Графиня Шарни. Том III (Дюма) — ДО

ГРАФИНЯ ШАРНИ

РОМАНЪ

АЛЕКСАНДРА ДЮМА

ИЗЪ ВРЕМЕНЪ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦІИ

ПЕРЕВОДЪ Н. ЧУЙКО

ТОМЪ III

С.-ПЕТЕРБУРГЪ

ИЗДАНІЕ А. СУВОРИНА

1901

I. За четвертой ступенью родство прекращается.

Мирабо еще не успѣлъ завести своего экипажа, а потому его слуга пошелъ за наемной каретой.

Въ то время поѣздка въ Аржантейль составляла настоящее путешествіе, тогда какъ теперь, мы попадаемъ туда черезъ одиннадцать минутъ, а черезъ десять лѣтъ туда будутъ попадать, пожалуй, черезъ одиннадцать секундъ.

Отчего Мирабо выбралъ именно Аржантейль? Съ этимъ городомъ его связывали старинныя воспоминанія: человѣкъ чувствуетъ такую сильную потребность увеличить вдвое краткій срокъ, данный ему для жизни, что всѣми силами цѣпляется за прошлое, чтобы его не такъ сильно влекло къ будущему.

Въ Аржантейлѣ умеръ его отецъ, маркизъ Мирабо, 11 іюля 1789 года: въ самое время, чтобы въ качествѣ истаго дворянина избѣгнуть нежелательнаго лицезрѣнія взятія Бастиліи.

Проѣхавъ Аржантейльскій мостъ, Мирабо приказалъ кучеру остановиться.

— Мы уже пріѣхали? спросилъ докторъ.

— И да, и нѣтъ. Мы еще не доѣхали до замка Марэ, который находится въ четверти льё за Аржантейлемъ. Но я забылъ предупредить васъ, докторъ, что сегодня мы совершаемъ паломничество, и даже въ цѣлыхъ три мѣста.

— Паломничество? Для поклоненія какому-же святому? спросилъ, улыбаясь, докторъ.

— Святому Рикетти, любезный докторъ; вы не знаете такого святого, возведеннаго въ этотъ санъ не церковью, а людьми. По правдѣ сказать, я сильно сомнѣваюсь, чтобы Господь Богъ, если предположить, что Онъ занимается всѣми пустяками этого міра, принялъ такого святого; но, тѣмъ не менѣе, не подлежитъ сомнѣнію, что въ этомъ домѣ скончался Рикетги, маркизъ Мирабо, Другъ людей, какъ мученикъ, погибшій отъ распутнаго и развратнаго поведенія своего недостойнаго сына, Оноре-Габріеля-Виктора Рикетти, графа Мирабо.

— Ахъ! правда, вѣдь въ Аржантейлѣ умеръ вашъ отецъ. Простите, графъ, что я это забылъ. Дѣло въ томъ, что едва успѣвъ вернуться изъ Америки, я былъ арестованъ по дорогѣ изъ Гавра въ Парижъ въ первыхъ числахъ іюля, и сидѣлъ въ Бастиліи, когда случилась эта смерть. Я получилъ свободу 14 іюля, вмѣстѣ съ семью другими узниками и для меня смерть вашего отца — при всей значительности этого событія самого по себѣ — прошла, незамѣченной среди крупныхъ событій того мѣсяца… Гдѣ жилъ вашъ отецъ?

Когда Жильберъ предложилъ этотъ вопросъ, Мирабо только что остановился у рѣшетки одного дома на набережной, отдѣлявшагося отъ рѣки лужайкой шаговъ въ триста и шпалерными деревьями.

Огромная собака изъ породы Пиринейскихъ, ворча, бросилась къ рѣшеткѣ и просунула голову сквозь ея прутья, стараясь укусить Мирабо или схватить его за полу его одежды.

— Какъ видите, докторъ, сказалъ онъ, отступая отъ оскаленныхъ бѣлыхъ и грозныхъ зубовъ дворняжки, — здѣсь ничто не измѣнилось, и меня встрѣчаютъ точно такъ же, какъ встрѣчали при жизни моего отца.

