ чему мнѣ съ нею видѣться? Она отлично знаетъ, что если я увижу ее, то убью.

Шарни сдѣлалъ движеніе, съ восхищеніемъ и страхомъ смотря на эту цѣльную, мощную натуру.

— Я принялся за работы по фермѣ, продолжалъ Бильо. — Что за важность, что лично я былъ несчастенъ, лишь бы Франція была счастлива? Развѣ король не искренно слѣдовалъ за Революціей? развѣ онъ не долженъ былъ принять участіе въ праздникѣ федераціи? развѣ я не долженъ былъ снова увидать этого добраго короля, которому я отдалъ свою кокарду 16 іюля и которому я почти спасъ жизнь 6 октября? Съ какой радостью онъ увидитъ, какъ вся Франція, соединенная на Марсовомъ полѣ, какъ одинъ человѣкъ присягнетъ единому отечеству! И когда я увидѣлъ его, то на минуту забылъ все, даже Катерину… Нѣтъ, я лгу, отецъ не забываетъ своей дочери!… И онъ тоже присягалъ! Мнѣ показалось, что онъ не хорошо произносилъ присягу, едва шевеля губами, произносилъ ее съ своего мѣста, а не у алтаря отечества! Но это пустяки; онъ присягнулъ, а это главное: клятва есть клятва! не мѣсто, гдѣ ее произносятъ, дѣлаетъ ее болѣе или менѣе священной, и когда честный человѣкъ даетъ клятву, онъ ее держитъ! Значитъ и король сдержитъ свою клятву. Когда я вернулся въ Виллеръ-Котрэ — гдѣ мнѣ осталось только заниматься политикой, такъ какъ у меня не было больше дочери, — я, правда, слышалъ, что король былъ не прочь позволить г-ну Фавра похитить себя, но это не удалось; что король хотѣлъ бѣжать съ своими тетками, но и этотъ планъ разстроился; что король собирался ѣхать въ Сенъ-Клу, а оттуда въ Руанъ, но народъ не пустилъ его. Правда, все это доходило до меня, но я не хотѣлъ вѣрить. Развѣ я самъ іе видѣлъ на Марсовомъ полѣ, какъ король протянулъ руку? развѣ я своими ушами не слышалъ, какъ онъ присягалъ націи? Развѣ возможно допустить, что король сочтетъ свою клятву менѣе священной, чѣмъ ее признаютъ всѣ другіе люди, только оттого, что онъ произносилъ ее передъ тремя стами тысячъ гражданъ? Это казалось невѣроятнымъ! И вотъ, третьяго дня, будучи на базарѣ въ Mo, я глазамъ своимъ не хотѣлъ вѣрить, когда на разсвѣтѣ, — надо вамъ сказать, что я ночевалъ у моего пріятеля станціоннаго смотрителя, которому только что продалъ большую партію зерна, — и такъ, говорю, я глазамъ своимъ не хотѣлъ вѣрить, когда въ каретѣ, мѣнявшей лошадей, узналъ короля, королеву и дофина! Я не могъ ошибиться, я не разъ видѣлъ ихъ въ каретѣ! Вдругъ я услышалъ, какъ одинъ изъ этихъ господъ, одѣтыхъ въ желтое, крикнулъ: «Шалонская дорога!» Голосъ поразилъ меня; я обернулся и узналъ кого? Того, кто отнялъ у меня Катерину, дворянина, который, исполняя должность лакея, ѣхалъ впереди кареты короля…

Сказавъ это, Бильо пристально посмотрѣлъ на графа, желая знать, поняль-ли онъ, что онъ говоритъ объ его братѣ Изидорѣ, но Шарни, молча, вытеръ платкомъ потъ, выступившій у него на лбу.

