Графиня Шарни. Том I (Дюма) — ДО

Графиня Шарни

Романъ

Александра Дюма

ИЗЪ ВРЕМЕНЪ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦІИ

ПЕРЕВОДЪ Н. ЧУЙКО

ТОМЪ I

С.-ПЕТЕРБУРГЪ

ИЗДАНІЕ А. СУВОРИНА

1901

I. Кабачокъ у Севрскаго моста.

6-го октября у дверей кабачка близъ Севрскаго моста остановился человѣкъ лѣтъ 45 въ костюмѣ рабочаго, т. е. въ бархатныхъ панталонахъ и въ кожаномъ передникѣ съ карманами, какіе носятъ кузнецы и слесаря. Обутъ онъ былъ въ сѣрые чулки и башмаки съ мѣдными пряжками, а на головѣ его красовалась мѣховая шапка; цѣлый лѣсъ сѣдоватыхъ волосъ вырывался изъ подъ нея; густыя брови оттѣняли его большіе, выпуклые глаза, умные и живые, такъ быстро мѣнявшіе свое оттѣнки, что было трудно рѣшить, сѣрые они или зеленые, голубые или черные. Носъ, скорѣе большой, чѣмъ средній, толстыя губы, бѣлые зубы дополняли это лицо, сильно загорѣвшее отъ солнца.

Человѣкъ этотъ, хотя и не высокаго роста, былъ прекрасно сложенъ, съ маленькими ногами; руки его, тоже небольшія, были бы изящны, если бы не ихъ бронзовый цвѣтъ, свойственный всѣмъ рабочимъ, имѣющимъ дѣло съ желѣзомъ.

Но, если посмотрѣть на эту руку у локтя и повыше его, гдѣ засученный рукавъ открывалъ начало мускула, сильно развитаго, то можно было замѣтить, что, не смотря на мощь этого мускула, кожа, его покрывавшая, была мягка, тонка, почти аристократична.

Онъ держалъ въ рукахъ двуствольное ружье, богато отдѣланное золотомъ, на стволѣ котораго виднѣлось имя Леклерка, оружейника, начинавшаго пріобрѣтать извѣстность среди аристократіи парижскихъ охотниковъ.

Насъ, быть можетъ, спросятъ, какимъ образомъ такое прекрасное оружіе могло попасть въ руки простаго рабочаго. На это мы отвѣтимъ, что во время смутъ не всегда лучшее оружіе попадаетъ въ самыя бѣлыя руки.

Этотъ человѣкъ пришелъ изъ Версаля и очень хорошо зналъ, что тамъ произошло, такъ какъ на вопросы содержателя кабачка, приносилъ ему бутылку вина, до котораго онъ не дотронулся, онъ отвѣтилъ: королева уѣхала съ королемъ и дофиномъ около полудня; они рѣшился наконецъ, поселиться въ Тюльери; теперь Парижь не будетъ, вѣроятно, больше нуждаться въ хлѣбѣ, разъ въ немъ поселятся булочникъ, булочница и маленькій подмастерье; самъ онъ остановился тутъ, чтобы посмотрѣть на кортежъ.

Это послѣднее увѣреніе могло быть правдиво, хотя не трудно было замѣтить, что его взглядъ съ большимъ интересомъ обращался къ Парижу, чѣмъ къ Версалю; изъ чего можно было заключить, что онъ не счелъ себя обязаннымъ дать вполнѣ вѣрный отчетъ о своихъ намѣреніяхъ достойному трактирщику, позволившему себѣ допрашивать его.

Впрочемъ, черезъ нѣсколько минутъ, его ожиданіе было удовлетворено. На верху пригорка показался человѣкъ, повидимому, одной съ нимъ профессіи. Онъ подвигался медленно, видимо утомленный длиннымъ путемъ. По мѣрѣ его приближенія, можно было различить черты его лица и возрастъ. Онъ могъ быть однихъ лѣтъ съ незнакомцемъ, то есть, можно было съ увѣренностью сказать, что ему было далеко за сорокъ. Лицо-же его обличало въ немъ человѣка съ низкими наклонностями и грубыми инстинктами.

Незнакомецъ съ страннымъ выраженіемъ смотрѣлъ на приближавшагося: онъ, точно, однимъ взглядомъ хотѣлъ измѣрить, сколько можно было извлечь нечистаго и дурнаго изъ сердца этого человѣка.

Когда рабочій, шедшій изъ Парижа, былъ всего въ двадцати шагахъ отъ незнакомца, ожидавшаго его на порогѣ, тотъ вошелъ въ кабачекъ, налилъ изъ полной бутылки два стакана вина и вернулся къ дверямъ съ стаканомъ къ рукѣ.

— Э! товарищъ! сказалъ онъ, — погода холодная, а дорога длинная, не выпьемъ ли мы по стакану вина, чтобы согрѣться и пріободриться.

Рабочій посмотрѣлъ вокругъ, чтобы убѣдиться, къ нему ли относились эти слова.

— Это вы мнѣ говорите? спросилъ онъ.

— А то кому же, вѣдь кромѣ, васъ здѣсь нѣтъ никого.

— И вы мнѣ предлагаете стаканъ вина?

— Отчего же нѣтъ?

— А!

— Развѣ мы занимаемся не однимъ ремесломъ? Рабочій пристально посмотрѣлъ на незнакомца. — Мало ли кто занимается однимъ ремесломъ: главное въ томъ, подмастерье вы или мастеръ.