Между тѣмъ, на крыльцѣ показался молодой человѣкъ; онъ заставилъ замолчать собаку, подозвалъ ее къ себѣ и тогда подошелъ къ двумъ незнакомцамъ.

— Извините, господа, сказалъ онъ, — хозяева не виноваты въ пріемѣ, оказанномъ вамъ собакой; много гуляющихъ останавливается передъ этимъ домомъ, въ которомъ жилъ маркизъ Мирабо и, такъ какъ бѣдный Картушъ не можетъ понять историческаго интереса, связаннаго съ жилищемъ его смиренныхъ хозяевъ, то онъ вѣчно злится. — Въ конуру, Картушъ!

Молодой человѣкъ съ угрозой поднялъ руку, и собака, продолжая рычать, вошла въ свою конуру, но высунула свои переднія лапы изъ нея и положила на нихъ морду съ оскаленными зубами и сверкающими глазами.

Мирабо и Жильберъ переглянулись.

— Господа, продолжалъ молодой человѣкъ, — теперь за рѣшоткой остался только хозяинъ, готовый отворить ворота и принять васъ, если ваше любопытство не ограничивается обзоромъ внѣшняго вида дома.

Жильберъ локтемъ толкнулъ Мирабо въ знакъ того, что онъ съ удовольствіемъ готовъ осмотрѣть внутренность дома. Мирабо понялъ его; да онъ и самъ желалъ того же.

— Сударь, сказалъ онъ, — вы угадали наше желаніе. Намъ извѣстно, что въ этомъ домѣ жилъ Другъ людей и намъ бы хотѣлось осмотрѣть его.

— Ваше желаніе еще болѣе возрастетъ, господа, сказалъ молодой человѣкъ, — когда вы узнаете, что во время пребыванія здѣсь отца, этотъ домъ не разъ удостаивался посѣщенія его знаменитаго сына, котораго, если вѣрить преданію, не всегда принимали такъ, какъ онъ того заслуживалъ и какъ бы мы его приняли, еслибы у него явилось такое желаніе, какъ у васъ, господа.

Проговоривъ это молодой человѣкъ поклонился, настежь отворилъ ворота передъ посѣтителями и пошелъ впередъ.

Но Картушъ, повидимому, не былъ расположенъ позволить имъ воспользоваться предложеннымъ гостепріимствомъ и снова съ бѣшенымъ лаемъ выскочилъ изъ конуры.

Молодой человѣкъ бросился между собакой и тѣмъ изъ его гостей, на кого главнымъ образомъ была направлена ярость Картуша. Но Мирабо отстранилъ рукою молодого человѣка.

— Сударь, сказала, онъ, — собаки и люди очень много на меня лаяли; люди иногда кусали меня, но собаки никогда. Кромѣ того, существуетъ мнѣніе, что человѣческій взглядъ всесиленъ надъ животными; позвольте мнѣ, пожалуйста, сдѣлать опытъ.

— Сударь, съ живостью сказалъ молодой человѣкъ: — Картушъ золъ, предупреждаю васъ.

— Ничего, ничего, отвѣчалъ Мирабо, — мнѣ ежедневно приходится имѣть дѣло съ еще болѣе злыми животными, и не далѣе, какъ сегодня, я укротилъ цѣлую свору.

— Да, но вы можете обратиться съ рѣчью къ этой сворѣ, вмѣшался Жильберъ, — а никто не отрицаетъ могущества вашего слова.

— Докторъ, я считалъ васъ сторонникомъ магнетизма?

— Конечно. Что жъ изъ этого?

— Вамъ бы слѣдовало признавать силу взгляда. Позвольте мнѣ магнетизировать Картуша.

— Пожалуйста, отвѣтилъ Жильберъ.

— О! сударь, не рискуйте, повторилъ молодой человѣкъ.

— Прошу васъ! проговорила. Мирабо.

Молодой человѣкъ поклонился въ знакъ согласія и отодвинулся влѣво, между тѣмъ, какъ Жильбера, отодвинулся вправо, какъ дѣлаютъ секунданты при дуэли, когда противникъ собирается стрѣлять.