Бильо продолжалъ:

— Я хотѣлъ гнаться за нимъ, но онъ былъ уже далеко; у него была хорошая лошадь, онъ былъ вооруженъ, а я нѣтъ… Я заскрежеталъ зубами при мысли о королѣ, убѣгающемъ изъ Франціи, и объ этомъ похитителѣ, убѣгающемъ отъ меня, но, вдругъ, мнѣ пришло въ голову: «Вѣдь и я присягалъ націи, — думалъ я, — и если король нарушаетъ свою присягу, то отчего-же мнѣ не сдержать своей? И я сдержу ее! Я всего въ десяти лье отъ Парижа, теперь три часа утра, хорошая лошадь привезетъ меня туда часа черезъ два! Я отправлюсь къ г-ну Бальи; на сколько мнѣ кажется, онъ человѣкъ честный, онъ на сторонѣ тѣхъ, кто вѣренъ своей присягѣ, и противъ тѣхъ, кто ее нарушаетъ». Рѣшивъ это, я, чтобы не терять времени, попросилъ своего пріятеля, станціоннаго смотрителя въ Mo, — конечно, ничего ему не объясняя, — одолжить мнѣ его мундиръ національнаго гвардейца, его саблю и пистолетъ. Я взялъ изъ конюшни лучшую лошадь и, вмѣсто того, чтобы шажкомъ поплестись въ Виллеръ-Котрэ, помчался въ Парижъ. Тамъ уже знали о бѣгствѣ короля, но не знали въ какую сторону онъ бѣжалъ. Г-нъ Лафайетъ послалъ г-на Ромева въ Валансьенъ! Но видите, что значитъ случай! У заставы его задержали и онъ потребовалъ, чтобы его отвели въ національное собраніе, куда онъ явился въ ту самую минуту, когда г-нъ Бальи, уже переговоривъ со мною, давалъ самыя точныя свѣдѣнія о маршрутѣ его величества; стоило только написать приказъ по всѣмъ правиламъ и избрать другую jopory. Это было сдѣлано въ одно минуту! Г-на Ромева отправили по Шалонской дорогѣ, а мнѣ поручили сопровождать его, и, какъ видите, я выполнилъ это порученіе. Теперь, мрачно прибавилъ Бильо, — я догналъ короля, который обманулъ меня, какъ француза, и я спокоенъ, что онъ не ускользнетъ отъ меня! Мнѣ остается только догнать того, кто обманулъ меня, какъ отца! И, клянусь, онъ тоже не уйдетъ отъ меня.

— Увы! вы ошибаетесь, любезный Бильо, проговорилъ Шарни съ глубокой грустью.

— Это почему?

— Этотъ несчастный уже ускользнулъ отъ васъ!

— Онъ убѣжалъ! воскликнулъ Бильо съ непередаваемымъ бѣшенствомъ.

— Нѣтъ, онъ умеръ!

— Умеръ! воскликнулъ Бильо, невольно вздрогнувъ и обтирая лобъ, моментально покрывшійся испариной.

— Умеръ! повторилъ Шарни, — эта кровь, съ которой вы недавно и совершенно основательно, сравнили кровь, залившую землю на маленькомъ дворикѣ Версаля, — его кровь. Если вы въ этомъ сомнѣваетесь, спуститесь внизъ и вы найдете его тѣло на дворикѣ, почти такомъ же маленькомъ, какъ дворикъ Версаля; и онъ погибъ за то же дѣло, что и его братъ!

Бильо растерянно смотрѣлъ на Шарни, пока онъ говорилъ это своимъ мягкимъ голосомъ, между тѣмъ, какъ двѣ крупныя слезы катились по его щекамъ.

— Ахъ! вдругъ воскликнулъ онъ — значитъ есть на небѣ правосудіе! Я вамъ вѣрю, прибавилъ онъ, дѣлая шагъ по направленію къ двери, — но я пойду удостовѣриться собственными глазами, что правосудіе совершилось…

Шарни со вздохомъ посмотрѣлъ ему вслѣдъ, отирая слезы. Понимая, что нельзя терять ни минуты, онъ поспѣшилъ въ комнату королевы и подошелъ прямо къ ней.

— Г-нъ де Ромевъ? спросилъ онъ тихо.

— Онъ всецѣло нашъ.

— Тѣмъ лучше, потому что на того нечего надѣяться!

— Что-же дѣлать?