— Мы это узнаемъ за стаканомъ вина и бесѣдой.

— Хорошо, согласился рабочій и вошелъ ь кабачекъ.

Незнакомецъ показалъ ему на столъ и на стаканъ. Рабочій взялъ стаканъ и сталъ разсматривать вино, точно оно возбуждало въ немь недовѣріе, но успокоился, увидавъ, что незнакомецъ налилъ себѣ второй стаканъ до самыхъ краевъ, какъ и первый.

— Ну что же, спросилъ рабочій, — не побрезгуете вы чокнуться съ тѣмъ, кого сами пригласили?

— Нѣтъ, напротивъ. За націю!

Сѣрые глаза рабочаго на минуту остановились на произнесшемъ этотъ тостъ.

— Да, вы хорошо сказали: за націю!

И онъ залпомъ выпилъ стаканъ, послѣ чего обтеръ губы рукавомъ.

— Э! э! да, это бургундское! воскликнулъ онъ.

— И даже, старое. Мнѣ рекомендовали его: идя мимо, я зашелъ и не раскаиваюсь. Но присядьте же, товарищъ; вина еще довольно въ бутылкѣ, а когда въ ней больше но будетъ, то найдется въ погребѣ.

— Что же вы тутъ дѣлаете?

— Какъ видите, я пришелъ изъ Версаля и жду кортежа, чтобы идти съ нимъ въ Парижъ.

— Какого кортежа?

— Кортежа короля, королевы и дофина, возвращающихся въ Парижъ вмѣстѣ съ дамами центральнаго рынка, всѣми членами національнаго собранія и подъ охраной національной гвардіи и г-на Лафайета.

— Значитъ, хозяинъ рѣшился ѣхать въ Парижа.?

— Пришлось рѣшиться.

— Я догадывался объ этомъ сегодня въ три часа утра, когда отправлялся въ Парижъ.

— А! вы въ три часа утра вышли изъ Версаля, и не полюбопытствовали узнать, что тамъ произойдетъ?

— Нѣтъ, мнѣ очень хотѣлось знать, что случится съ хозяиномъ, тѣмъ болѣе что, скажу безъ хвастовства, я знакомъ съ нимъ; но, вы понимаете, работа прежде всего! Вѣдь, у меня жена, дѣти; надо ихъ кормить… теперь мнѣ придется еще труднѣе, такъ какъ я лишусь королевской кузницы.

Незнакомецъ не обратилъ вниманія на эти намеки.

— У васъ была, значитъ, очень спѣшная работа въ Парижѣ? спросилъ онъ.

— О, да! и очень выгодная, прибавилъ рабочій, побрякивая золотыми монетами въ карманѣ; — хотя мнѣ выслали плату съ лакеемъ, что не совсѣмъ вѣжливо, да еще съ лакеемъ нѣмцемъ, такъ что не пришлось перекинуться съ нимъ ни однимъ словомъ.

— А вы не прочь поговорить?

— Еще бы! если не судачить, то поговорить всегда пріятно.

— Даже если и посудачить, не правда ли?

И они засмѣялись, причемъ незнакомецъ показалъ бѣлые зубы, а рабочій — очень попорченные.

— И такъ, продолжалъ незнакомецъ съ упорной настойчивостью человѣка, котораго ничто не можетъ остановить, — у васъ была спѣшная и хорошо оплаченная работа?

— Да.

— Безъ сомнѣнія потому, что то была работа трудная?

— Да, трудная.

— Секретныя замокъ, а?

— Невидимая дверь… Представьте себѣ домъ въ домѣ; кому-нибудь надо скрываться, и вотъ, онъ тутъ, а его нѣтъ. Звонятъ; лакей отворяетъ дверь. — Баринъ? — Его нѣтъ дома. — Нѣтъ, онъ дома. — Поищите! Ищутъ. Прощай. Держу пари, что не найдешь барина. Желѣзная дверь, понимаете, вся выложенная рѣзной работой. На нее наложенъ пластъ стараго дуба, такъ что невозможно отличить желѣзо отъ дерева.

— Да, но если постучать по ней?

— Ничего! Этотъ слой дерева на желѣзѣ толщиной всего въ одну линію, но настолько плотный, что звукъ вездѣ одинаковъ. Такъ, такъ… Видите ли, когда я кончилъ, то самъ ошибался.

— Гдѣ же вы это дѣлали?

— А! Это вопросъ!

— Вы не хотите сказать?

— И не могу сказать, потому что самъ не знаю.

— Вамъ завязали глаза?

— Именно. У заставы меня ждали съ каретой. Мнѣ сказали: «Вы такой-то?» Я отвѣтилъ: да. «Прекрасно, мы васъ ждемъ; садитесь.» — Я долженъ сѣсть? — «Да». Я сѣлъ, мнѣ завязали глаза. Карета ѣхала около получаса, потомъ отворились ворота, большія ворота. Я наткнулся на первую ступеньку крыльца, поднялся еще на десять, вошелъ въ переднюю. Тамъ я нашелъ лакея нѣмца, который сказалъ другими.: «Карашо, идите прочь, васъ больше не нужно». Тѣ ушли. Онъ развязалъ мнѣ глаза и показалъ, что я долженъ былъ дѣлать. Я принялся за дѣло, какъ порядочный рабочій. Черезъ часа, все было готово. Мнѣ заплатили прекрасными луидорами, снова завязали глаза, посадили въ карету, выпустили на томъ же мѣстѣ, съ какого я сѣлъ, пожелали добраго пути, вотъ и все.