Впрочемъ, молодой человѣкъ, стоя на ступенькахъ крыльца, приготовился остановить Картуша, еслибы слова или взгляда незнакомца оказалось недостаточно для укрощенія собаки.

Собака повернула голову сначала направо, а потомъ налѣво, какъ бы желая убѣдиться, въ полной ли беззащитности остался тотъ, на комъ сосредоточилась ея ненависть. Увидя его одного и безъ оружія, она медленно выползла изъ конуры и стремительно бросилась впередъ, разомъ сокративъ на треть пространство, отдѣлявшее ее отъ ея противника.

Мирабо скрестилъ руки на груди и устремилъ на непокорное животное тотъ властный взглядъ, который дѣлалъ его Юпитеромъ Громовержцемъ трибуны. При этомъ все электричество, какое могло заходиться въ этомъ мощномъ тѣлѣ, казалось, сосредоточилось въ его головѣ. Волосы его поднялись, точно львиная грива и, еслибы въ эту минуту было темно, то, навѣрное, можно было бы различить сыпавшіяся изъ его волосъ искры.

Собака остановилась и смотрѣла на него. Мирабо наклонился, взялъ горсть песку и бросилъ въ нее.

Собака, завыла и сдѣлала, еще прыжокъ къ своему противнику, но онъ самъ пошелъ на нее.

Животное замерло на мѣстѣ; затѣмъ, встревоженное приближеніемъ Мирабо, казалось, съ минуту колебалось между двумя боровшимися въ ней чувствами: гнѣвомъ и страхомъ, — оскалило зубы, но подогнуло заднія лапы. Наконецъ Мирабо поднялъ руку съ тѣмъ жестомъ, какой ему такъ часто удавался на трибунѣ, когда онъ бросалъ въ своихъ враговъ сарказмъ, оскорбленіе или насмѣшку, и собака, побѣжденная, дрожа всѣмъ тѣломъ, отступила, повернула голову, чтобы посмотрѣть, открыто ли ей отступленіе, и поспѣшно бросилась въ свою конуру.

Мирабо поднялъ голову, гордый и радостный, точно побѣдитель на Олимпійскихъ играхъ.

— Ахъ! докторъ, сказалъ онъ; — Мирабо отецъ былъ нравъ, говоря, что собаки — кандидаты въ человѣчество. Вотъ эта дерзка, подла, и вы сейчасъ ее увидите раболѣпствующей какъ человѣкъ.

Онъ опустилъ руку къ ногѣ и повелительно крикнулъ:

— Сюда, Картушъ, сюда!

Собака не рѣшалась, но, когда ея укротитель сдѣлалъ нетерпѣливый жестъ, она высунула голову изъ конуры, выползла изъ нея, не спуская глазъ съ глазъ Мирабо, проползла все пространство, отдѣлявшее ее отъ него, и, очутившись у его ногъ, медленно и робко подняла голову и кончикомъ языка лизнула его пальцы.

— Хорошо, сказала, Мирабо, — въ конуру!

Онъ сдѣлалъ жестъ, и собака повиновалась.

Мирабо обратился къ Жильберу, между тѣмъ какъ молодой человѣкъ стоялъ на крыльцѣ, дрожа отъ страха и онѣмѣвъ отъ удивленія.

— Знаете, докторъ, о чемъ я думалъ, продѣлывая сумасбродство, которому вы были свидѣтелемъ?

— Нѣтъ, и очень желаю знать, такъ какъ вы, надѣюсь, его дѣлали не изъ простого удальства?

— Я думалъ о знаменитой ночи съ 5 на 6 октября. Докторъ, докторъ, я бы отдалъ половину тѣхъ дней, какіе мнѣ остается прожить, чтобы король Людовика. XVI видѣлъ, какъ эта собака бросилась на меня, вернулась въ свою конуру и подползла лизать мою руку.

— Извините меня, сударь, за то, что я такъ унизилъ Картуша, сказала, онъ молодому человѣку. — Пойдемте, осмотрѣть домъ Друга людей, такъ какъ вамъ угодно показать его намъ.