— Выиграть время, пока не пріѣдетъ г-нъ де Булье!

— Но пріѣдетъ ли онъ?

— Да, потому что я самъ поѣду за нимъ.

— О! воскликнула королева, — улицы полны наюда, васъ всѣ знаютъ, вы не проѣдете, васъ убьютъ! Оливье! Оливье!

Шарни улыбнулся и, ничего не отвѣчая, открылъ окно, выходившее въ садъ; онъ знакомъ послалъ послѣднее обѣщаніе королю, послѣдній привѣтъ королевѣ и прыгнулъ въ садъ съ высоты пятнадцати футовъ.

Королева вскрикнула отъ страха и закрыла руками лицо; но молодые люди подбѣжали къ окну и на ея крикъ отвѣтили крикомъ радости.

Шарни уже взобрался на стѣну сада, а затѣмъ исчезъ по другую сторону стѣны.

Онъ сдѣлалъ это какъ разъ во время: Бильо снова появился на порогѣ комнаты.

II. Господинъ де-Булье.

Посмотримъ, что дѣлалъ въ эти тревожные часы Булье, котораго съ такимъ нетерпѣніемъ ждали въ Вареннѣ, и на котораго королевская семья возлагала послѣднія надежды.

Въ девять часовъ вечера, т. е. почти въ то время, какъ бѣглецы прибыли въ Клермонъ, маркизъ Булье выѣхалъ съ своимъ сыномъ Луи изъ Стенэй въ Денъ, чтобы приблизиться къ королю.

Однако онъ не въѣхалъ въ городъ, но остановился въ четверти лье отъ него изъ опасенія, что его присутствіе будетъ замѣчено. Онъ и спутники его спустились въ ровъ на краю дороги, лошадей своихъ оставили назади, и стали ждать.

По ихъ разсчету, королевскій курьеръ долженъ былъ вскорѣ проѣхать. При подобныхъ обстоятельствахъ, минуты кажутся часами, часы вѣками.

Они слышали, какъ пробило десять часовъ, одиннадцать, двѣнадцать, часъ, два часа, три часа утра. Между двумя и тремя часами начало свѣтать. Малѣйшій шумъ, касавшійся ихъ слуха, впродолженіе этихъ шести часовъ ожиданія, смотря по тому, приближался ли онъ, или удалялся, приносилъ имъ надежду или разочарованіе.

На разсвѣтѣ маленькая группа дошла до полнаго отчаянія.

Булье догадывался, что случилось нѣчто, но не зная, что именно, рѣшилъ вернуться въ Стенэй; тамъ среди своего войска, ему будетъ легче придти королю на помощь.

Они осѣдлали лошадей и шагомъ поѣхали въ Стенэй.

Луи Булье, уже подъѣзжая къ Стенэй, вдругъ обернулся и замѣтилъ вдали на дорогѣ пыль, поднятую нѣсколькими лошадьми.

Они остановились, чтобы подождать всадниковъ и, по мѣрѣ ихъ приближенія, казалось, узнавали ихъ. Наконецъ, они болѣе не сомнѣвались, что то были Жюль Булье и Рэжкуръ.

Маленькая группа поѣхала имъ на встрѣчу.

— Что случилось? въ одинъ голосъ спросили ожидавшіе.

— Король арестованъ въ Вареннѣ! отвѣтили пріѣхавшіе.

Было около четырехъ часовъ утра.

Извѣстіе это поразило всѣхъ до крайности, поразило тѣмъ болѣе, что молодые люди не могли дать никакихъ подробностей, такъ какъ находились на другомъ концѣ города, въ гостинницѣ Великаго Монарха, гдѣ ихъ внезапно окружила взбунтовавшаяся толпа, такъ что они принуждены были силой прокладывать себѣ сквозь нее путь и уѣхать, не имѣя точныхъ свѣдѣній.

Однако, какъ ни ужасно было это извѣстіе, оно еще не доказывало, что всякая надежда была потеряна.

Булье, какъ всѣ военачальники, привыкшій къ абсолютной дисциплинѣ, былъ увѣренъ, что всѣ его распоряженія исполнены въ точности.