— Такъ что вы ровно ничего не видѣли даже украдкой? Вотъ еще! Никогда нельзя завязать глаза настолько туго, чтобы не было возможности подсмотрѣть направо или налѣво.

— Гм! Гм!..

— Полноте… признайтесь, что вы кое-что видѣли.

— Ну, вотъ: когда я наткнулся на первую ступеньку крыльца, я воспользовался этимъ, поднялъ руку и немного сдвинулъ повязку. Тогда я увидѣлъ налѣво отъ себя деревья, изъ чего заключилъ, что находился на бульварѣ, но вотъ и все.

— Вотъ и все?

— Все, честное слово!

— Это не много.

— Тѣмъ болѣе, что бульвары длинны и не мало домовъ съ большими воротами и крыльцомъ, начинай отъ кафе Сентъ-Оноре до Бастиліи.

— Такъ что вы не узнали бы этого дома?

Слесарь на минуту задумался.

— Нѣтъ, сказалъ онъ, — я бы не могъ узнать его.

Хотя незнакомецъ позволялъ своему лицу выражать только то, что онъ желалъ, но, повидимому, он остался доволенъ этимъ увѣреніемъ.

— Э! замѣтилъ онъ, какъ бы перескочивъ на другую мысль, — неужели нѣтъ слесарей въ Парижѣ, и людямъ, которымъ понадобилась секретная дверь, приходятся посылать за слесаремъ въ Версаль?

Говоря это, онъ налилъ полный стаканъ вина своему товарищу и стукнулъ пустой бутылкой по столу, чтобы хозяинъ принесъ новую.

II. Мастеръ Гамэнъ.

Слесарь поднялъ стаканъ къ глазамъ, съ удовольствіемъ посмотрѣлъ на вино и отпилъ глотокъ.

— Нѣтъ, въ Парижѣ не мало слесарей. — И онъ отпилъ еще нѣсколько капель. Тамъ есть даже мастера, продолжалъ онъ, отпивъ еще.

— Вотъ я это и говорилъ себѣ!

— Да, но есть мастера и мастера.

— А! улыбнулся незнакомецъ, — я вижу, вы, какъ святой Элигій, не только мастеръ, но мастеръ надъ мастерами.

— И мастеръ надъ всѣми. Вы нашего ремѣсла?

— Да, почти.

— Кто же вы?

— Оружейникъ.

— Есть у васъ съ собою что-нибудь вашей работы.

— Вотъ это ружье.

Слесарь взялъ ружье изъ рукъ незнакомца внимательно осмотрѣлъ его, попробовалъ всѣ пружины, кивкомъ головы одобрилъ звукъ огнива и прочелъ имя, вырѣзанное на стволѣ.

— Леклеръ! воскликнула, онъ. — Не можетъ быть, пріятель! Леклеру всего двадцать пять лѣтъ, а мы съ вами подвигаемся къ пятидесяти.

— Это правда, я не Леклеръ, но все равно, что Леклеръ.

— Какъ все равно?

— Конечно, потому что я его учитель.

— А! засмѣялся слесарь, — значитъ и я могу сказать: я не король, по все равно что король.

— Какъ все равно? повторилъ незнакомецъ.

— Конечно, потому что я его учитель.

— О! проговорила, незнакомецъ, вставая и отвѣшимая поклонъ по-военному, — я, кажется, имѣю честь говорить съ г-номъ Гамэнъ?

— Съ нимъ самимъ, и онъ готовь служить вамъ, сказалъ слесарь, въ восторгѣ отъ аффекта, произведеннаго его именемъ.

— Чортъ побери! проговорилъ незнакомецъ, — я не подозрѣвалъ, что бесѣдую съ такимъ значительнымъ человѣкомъ.

— Какъ?

— Съ такимъ значительнымъ человѣкомъ.

— Съ такимъ послѣдовательнымъ вы хотите сказать.

— Да, да, извините, сказала, незнакомецъ; — но вы сами знаете, бѣдный оружейникъ не можетъ выражаться по французски какъ мастеръ, да еще какой мастеръ, учитель самого французскаго короля! Но скажите-ка, прибавилъ онъ совсѣмъ другимъ тономъ, — я думаю не очень-то пріятно быть учителемъ короля?

— Это почему?

— Еще бы! вѣдь тамъ ни одного слова нельзя сказать просто.

— Да нѣтъ же.

— Надо вѣчно говорить: «ваше величество, возьмите этотъ ключъ въ лѣвую руку. Государь, возьмите этотъ ключъ въ лѣвую руку. Государь, возьмите эту пилу въ правую».

Вотъ потому-то и было хорошо съ нимъ, что, въ сущности, онъ человѣкъ добродушный. Когда онъ попадалъ въ кузницу, то надѣвалъ передник и, засучивалъ рукава рубашки, и никто бы не сказалъ, что это старшій сынъ св. Людовика, какъ его величаютъ. И его не надо было величать ни величествомъ, ни государемъ. Въ кузницѣ ничего этого не было. Я называлъ его хозяинъ, а онъ меня Гамэнъ. Только онъ говорилъ мнѣ ты, а я ему вы.