Молодой человѣкъ пропустилъ Мирабо впередъ, тѣмъ болѣе, что онъ, казалось, не нуждался въ проводникѣ и зналъ домъ не хуже его самого.

Не останавливаясь въ нижнемъ этажѣ, онъ поднялся по лѣстницѣ съ желѣзными перилами довольно изящной работы.

— Сюда, докторъ, говорилъ онъ, — сюда.

Дѣйствительно съ увлеченіемъ, ему свойственнымъ, съ привычкой къ господству, составлявшей отличительную черту его темперамента, Мирабо изъ зрителя превратился въ актера, изъ простаго посѣтителя въ хозяина дома.

Жильбера, слѣдовалъ за нимъ.

Между тѣмъ молодой человѣкъ пошелъ къ своему отцу, человѣку лѣтъ за пятьдесятъ, и къ своимъ двумъ сестрамъ, молодымъ дѣвушкамъ пятнадцати и семнадцати лѣтъ, чтобы разсказать имъ о странномъ гостѣ.

Въ то время какъ онъ разсказывалъ исторію подчиненія Картуша, Мирабо показывалъ Жильберу кабинетъ, спальню и гостиную маркиза Мирабо, и, такъ какъ каждая комната пробуждала въ немъ воспоминанія, то онъ разсказывалъ анекдотъ за анекдотомъ съ свойственнымъ ему очарованіемъ и увлеченіемъ.

Хозяинъ со всей семьей, разинувъ ротъ, слушали этого чичероне, который разсказывалъ имъ исторію ихъ дома.

Они осмотрѣли комнаты верхняго этажа, когда на церкви Аржантейля пробило семь часовъ. Мирабо, боясь, что у него не хватитъ времени сдѣлать все, что ему еще предстояло, торопилъ Жильбера идти внизъ, и самъ быстро спустился съ первыхъ четырехъ ступенекъ.

— Сударь, сказалъ ему хозяинъ дома, — такъ какъ вы знаете столько исторій о маркизѣ Мирабо и о его знаменитомъ сынѣ, то могли-бы, какъ мнѣ кажется, разсказать по поводу этихъ четырехъ ступенекъ исторію, не менѣе любопытную чѣмъ всѣ остальныя.

Мирабо остановился и улыбнулся.

— Это правда, проговорилъ онъ, — но я хотѣлъ умолчать о ней.

— Отчего-же, графъ? спросилъ докторъ.

— Судите сами. Выйдя изъ Венсенской башни, Мирабо, который былъ вдвое старше блуднаго сына и не ожидалъ, чтобы въ честь его возвращенія зарѣзали откормленнаго теленка, вздумалъ пойти потребовать свое законное наслѣдство. Двѣ причины обусловливали дурной пріемъ, испытанный имъ въ родительскомъ домѣ: онъ вышелъ изъ Венсена противъ воли маркиза и пришелъ къ нему просить денегъ. Это привело къ тому, что маркизъ, занятый въ то время окончаніемъ сочиненія по филантропіи, при видѣ своего сына, поднялся съ мѣста, при первыхъ произнесенныхъ имъ словахъ схватилъ свою трость, и, услыхавъ слово деньги, бросился на него. Графъ зналъ своего отца, но все таки надѣялся, что его тридцати-семилѣтній возрастъ спасетъ его отъ отцовскаго наказанія, но, созналъ свое заблужденіе, когда удары тростью посыпались на его плечи.

— Какъ удары тростью? воскликнулъ Жильберъ.

— Да, настоящіе удары, а не такіе, какъ тѣ, что даются и получаются во Французской Комедіи въ пьесахъ Мольера, удары весьма реальные, которые могутъ расколоть голову и переломать руки.

— Что-же сдѣлалъ графъ Мирабо? спросилъ Жильберъ.