Поэтому, если король арестованъ въ Вареннѣ, то различные отряды, получившіе приказъ двигаться вслѣдъ за королемъ, должны были тоже прибыть въ Вареннъ.

Эти различные отряды состояли изъ сорока гусаръ полка Лозена, подъ командой герцога Шуазеля.

Изъ тридцати драгунъ города Сенъ-Менгульда подъ командой Дандоина.

Изъ сорока драгунъ города Клермона подъ командой Дама.

И, наконецъ, изъ шестидесяти гусаръ города Варенна, подъ командой Булье и Рэжкура, съ которыми, правда, эти молодые офицеры не могли переговорить, такъ какъ принуждены были уѣхать и оставили ихъ подъ командой Рорига.

Правда еще и то, что Роригу, двадцатилѣтнему юношѣ, не хотѣли ничего довѣрить. Но, думали они, Роригъ навѣрное получитъ приказы отъ другихъ начальниковъ: Шуазеля, Дандоина и Дама, и присоединитъ своихъ солдатъ къ тѣмъ, которые соберутся на помощь королю.

Такимъ образомъ, по ихъ разсчетамъ, король долженъ былъ имѣть около себя что-то около сотни гусаръ и ста шестидесяти или ста восьмидесяти драгунъ.

Этого совершенно достаточно, чтобы справиться съ бунтомъ въ маленькомъ городкѣ съ тысячью восьмистами жителей.

Мы видѣли, вслѣдствіе какихъ событій разлетѣлись всѣ стратегическіе разсчеты Булье.

Впрочемъ, его спокойной увѣренности былъ вскорѣ нанесенъ первый ударъ.

Булье и Рэжкуръ еще не кончили своего разговора съ генераломъ, какъ показался всадникъ. Это означало, что ихъ ждутъ новыя извѣстія.

Всѣ глаза обратились къ нему; это былъ Роригъ. Генералъ поспѣшилъ къ нему навстрѣчу.

Онъ былъ въ такомъ расположеніи духа, когда хочется сорвать свой гнѣвъ даже на совершенно невинномъ человѣкѣ.

— Что это значить, сударь? закричалъ генералъ, — отчего вы покинули вашъ постъ?

— Извините, генералъ, возразилъ Роригъ; — но меня послалъ г-нъ Дама.

— А! значитъ Дама въ Вареннѣ со своими драгунами?

— Г-нъ Дама въ Вареннѣ безъ своихъ драгунъ, генералъ, съ однимъ офицеромъ, однимъ адъютантомъ и двумя или тремя солдатами.

— А остальные?

— Остальные не захотѣли слѣдовать за нимъ.

— А Дандоинъ и его драгуны?

— Говорятъ, что муниципалитетъ Сенъ-Менгульда задержалъ ихъ.

— Но, по крайней мѣрѣ, герцогъ Шуазель въ Вареннѣ съ своими гусарами?

— Гусары герцога Шуазеля перешли на сторону народа и кричатъ: «Да здравствуетъ нація». Мои гусары заперты въ казармахъ, и вареннская національная гвардія караулитъ ихъ.

— И вы не стали во главѣ ихъ, не напали на всю эту сволочь и не собрались вокругъ короля?

— Вы забываете, генералъ, что я не получилъ никакихъ приказаній, что я былъ подъ начальствомъ господъ Булье и де-Режкура, и не зналъ, что его величество долженъ проѣзжать черезъ Вареннъ.

— Это правда, въ одинъ голосъ подтвердили Булье и Рэжкуръ.