— Да, но когда наставало время завтрака или обѣда, Гамэна посылали въ людскую, обѣдать съ лакеями и прислугой.

— Совсѣмъ нѣтъ, онъ никогда этого не дѣлалъ, напротивъ, приказывалъ приносить мнѣ въ кузницу столъ съ разными кушаньями и часто, особенно за завтракомъ, садился за столь со мною, говоря: «я не пойду завтракать къ королевѣ, по крайней мѣрѣ мнѣ не надо будетъ мыть руки».

— Я васъ не понимаю.

— Вы не понимаете, что когда король работалъ со мною, возился съ желѣзомъ, то, конечно, руки у него были какъ у насъ всѣхъ, (что не мѣшаетъ намъ быть честными людьми), ну и королева говорила ему съ своей заносчивой миной: «Фи, государь, какія у васъ грязныя руки!» Какъ будто можно имѣть чистыя руки послѣ работы въ кузницѣ!

— И не говорите, сказалъ незнакомецъ, — это отвратительно.

— Видите ли, въ сущности, онъ хорошо себя чувствовалъ только въ кузнѣ или въ своемъ географическомъ кабинетѣ, со мною или съ своимъ библіотекаремъ, но я думаю, что меня онъ любилъ больше всѣхъ.

— Все равно, не очень-то пріятно быть учителемъ плохого ученика.

— Плохого ученика? воскликнулъ Гамэнъ. — О, нѣтъ! не говорите этого. Знаете ли, очень прискорбно, что онъ родился королемъ и принужденъ заниматься всякими глупостями, вмѣсто того чтобы продолжать изучать свое ремесло. Королемъ онъ всегда будетъ плохимъ — онъ слишкомъ честенъ, а слесарь изъ него вышелъ бы отличный. Былъ тамъ одинъ человѣчекъ, котораго я не терпѣлъ за то, что онъ заставлялъ его терять много времени, это г-нъ Неккеръ. О! Господи! сколько времени онъ заставлялъ его терять!

— Все съ своими отчетами?

— Да, съ своими глупыми отчетами, пустыми отчетами, какъ всѣ говорили.

— Но скажите-ка, пріятель…

— Что такое?

— Вамъ, должно быть, чертовски выгодно было имѣть такого ученика?

— Вовсе нѣтъ, вы очень ошибаетесь, и вотъ отчего я такъ золъ на вашего Людовика XVI, вашего отца отечества, вашего возродителя французской націи; всѣ считаютъ меня Крезомъ, а я бѣденъ, какъ Іовъ.

— Вы бѣдны? Да куда же онъ дѣвалъ свои деньги?

— Куда! половину онъ отдавалъ бѣднымъ, половину богатымъ, такъ что у него никогда не было ни гроша. Разные Куаньи, Водрельи, Полиньяки обирали его бѣднягу! Разъ онъ хотѣть уменьшить жалованье де-Куаньи. Тотъ пришелъ ждать его у дверей кузницы. Король черезъ пять минутъ послѣ своего ухода вернулся весь блѣдный и сказалъ мнѣ: «ахъ! право я думалъ, что онъ меня побьетъ». — А его жалованье, государь? спросилъ я. «Я его оставилъ ему», отвѣчалъ онъ «развѣ возможно было сдѣлать иначе?» Въ другой разъ онъ хотѣлъ сдѣлать замѣчаніе королевѣ, насчетъ бѣлья для новорожденнаго ребенка г-жи де-Полиньякъ, бѣлья на триста тысячи франковъ, а!

— Не дурно!

— Но этого оказалось недостаточно; королева заставила его дать еще пятьсотъ тысячъ. И посмотрите на всѣхъ этихъ Полиньяковъ: десять лѣтъ тому назадъ у нихъ не было ни гроша, теперь они уѣхали изъ Франціи съ милліонами. Еслибы они еще были талантливы… но приставьте любого изъ нихъ къ наковальнѣ и дайте молотокъ въ руки, имъ не выковать и подковы, дайте имъ пилу и клещи, имъ не сдѣлать и замочнаго <испорчено>ита… но за то говоруны, рыцари, какъ они себя называютъ; они подстрекали короля и оставили его выпутываться, какъ онъ самъ знаетъ, съ г-номъ Бальи, г-номъ Лафайетомъ и г-номъ Мирабо; тогда какъ меня, который могъ бы давать ему такіе хорошіе совѣты, если бы онъ захотѣлъ ихъ слушать, онъ оставляетъ всего съ тысячью пятью стами франковъ ренты, меня, своего учителя, своего друга, вложившаго ему пилу въ руку.

— Да, но когда вы съ нимъ работаете, вамъ всегда, что-нибудь перепадаетъ.

— тРазвѣ, я теперь съ нимъ работаю? Во первыхъ, это бы меня компрометировало! Со взятія Бастиліи я не бывалъ во дворцѣ. Разъ или два я встрѣтился съ нимъ: въ первый разъ на улицѣ было много народа; онъ только поклонился мнѣ; во второй разъ, это было по дорогѣ въ Сатори, мы были одни, онъ остановилъ свою карету. — «Ну, здравствуй, мой добрый Гамэнъ», сказалъ онъ со вздохомъ. — Да, да! не все идетъ какъ намъ хочется, но это васъ научитъ… «А жена твоя, дѣти, здоровы?» перебилъ онъ меня. — Совершенно! адскіе аппетиты у всѣхъ, вотъ и все… «Вотъ, подари имъ это отъ меня». И онъ начали, шарить во всѣхъ своихъ карманахъ, во всѣхъ и набралъ девять луидоровъ. «Это все, что я захватилъ съ собою, мой бѣдный Гамэнъ», сказалъ онъ «и мнѣ стыдно дѣлать тебѣ такой ничтожный подарокъ». Дѣйствительно, согласитесь, что есть чего стыдиться: король, у котораго всего девять луидоровъ въ карманахъ, король даритъ товарищу, другу, девять луидоровъ!..