— Онъ сдѣлалъ то, что сдѣлалъ Горацій, когда участвовала, впервые въ сраженіи: бѣжалъ. Къ несчастію, у него не было щита; имѣй она, его, онъ, вмѣсто того, чтобы бросить его, какъ сдѣлалъ Горацій, воспользовался бы имъ для отраженія ударовъ. Поэтому, за неимѣніемъ щита, онъ сбѣжалъ съ первыхъ четырехъ ступенекъ этой лѣстницы, пожалуй, скорѣе, чѣмъ я это сейчасъ сдѣлалъ. На этой ступенькѣ онъ остановился, обернулся и, въ свою очередь, поднялъ трость. «Остановитесь, милостивый государь», сказалъ онъ своему отцу, «за четвертой ступенью родство прекращается!» Этотъ плохой каламбуръ, однако, остановилъ маркиза, чего бы не сдѣлали самые лучшіе доводы. «Ахъ!» сказалъ онъ, «какое несчастье, что бальи умеръ, я-бы ему сообщилъ эту остроту». Мирабо былъ слишкомъ хорошій стратегъ, чтобы не воспользоваться предоставленной ему возможностью къ отступленію. Онъ сбѣжалъ съ остальныхъ ступеней лѣстницы почти такъ же быстро, какъ съ первыхъ и, къ своему великому горю, болѣе не возвращался домой. Великій негодяй этотъ графъ Мирабо, не правда-ли, докторъ?

— О! сударь, проговорила, молодой человѣкъ, подходя къ Мирабо и умоляюще складывая руки, точно будто прося у него прощенія за противорѣчіе, — о! сударь, скорѣе великій человѣкъ!

Мирабо пристально посмотрѣлъ на него.

— А! а! воскликнулъ онъ, неужели есть люди, которые такъ думаютъ о графѣ Мирабо?

— О, да, сказалъ молодой человѣкъ, — и, рискуя вамъ не понравиться, я долженъ объявить, что я первый изъ нихъ.

— О! возразилъ Мирабо со смѣхомъ, — этого не слѣдуетъ такъ громко заявлять въ этомъ домѣ, молодой человѣкъ, не то его стѣны могутъ обрушиться на васъ.

Сдѣлавъ поклонъ: почтительный старику и любезный двумъ молодымъ дѣвушкамъ, онъ прошелъ по саду, пославъ рукою привѣтствіе Картушу: тотъ отвѣтилъ ему рычаньемъ, въ которомъ чувствовалась вмѣстѣ и покорность и злоба.

Жильберъ послѣдовалъ за Мирабо, и послѣдній приказалъ кучеру ѣхать въ городъ и остановиться у церкви.

На углу первой улицы онъ остановилъ карету и, вынувъ карточку изъ кармана, сказалъ своему лакею.

— Тейчъ, отдайте отъ моего имени эту карточку молодому человѣку, который не одного со мною мнѣнія о г-нѣ Мирабо. — Ахъ, докторъ, прибавилъ онъ со вздохомъ, — онъ еще не читалъ «Великой измѣны г-на де Мирабо!»

Тейчъ вернулся, а съ нимъ и молодой человѣкъ.

— О! графъ, сказалъ онъ съ искреннимъ восхищеніемъ, — удостойте меня того, что вы дозволили Картушу; удостойте меня чести поцѣловать вашу руку.

Мирабо раскрылъ свои объятія и прижалъ молодого человѣка къ своему сердцу.

— Графъ, сказалъ тотъ, — моя фамилія Морнэ; если вамъ понадобится человѣкъ, готовый умереть за васъ, вспомните обо мнѣ.

На глаза Мирабо навернулись слезы.

— Докторъ, проговорилъ онъ, — вотъ люди, которые замѣнять насъ. Честное слово, мнѣ кажется, что они лучше насъ!

II. Женщина, похожая на королеву.

Карета остановилась у дверей церкви Аржантейля.

Я вамъ сказалъ, что я не былъ въ Аржантейлѣ съ того дня, какъ мой отецъ ударами трости выгналъ меня. Я ошибся; я возвращался сюда, чтобы проводить его тѣло въ эту церковь.

Мирабо вышелъ изъ кареты, снялъ шляпу и съ непокрытой головой, медленно и торжественно вошела, въ церковь.

Этотъ странный человѣкъ былъ полонъ самыхъ противоположныхъ чувствъ: такъ, у него являлась потребность религіи въ то время, какъ всѣ стали философами, а многіе доводили философію до атеизма.