— Услыхавъ шумъ, продолжалъ Роригъ, — я вышелъ на улицу, чтобы навести справки, и узналъ, что около четверти часа тому назадъ была задержана карета съ королемъ и королевской семьей, и что ихъ отвели къ прокурору коммуны. Я сейчасъ же пошелъ къ дому прокурора. Передъ нимъ стояла толпа вооруженныхъ людей; били въ барабанъ, звонили въ набатъ. Среди всего этого смятенія я почувствовалъ, что кто-то тронулъ меня за плечо. Я обернулся и узналъ г-на Дама въ сюртукѣ, надѣтомъ сверхъ мундира. — «Вы подпоручикъ, командующій вареннскими драгунами?» спросилъ онъ меня. — «Я, полковникъ». — «Вы меня знаете?» «Вы князь Шарль Дама», — «Не теряя минуты, садитесь на коня, поѣзжайте въ Денъ, въ Стенэй… пока не встрѣтите маркиза Булье; скажите ему, что Дандоинъ и его драгуны задержаны въ Сенъ-Менгульдѣ, что мои драгуны отказались слѣдовать за мною, что гусары Шуазеля готовы перейти на сторону народа, и что король и королевская семья, задержанные въ томъ домѣ, надѣются только на него». Мнѣ казалось, генералъ, что подобное приказаніе я долженъ былъ исполнить слѣпо, безъ всякихъ разсужденій. Я вскочилъ на лошадь и поскакалъ.

— Дама вамъ больше ничего не сказалъ?

— Онъ еще прибавилъ, что они постараются выиграть время, чтобы дать вамъ, генералъ, возможность пріѣхать въ Варенвъ.

— Ну, проговорилъ Булье со вздохомъ, — я вижу, что всѣ сдѣлали все, что могли. Теперь остается только намъ сдѣлать все, что будетъ возможно. Луи, обратился онъ къ сыну, — я остаюсь здѣсь. Эти господа развезутъ мои приказы. Вопервыхъ, отряды изъ Муза и Дена немедленно выступятъ на Вареннъ, охраняя переходъ черезъ Мезу, и начнутъ аттаку.

— Г-нъ Роригъ, отвезите имъ этотъ приказъ и скажите, что они вскорѣ получать подкрѣпленіе.

Молодой человѣкъ, получивъ этотъ приказъ, поклонился и поѣхалъ въ Денъ.

Булье продолжалъ:

— Г-нъ де-Рэжкуръ, поѣзжайте навстрѣчу швейцарскому полку Кастелла, онъ уже идетъ въ Стенэй; гдѣ бы вы его ни встрѣтили, увѣдомьте его о серьезности положенія и передайте мой приказъ удвоить этапы. Ступайте.

Онъ проводилъ взглядомъ молодого офицера, ускакавшаго въ сторону, противоположную той, куда уѣхалъ Роригъ, и обратился къ своему младшему сыну.

— Жюль, перемѣни лошадь въ Стенэѣ и поѣзжай въ Монмеди. Пусть г-нъ Клинглинэ отправить на Денъ полкъ Нассауской инфантеріи, стоящій въ Монмеди, а самъ ѣдетъ въ Стенэй. Ступай!

Молодой человѣкъ поклонился и уѣхалъ.

— Луи, обратился онъ въ заключеніе къ своему старшему сыну. — Королевско-Нѣмецкій полк въ Стенэѣ?

— Да, отецъ.

— Онъ получилъ приказъ быть готовымъ выступить на зарѣ?

— Я самъ передалъ полковнику этотъ приказъ отъ вашего имени.

— Приведи его ко мнѣ; я буду ждать здѣсь, на дорогѣ; можетъ быть, я получу новыя извѣстія. Это полкъ надежный, не правда-ли?

— Да, отецъ.

— Въ такомъ случаѣ, королевско нѣмецкаго полка будетъ достаточно. Мы съ нимъ пойдемъ на Вареннъ. Ступай!

Графъ Луи уѣхалъ въ свою очередь. Черезъ десять минутъ онъ вернулся.

— Королевско нѣмецкій полкъ слѣдуетъ за мною, сказалъ онъ.

— Ты, значитъ, нашелъ его готовымъ выступить?

— Нѣгъ, что меня очень удивило. Полковникъ, вѣроятно, плохо понялъ меня, когда я передавалъ ему вашъ приказъ, потому что я нашелъ его въ постели. Но онъ встаетъ и обѣщалъ пойти въ казармы, чтобы поторопить отъѣздъ. Я поспѣшилъ вернуться къ вамъ, чтобы сообщить причину задержки.