— И вы отказались?

— Нѣтъ, я сказалъ себѣ: надо, все-таки, взять, онъ встрѣтитъ другого, менѣе совѣстливаго, и тотъ приметъ ихъ! — Но, все равно, онъ можетъ успокоиться, ноги моей не будетъ въ Версалѣ, если только онѣ не пришлетъ за мною, да и то, да и то…

— Благодарное сердце! пробормоталъ незнакомецъ.

— Вы говорите?

— Я говорю, мастеръ Гамэнъ, какъ трогательно видѣть, когда такая преданность, какъ ваша, переживаетъ несчастье! Послѣдній стаканъ за здоровье вашего ученика.

— О! право, онъ этого не стоитъ, но все равно! За его здоровье.

Онъ выпилъ.

— О, когда я подумаю, продолжалъ онъ, — что въ его погребахъ было болѣе десяти тысячи бутылокъ, изъ которыхъ худшая была въ десять разъ лучше этой, и что никогда ему не приходило въ голову сказать лакею: — такой-то. возьмите корзину вина и отнесите моему другу Гамэну. Да, онъ предпочелъ, чтобы это вино было выпито его тѣлохранителями, его швейцарцами, его солдатами Фландрскаго полка: много онъ отъ этого выигралъ, нечего сказать!

— Что дѣлать! сказалъ незнакомецъ, отпивая вино маленькими глотками, — всѣ короли — неблагодарны! Но, тише! мы не одни.

Дѣйствительно, двое мужчинъ и рыночная торговка вошли въ кабачекъ и усѣлись къ столу, сосѣднему съ тѣмъ, гдѣ незнакомецъ распивалъ вино съ мастеромъ Гамэномъ.

Слесарь взглянулъ на нихъ и сталъ ихъ разсматривать съ любопытствомъ, заставившимъ улыбнуться незнакомца.

Въ самомъ дѣлѣ, эти три новыхъ лица заслуживали нѣкотораго вниманія.

Одинъ изъ двухъ мужчинъ былъ карликъ: онъ едва достигалъ пяти футовъ; можетъ быть, онъ терялъ одинъ или два дюйма роста благодаря своимъ согнутымъ колѣнямъ. Лицо его дополняло его безобразіе: волосы, сальные и грязные, плоско лежали на вдавленномъ лбу; брови, дурно очерченныя, были, точно, неровныя, случайно подобранныя; глаза его въ спокойныя минуты стеклянные и тусклые, какъ у жабы, вспыхивали, когда онъ сердился и становились похожи на глаза, разьяренной змѣи; его приплюснутый и кривой носъ дѣлалъ още замѣтнѣе ширину его скулъ; наконець, его безобразіе доподнялъ искривленный ротъ съ желтоватыми губами и съ рѣдкими и черными зубами.

Съ перваго же взгляда казалось, что въ жилахъ этого человѣка вмѣсто крови течетъ желчь.

Второй мужчина, въ противоположность карлику, ноги котораго были короткія и кривыя, напоминалъ цаплю, взобравшуюся на ходули. Его сходство съ этой птицей увеличивалось еще тѣмъ, что онъ былъ горбатъ, какъ и она; голова его совершенно терялась между плечами, и оттуда выступали только его глаза, какъ два кровавыхъ пятна, да длинный и крючковатый носъ, похожій на клювъ. При первомъ взглядѣ на него являлось предположеніе, что онъ обладалъ такой же способностью вытягивать шею, какъ цапля, и могъ на разстояніи выклевывать глаза у того, кому захотѣлъ бы оказать эту плохую услугу. Но въ дѣйствительности ничего этого не было; за то руки его были одарены необыкновенной эластичностью; когда, онъ сидѣлъ, то ему стоило лишь протянуть палецъ, нисколько не наклоняя туловища, и онъ поднялъ платокъ, упавшій на полъ послѣ того, какъ горбунъ обтеръ имъ свой лобъ, влажный отъ пота и дождя.

Третій или третья, какъ угодно, была амфибія, породу которой было легко распознать, но полъ которой опредѣлить было трудно. Это быль мужчина или женщина лѣтъ тридцати четырехъ, въ щегольскомъ костюмѣ, рыбной торговки съ золотыми цѣпочками, съ серьгами въ ушахъ, и головнымъ уборомъ на волосахъ и въ кружевахъ лицо ея было покрыто густымъ слоемъ румянь, бѣлилъ и мушекъ всевозможныхъ формъ. При видѣ ея, у каждаго являлось сомнѣніе насчетъ ея пола, и вмѣстѣ съ тѣмъ желаніе, чтобы она открыла ротъ и произнесла нѣсколько словъ, въ надеждѣ, что звукъ ея голоса придастъ ея сомнительной особѣ характеръ, съ помощью котораго можно будетъ опредѣлить, что она такое представляетъ собой.