Жильберъ слѣдовалъ за нимъ на нѣкоторомъ разстояніи. Онъ видѣлъ, какъ Мирабо прошелъ черезъ всю церковь и не вдалекѣ отъ алтаря Богоматери остановился у массивной колонны, которая, судя по своей романской капители, относилась къ XII столѣтію. Онъ склонилъ голову и устремилъ глаза на черную плиту, занимавшую середину часовни.

Чтобы узнать, что такъ поглощало мысли Мирабо, докторъ прослѣдилъ направленіе его взгляда и увидалъ слѣдующую надпись:

Здѣсь покоится:

Франсуаза де Кастелланъ, маркиза Мирабо,

Образецъ благочестія и добродѣтелей, счастливая супруга, счастливая мать.

Родилась въ Дофинэ въ 1685 г.; скончалась въ Парижѣ въ 1769.

Похоронена, въ церкви Св. Сульппція,

потомъ перенесена сюда, чтобы покоиться въ одной могилѣ

съ своимъ достойнымъ сыномъ,

Викторомъ де Рикетти, маркизомъ Мирабо,

прозваннымъ Другомъ людей;

Родившимся въ Пертюи, въ Провансѣ, 4 октября 1715;

скончавшимся въ Аржантейлѣ, 11 іюля 1789.

Молитесь Богу о душахъ ихъ.

Уступая невольному порыву уваженія къ смерти, Жильберъ наклонилъ голову и старался припомнить какую-нибудь молитву, чтобы исполнить просьбу, съ какой надгробная надпись обращалась ко всякому христіанину.

Но, если Жильберъ въ своемъ дѣтствѣ и умѣлъ говорить на языкѣ вѣры и смиренія, что весьма гадательно, — то сомнѣніе, эта гангрена прошлаго столѣтія, заставила его позабыть все іо послѣдняго слова: ихъ замѣнила ему философія со своими сарказмами и парадоксами.

Видя, что его сердце и уста нѣмы и холодны онъ поднялъ глаза и увидалъ, какъ двѣ слезинки катились по лицу Мирабо, на которомъ страсти провели глубокія борозды, какъ лава взрываетъ поверхность вулкана.

Эти слезы Мирабо глубоко тронули Жильбера. Онъ подошелъ къ нему и пожалъ ему руку. Мирабо понялъ его.

Слезы, проливаемыя объ отцѣ, который его заключалъ въ тюрьму, тиранилъ, мучилъ, былибы непонятны или слишкомъ заурядны. Поэтому, онъ поспѣшилъ объяснить Жильберу настоящую причину своего волненія.

— Эта Франсуаза де Кастелланъ, мать моего отца, была достойная женщина, сказалъ онъ. — Когда всѣ меня находили отвратительнымъ, она находила лишь некрасивымъ; когда всѣ меня ненавидѣли, она почти любила меня! Но больше всего на свѣтѣ она любила своего сына. И, какъ видите, любезный Жильберъ, я соединила ихъ. А съ кѣмъ соединятъ меня? чьи кости будутъ покоиться рядомъ съ моими?.. У меня нѣтъ, даже, и собаки, которая любила-бы меня!

И она, горько разсмѣялся.

— Сударь, сказалъ съ упрекомъ чей-то голось, — въ церкви не смѣются!

Мирабо повернулъ голову и увидалъ священника.

— Сударь, отвѣтилъ онъ съ кротостью, — вы священникъ этой церкви?

— Да… Что вамъ угодно?

— Въ вашемъ приходѣ много бѣдныхъ?

— Больше чѣмъ лицъ, желающихъ давать милостыню…

— Но все таки, вамъ извѣстно нѣсколько сострадательныхъ сердецъ, нѣсколько филантропическихъ умовъ?..

Священникъ засмѣялся.

— Сударь, замѣтилъ Мирабо, — вы, кажется, изволили замѣтить мнѣ, что въ церкви не смѣются…

— Сударь! сказалъ оскорбленный священникъ, — ужъ не намѣреваетесь:іи вы учитьменя?..