— Хорошо, сказалъ генералъ. — Значитъ полковникъ сейчасъ пріѣдетъ?

— Онъ мнѣ сказалъ, что выступитъ вслѣдъ за мною.

Прошло десять минутъ, пятнадцать, двадцать, но никто не показывался. Генералъ, потерявъ терпѣніе, взглянулъ на сына.

— Я опять туда съѣзжу, отецъ, предложилъ тотъ и поскакалъ въ городъ.

Между тѣмъ полковникъ очень плохо воспользовался временемъ, которое тянулось такъ невыносимо долго для Булье: только нѣсколько человѣкъ были готовы. Молодой офицеръ не скрылъ своего огорченія и неудовольствія, повторилъ полковнику приказъ генерала и, получивъ отъ него положительное обѣщаніе, что черезъ пять минутъ онъ и его солдаты выйдутъ изъ города, вернулся къ своему отцу.

На возвратномъ пути онъ замѣтилъ, что городскія ворота, черезъ которыя онъ проѣзжалъ уже четыре раза, охраняются національной гвардіей.

Прошло пять минутъ, десять минутъ, четверть часа: никто не показывался. А между тѣмъ Булье понималъ, что каждая потерянная минута отнимала годъ жизни у плѣнниковъ.

На дорогѣ, со стороны Дена, показался кабріолетъ. Это былъ кабріолетъ Леонара; по мѣрѣ удаленія отъ Парижа, бѣдняга приходилъ все въ большее разстройство и смущеніе.

Булье остановилъ его; но мысль о братѣ, у котораго онъ увезъ шляпу и плащъ, и о г-жѣ де-л’Аажъ, все еще ожидавшей, чтобы онъ пришелъ причесать ее, такъ разстраивала Леонара и производила въ его головѣ такой хаосъ, что Булье не могъ отъ него добиться ничего путнаго. Кромѣ того, Леонаръ, уѣхавшій изъ Варенна до ареста короля, не могъ сообщить Булье ничего новаго.

Этотъ маленькій инцидентъ все таки развлекъ Булье на нѣсколько минутъ.

Наконецъ, уже прошло около часа, послѣ того, какъ полковникъ королевско нѣмецкаго полка получилъ приказъ о выступленіи. Булье въ третій разъ послалъ сына въ Стенэй и не велѣлъ эму возвращаться безъ полка.

Графъ Луи поѣхалъ взбѣшенный.

Пріѣхавъ на площадь, онъ еще болѣе разсердился: едва пятьдесятъ человѣкъ были въ сборѣ!

Онъ захватилъ этихъ пятьдесятъ человѣкъ, съ ихъ помощью овладѣлъ воротами, чтобы обезпечить себѣ проѣздъ взадъ и впередъ, потомъ веріулся къ генералу и старался убѣдить его, что, на этотъ разъ, полковникъ слѣдуетъ за нимъ, со своими солдатами.

Онъ такъ думалъ; но, только, когда прошло еще добрыхъ десять минутъ, и когда Луи въ четвертый разъ подъѣзжалъ къ городу, изъ воротъ его выѣхалъ Королевско-Нѣмецкій полкъ.

При всякихъ другихъ обстоятельствахъ, Булье немедленно приказалъ бы подчиненнымъ полковника арестовать его, но въ такую минуту онъ боялся возбудить неудовольствіе начальника и солдатъ. Онъ, только, сдѣлалъ полковнику выговоръ за его медлительность; потомъ обратился къ солдатамъ и объяснилъ имъ, какое почетное дѣло возлагается на нихъ, такъ какъ отъ нихъ зависитъ не только свобода, но, даже, жизнь короля и всей королевской семьи; онъ обѣщалъ офицерамъ почести, солдатамъ награды и, для начала, роздалъ имъ четыреста луидоровъ.

Рѣчь, заключенная такимъ подаркомъ, произвела ожидаемое дѣйствіе: раздался восторженный крикъ: «Да здравствуетъ король!» и весь полкъ галопомъ понесся въ Вареннъ.