Но ея голосъ, голосъ высокаго женскаго сопрано, оставлялъ любопытнаго наблюдателя еще въ большемъ недоумѣніи, такъ какъ ухо не объясняло того, что давалъ глазъ, слухъ не дополнялъ зрѣнія.

Чулки и башмаки обоихъ мужчинъ, такъ же какъ башмаки женщины, указывали, что обладатели ихъ давно шляются по улицамъ.

— Удивительно, проговорилъ Гамэнъ, — мнѣ кажется, что я знаю эту женщину.

— Можетъ быть, сказалъ незнакомецъ, берясь за свое ружье и надвигая шапку на глаза, — но разъ эти три лица собрались, любезный г-нъ Гамэнъ, значить у нихъ есть дѣло, а разъ у нихъ есть дѣло, ихъ надо оставить въ покоѣ.

— Вы, значитъ, знаете ихъ?

— Да, по виду. А вы?

— Я готовъ поручиться, что гдѣ-то видалъ женщину.

— Вѣроятно, при дворѣ?

— При дворѣ! рыбную торговку!

— Съ нѣкотораго времени онѣ туда часто ходцтъ.

— Если вы ихъ знаете, назовите мнѣ двухъ мужчинъ; это мнѣ. поможетъ узнать женщину.

— Котораго назвать вамъ прежде?

— Кривоногаго.

— Жанъ-Поль-Маратъ.

— А! а! Горбатый?

— Просперъ Веррверъ. Ну, что же, напали вы на слѣдъ рыбной торговки?

— Нѣтъ… Однако… но нѣтъ, впрочемъ…

— Да. Да.

— Это… не можетъ быть!

— Да, сначала это кажется невозможнымъ.

— Это…

— Ну, я вижу, что вы его никогда не назовете, и что я долженъ назвать его: рыбная торговка — герцогъ д’Эгильонъ.

Торговка, услыхавъ это имя, вздрогнула и обернулась, такъ же какъ и два ея товарища.

Всѣ трое собирались встать, какъ встаютъ передъ начальникомъ, которому хотятъ выказать уваженіе. Но незнакомецъ приложилъ палецъ гъ губамъ и прошелъ мимо.

Гамэнъ послѣдовалъ за нимъ; ему казалось что все это онъ видитъ во снѣ..

Въ дверяхъ на него наткнулся какой-то человѣкъ, преслѣдуемый людьми, кричавшими ему вслѣдъ:

— Парикмахеръ королевы! парикмахеръ королевы!

Между этими бѣжавшими и кричавшими людьми находились двое, съ пиками въ рукахъ: на остріяхъ ихъ были воткнуты двѣ головы. То были головы двухъ несчастныхъ королевскихъ тѣлохранителей, Варикура и Дохютта.

— А! г-нъ Монарь! сказалъ Гамэнъ.

— Молчите, не называйте меня, проговорилъ парикмахеръ, вбѣгая въ кабачекъ.

— Чего они хотятъ отъ него? спросилъ слесарь у незнакомца.

— Кто знаетъ? можетъ быть, они хотятъ его заставить завить головы этихъ несчастныхъ. Въ революціонное время являются такія странныя фантазіи.

И незнакомецъ смѣшался съ толпою, предоставивъ Гамэну, отъ котораго онъ, по всей вѣроятности, узналъ все, что ему было нужно, пробираться въ свою мастерскую въ Версалѣ.

III. Каліостро.

Незнакомцу было тѣмъ легче смѣшаться съ толпой, что эта толпа была многочисленная. Это былъ авангардъ кортежа короля, королевы и дофина.

Изъ Версаля они выѣхали около часа пополудни. Королева, дофинъ, madame Royale, графъ Прованскій, госпожа Елизавета и Андрэ усѣлись въ карету короля.

Въ ста каретахъ размѣстились члены національнаго собранія, объявившіе, что они съ этой минуты неразлучны съ королемъ.

Графъ Шарни и Бильо остались въ Версалѣ, чтобы воздать послѣдній долгъ барону Жоржу Шарни, убитому въ ужасную ночь съ 5 на 6 октября, и чтобы не допустить изувѣчить его трупъ, какъ изувѣчили тѣла тѣлохранителей Варикура и Дехютта.

Этотъ авангардъ, ушедшій изъ Версаля за два часа до короля, такъ сказать сплотился вокругъ двухъ головъ тѣлохранителей, служившихъ ему знаменемъ.

Такъ какъ эти головы остановились у Севрскаго кабачка, то и авангардъ тоже остановился гамъ. Онъ состоялъ изъ пьяныхъ оборванцевъ, изображающихъ пѣну, плавающую на поверхности воды при всякомъ наводненіи.

Вдругъ, толпа эта пришла въ большое смятеніе. Показались штыки національной гвардіи и бѣлая лошадь Лафайета, который ѣхалъ передъ самой каретой короля.

Лафайетъ очень любилъ всякія народныя сборища; онъ былъ настоящимъ царемъ для парижскаго народа, видѣвшаго въ немъ свой идеалъ. Но самъ онъ не любилъ черни.

Парижъ, какъ и Римъ, имѣлъ свою plebs и plebecula.

Въ особенности, онъ не любилъ экзекуцій, какія позволяла себѣ чернь. Мы видѣли, что онъ все дѣлалъ, чтобы спасти Флесиля, Фулони и Портье де Савиньи.