— Нѣтъ, но я желаю вамъ доказать, что люди, считающіе своимъ долгомъ помогать своимъ ближнимъ, не такъ рѣдки, какъ вы полагаете. По всей вѣроятности, я буду жить въ замкѣ Марэ. И всякій рабочій, не имѣющій работы, найдетъ тамъ работу и хорошую плату; всякій голодный старикъ найдетъ кусокъ хлѣба; всякій больной, каковы бы ни были его политическія убѣжденія и религіозные принципы, найдетъ помощь; и съ этой цѣлью, съ сегодняшняго дня я предлагаю вамъ, г-нъ священникъ, кредитъ въ тысячу франковъ въ мѣсяцъ.

Вырвавъ листокъ изъ своей записной книжки, въ написалъ карандашомъ:

Вексель на сумму въ двѣнадцать тысячъ франковъ, которой г-нъ священникъ Аржантейля можетъ распоряжаться, получая отъ меня по тысячѣ франковъ въ мѣсяцъ и употребляя ихъ на добрыя дѣла, начиная съ дня моего водворенія въ замкѣ Марэ.

«Дана, въ церкви Аржантейля и подписанъ на алтарѣ Богоматери.

«Мирабо старшій».

Дѣйствительно, Мирабо написалъ такой вексель и подписалъ его на алтарѣ Богородицы.

Написавъ и подписавъ вексель, онъ передалъ его священнику, который былъ пораженъ, еще не читавъ подписи, и была, пораженъ еще больше, прочтя ее.

Потомъ, Мирабо и докторъ вышли изъ церкви и сѣли въ карету.

Какъ, ни мало времени пробылъ Мирабо въ Аржантейлѣ, но онъ оставилъ тамъ по себѣ два воспоминанія, которымъ суждено было съ годами все разрастаться.

Нѣкоторымъ людямъ свойственно порождать событія всюду, куда-бы они ни ступили.

Всякому, кто даже въ наши дни зашелъ бы въ Аржантейлѣ въ тѣ мѣста, гдѣ останавливался Мирабо, жители со всѣми подробностями разскажутъ все, только что переданное нами, точно это случилось лишь наканунѣ.

Карета проѣхала большую улицу до самаго конца и выѣхала на Безонскую дорогу. Вскорѣ, на право отъ дороги, Мирабо увидалъ густыя деревья парка, а между ними аспидныя крыши замка и его служебныхъ построекъ. Это былъ Марэ.

На углу большой дороги и аллеи, ведшей къ воротамъ замка, стояла бѣдная хижина. У порога ея, на деревянной скамьѣ сидѣла женщина, держа на рукахъ блѣднаго, истощеннаго, больнаго ребенка. Мать, укачивая его, поднимала къ небу глаза, полные слезъ. Она обращалась къ тому, къ кому обращаются, когда уже болѣе ничего не ждутъ отъ людей.

Мирабо издали увидѣлъ эту грустную картину.

— Докторъ, сказалъ онъ, — я суевѣренъ, какъ простой крестьянинъ; если этотъ ребенокъ умреть, я не найму замка Марэ. Осмотрите его: это ваше дѣло.

Онъ остановилъ карету передъ хижиной.

— Докторъ, продолжалъ онъ, — такъ какъ мнѣ остается всего двадцать минутъ, чтобы осмотрѣть замокъ засвѣтло, то я отставлю васъ здѣсь; вы потомъ придете ко мнѣ и разскажете, есть ли надежда спасти ребенка.

— Добрая женщина, прибавилъ онъ, обращаясь къ матери, — этотъ господинъ великій докторъ; благодарите Провидѣніе за то, что оно послало его вамъ. Она, постарается вылечить вашего малютку.

Женщина едва вѣрила своимъ глазамъ и ушамъ. Она поднялась съ своимъ ребенкомъ на рукахъ, бормоча слова благодарности.

Жильберъ вышелъ изъ экипажа. Карета поѣхала далѣе, и черезъ пять минутъ Тейчъ звонилъ у воротъ замка.

Нѣкоторое время никто не показывался. Наконецъ появился какой то человѣкъ, судя по костюму, садовникъ.

Мирабо прежде всего освѣдомился, въ полномъ-ли порядкѣ, замокъ.