Авангардъ потому-то и поспѣшилъ впередъ, что хотѣлъ скрыть свой трофей и сохранить кровавыя доказательства своей побѣды. Однако, люди, несшіе знамена, подкрѣпленные встрѣчей съ тріумвиратомъ въ кабачкѣ, нашли возможность избѣжать Лафайета: они отказались слѣдовать за своими товарищами, рѣшивъ, что, такъ какъ его величество объявилъ о своемъ нежеланіи разставаться съ своими вѣрными тѣлохранителями, то они подождутъ его величество, чтобы составить его кортежъ.

Вслѣдствіе этого авангардъ, подкрѣпивъ свои силы, выступилъ въ путь.

Толпу эту, по обѣимъ сторонамъ дороги, окружало населеніе сосѣднихъ деревень, сбѣжавшееся посмотрѣть на то, что тамъ происходило. Меньшая часть этихъ любопытныхъ присоединилась къ кортежу короля, крича и вопя вмѣстѣ съ другими, но большинство оставалась по обѣимъ сторонамъ дороги въ качествѣ неподвижныхъ и безмолвныхъ зрителей.

Можно ли было изъ этого заключить, что они симпатично относились къ королю и королевѣ.? Нѣтъ, такъ какъ за исключеніемъ аристократіи, всѣ. классы общества, даже буржуазія, болѣе или менѣе страдали отъ страшнаго голода, распространившагося по всей Франціи. Поэтому, если они не кричали ничего оскорбительнаго для короля, королевы и дофина, то молчали, а безмолвіе толпы, пожалуй, еще хуже оскорбительныхъ возгласовъ.

Вмѣсто того, эта толпа кричала во все горло: «Да здравствуетъ Лафайеть!», причемъ тотъ снималъ по временамъ шляпу лѣвой рукой и салютовалъ шпагой, держа ее въ правой. Кромѣ того, толпа кричала: «Да здравствуетъ Мирабо!» когда знаменитый ораторъ высовывалъ голову въ дверца кареты, въ которой онъ сидѣлъ съ пятью другими депутатами, чтобы полной грудью вдохнуть воздухъ, столь необходимый для его легкихъ.

И такъ, несчастный Людовикъ XVI, котораго толпа встрѣчала полнымъ безмолвіемъ, слышалъ, какъ она при немъ восторженно привѣтствовала то, что онъ утратилъ: популярность, и то, чего ему всегда не доставало: геній.

Жильберъ, какъ и при поѣздкѣ одного короля, шелъ въ толпѣ у правой дверцы королевской кареты, т. е. со стороны королевы.

Марія-Антуанетта никакъ не могла понять твердости и стойкости Жильбера, пріобрѣтшаго въ Америкѣ нѣкоторую суровость. Она съ удивленіемъ смотрѣла на него, зная, что не испытывая ни любви, ни преданности къ своимъ государямъ, а только по чувству долга, онъ готовъ сдѣлать для нихъ все, что дѣлается лишь изъ любви и преданности; даже больше, потому что онъ готовъ былъ умереть за нихъ, тогда какъ многіе, при всей ихъ преданности и любви, не шли на это.

По обѣимъ сторонамъ королевской кареты кромѣ многихъ пѣшеходовъ, упорно державшихся занятаго ими мѣста, кто изъ любопытства, а кто изъ желанія скорѣе придти на помощь въ случаѣ нужды, — шли, шлепая по глубокой грязи, рыночныя торговки и носильщики. По временамъ въ ряды ихъ въѣзжала пушка или какой-нибудь ящикъ, нагруженный женщинами, которыя кричали и распѣвали во все горло. Распѣвали онѣ старинную народную пѣсню.

La boulangère a dos ècus

Qui ne lui coûtent guère1).

1 У булочницы есть экю, которыя ей достались даромъ.

Не менѣе громко они высказывали и свои надежды:

— Теперь мы болѣе не будемъ нуждаться въ хлѣбѣ: мы веземъ къ себѣ булочника, булочницу и маленькаго поваренка.

Королева, казалось, все это слышала, но ничего не понимала. Она держала стоявшаго передъ нею маленькаго дофина, испуганно смотрѣвшаго на толпу.

Король, съ своей стороны, смотрѣлъ на все это своимъ тусклымъ, точно отупѣвшимъ взглядомъ. Ночью онъ очень мало спалъ; за завтракомъ плохо ѣлъ, ему было некогда заняться своимъ туалетомъ и напудрить свою куафюру; онъ не успѣлъ побриться и перемѣнить бѣлье и остался въ смятой рубашкѣ; все это выставляло его въ самомъ невыгодномъ свѣтѣ. Увы! бѣдный король не былъ привыченъ къ тяжелымъ обстоятельствамъ. Поэтому, при всякомъ затрудненіи онъ опускалъ голову. Одинъ разъ, только, онъ поднялъ голову: — на эшафотѣ, когда она должна была упасть.

Госпожа Елизавета была тѣмъ ангеломъ кротости и покорности, котораго Господь послалъ этимъ двумъ осужденнымъ существамъ; ей предстояло утѣшать короля въ Тамплѣ во время отсутствія королевы, и утѣшать королеву въ Консьержери послѣ смерти короля.

Графъ Прованскій, съ своей стороны, какъ и всегда, сохранялъ свой фальшивый и бѣгающій взглядъ глазъ: онъ хорошо зналъ, что въ эту минуту, по крайней мѣрѣ, лично онъ не подвергался никакой опасности; единственный изъ всей семьи, онъ сохранилъ популярность, — отчего? неизвѣстно: можетъ быть оттого, что онъ остался во Франціи, тогда какъ его братъ, графъ д’Артуа, уѣхалъ.

Но, если бы король могъ читать въ душѣ графа Прованскаго, еще неизвѣстно, сохранилъ-ли бы онъ ту благодарность, какую почувствовалъ къ нему за тотъ образъ дѣйствій, въ которомъ усматривалъ преданность къ себѣ.

Андрэ казалась мраморной статуей; она спала не лучше королевы, ѣла не больше короля; но житейскія нужды точно не существовали для этой исключительной натуры. У нея также не было времени позаботиться ни о своей прическѣ, ни о своемъ туалетѣ, а между тѣмъ, ни одинъ волосокъ но выбивался изъ ея прически, ни одна складка ея платья не была смята. Она сидѣла какъ статуя, не обращая никакого вниманія на окружавшую ее толпу; было очевидно, что въ головѣ и сердцѣ этой женщины царила только одна единственная лучезарная мысль, въ которой вылилась вся душа ея. Только одинъ признакъ указывалъ на то, что она была жива: невольный блескъ ея глазъ, когда она встрѣчалась со взглядомъ Жильбера.

Не доходя сотни шаговъ до кабачка, о которомъ мы говорили, кортежъ остановился; крики усилились по всей линіи.

Королева слегка высунулась въ дверцу, и это движеніе, похожее на поклонъ, вызвало въ толпѣ, долгій ропотъ.

— Г-нъ Жильберъ? сказала она.

Жильберъ подошелъ къ ней. Съ самаго Версаля онъ держалъ шляпу въ рукѣ; а потому ему не пришлось снять ее, чтобы выказать свое почтеніе королевѣ.

— Государыня? проговорилъ онъ.

Одна интонація, съ какой онъ произнесъ это слово, указывала, что Жильберъ былъ весь къ услугамъ королевы.

— Г-нъ Жильберъ, спросила королева, — что такое поетъ, что говоритъ, что кричитъ вашъ народъ?

Но самой формѣ этой фразы было видно, что королева давно приготовила ее, и что она давно вертѣлась у нея на языкѣ, прежде чѣмъ она ее бросила въ лицо этой толпѣ.

Жильборъ вздрогнулъ, какъ бы говоря: «Все та-же!»

— Уны, государыня, проговорилъ онъ съ глубокой грустью, — этотъ народъ, котораго вы называете моимъ, былъ прежде вашимъ, и скоро пополнится двадцать лѣтъ, какъ г-нъ де-Врнекъ, очаровательный придворный, котораго я напрасно ищу здѣсь, показывалъ вамъ съ балкона городской ратуши этотъ самый народъ, кричавшій: «Да здравствуетъ дофина!» и говорилъ вамъ: — «Ваше Величество, передъ вами двѣсти тысячъ влюбленныхъ».

Королева прикусила губы; невозможно было ни смутить этого человѣка, ни поставить его въ тупикъ.

— Да, это правда, сказала королева; — это только доказываетъ, что народъ легко мѣняетъ свои чувства.

Жильберъ поклонился, но ничего не отвѣтилъ.

— Я вамъ предложила вопросъ, г-нъ Жильберъ, сказала королева съ настоичивостью, какую она выказывала во всемъ, даже въ вещахъ ей очень непріятныхъ.

— Точно такъ, государыня, и я отвѣчу, если ваше величество настаиваетъ. Народъ поетъ:

La boulangère a dos ècus

Qui no lui coûtent guère.

Вы знаете, кого народъ называетъ булочницей?

— Да, знаю, что эту честь онъ оказываетъ мнѣ, и уже привыкла къ этимъ прозвищамъ; прежде онъ меня называлъ г-жей Дефицитъ. Существуетъ какая-нибудь аналогія между первымъ прозвищемъ и вторымъ?

— Да, государыня, и, чтобы удостовѣриться въ этомъ, вамъ стоитъ лишь хорошенько вдуматься въ два первыхъ стиха, которыя я сказалъ вамъ:

La boulangère a des ecus

Qui ne lui coûtent guère.

Королева повторила:

А des écus qui ne lui coûtent guère…

Я не понимаю.

Жильберъ молчалъ.

— Ну, что-же! съ нетерпѣніемъ возразила королева, — развѣ вы не слышите, что я не понимаю?

— Ваше величество настаиваетъ на объясненіи?

— Конечно.

— Это означаетъ, государыня, что у вашего величества были очень податливые министры, въ особенности министръ финансовъ, г-нъ де-Колоннь, напримѣръ. Народу извѣстно, что вашему величеству стоило только попросить, чтобы деньги явились, а такъ какъ просить совсѣмъ не трудно королевѣ, потому что прося, она приказываетъ, то народа, и поетъ:

У булочницы есть экю, которыя ей достались даромъ, то есть, которыя стоить только попросить.

Королева судорожно сжала свою бѣлую руку, лежавшую на красномъ бархатѣ дверецъ.

— Ну, положимъ, я знаю теперь, что онъ поетъ, проговорила она. — Вы такъ хорошо объясняете, г-нъ Жильберъ, что я васъ попрошу перейти къ тому, что онъ говоритъ.