По словамъ садовника, замокъ былъ вполнѣ обитаемъ, да онъ и казался такимъ съ перваго взгляда. Онъ входилъ въ составъ имѣній аббатства Сенъ-Дени, и продавался на основаніи декретовъ объ недвижимомъ имуществѣ духовенства.

Какъ мы говорили, Мирабо уже зналъ его; но ему никогда не случалось такъ внимательно осматривать его, какъ теперь.

Войдя въ ворота, отъ очутился на первомъ, почти квадратномъ. дворѣ. Направо стоялъ домикъ садовника, а на лѣво второй домикъ, такой кокетливый по своему внѣшнему виду что никакъ нельзя было заподозрѣть въ немъ копію перваго.

А между тѣмъ, то былъ его двойникъ; но украшенія превратили грубый домикъ въ почти аристократическое жилище. Гигантскіе розовые кусты, покрытые цвѣтами, облекали его пестрымъ одѣяніемъ, между тѣмъ какъ поясъ изъ винограда перехватывалъ его зеленымъ шнуркомъ. Окна его были закрыты занавѣсями изъ гвоздикъ, геліотроповъ, фукцій, густыя вѣтки и распустившіеся цвѣты которыхъ мѣшали и солнцу и взгляду проникать внутрь комнатъ. Къ домику примыкалъ маленькій садикъ, гдѣ цвѣли лиліи, нарцисы и зеленѣли кактусы, такъ что издали онъ казался ковромъ, вышитымъ рукою Пенелопы. Онъ занималъ всю длину этого перваго двора; на противоположной-же его сторонѣ виднѣлась огромная плакучая ива и нѣсколько вязовъ.

Мы уже говорили о страсти Мирабо къ цвѣтамъ. При видѣ этого домика, заросшаго розами, и этого прелестнаго садика, онъ вскрикнулъ отъ восторга.

— О! сказалъ онъ садовнику, — этотъ домикъ тоже продается или отдается въ наемъ?

— Конечно, сударь, онъ принадлежитъ къ замку, а замокъ продается или отдается въ наемъ. Только въ настоящую минуту въ немъ живутъ, но безъ контракта, и поэтому, если вы сговоритесь насчетъ замка, можно будете, удалить особу, живущую здѣсь.

— Что это за особа? спросилъ Мирабо.

— Одна дама..

— Молодая?..

— Около тридцати пяти лѣтъ.

— Красивая?..

— Очень красивая.

— Хорошо, мы посмотримъ; прекрасная сосѣдка не портить дѣло. Покажите мнѣ замокъ, другъ мой.

Садовникъ, идя впередъ, перешелъ мостъ, отдѣлявшій первый дворъ отъ второго, и перекинутый черезъ маленькую рѣчку. Тутъ онъ остановился и сказалъ:

— Если вамъ, сударь, не угодно тревожить даму, занимающую домикъ, то это тѣмъ легче устроить, что эта рѣчка совершенно отдѣляетъ часть парка, примыкающую къ домику, отъ остального сада: она будетъ у себя, и вы, сударь, у себя…

— Хорошо, хорошо, проговорилъ Мирабо. — Посмотримъ замокъ.

Онъ проворно поднялся но пяти ступенькамъ крыльца. Садовникъ отворилъ главный входъ.

Они вошли въ переднюю съ оштукатуренными стѣнами, съ статуями въ нишахъ, съ вазами на каминахъ, по модѣ того времени.

Въ противоположной отъ входа стѣнѣ была дверь, ведущая въ садъ. Направо отъ передней были бильярдная и столовая. На лѣво двѣ гостиныя, одна большая, а другая маленькая.

Такое расположеніе комнатъ перваго этажа понравилось Мирабо; впрочемъ, онъ казался разсѣяннымъ и нетерпѣливымъ.

Второй этажъ состоялъ изъ большой комнаты, изъ которой можно было сдѣлать превосходный кабинетъ, и изъ трехъ или четырехъ спаленъ. Окна всѣхъ этихъ комкать были закрыты. Мирабо подошелъ къ одному изъ нихъ и открылъ его. Садовникъ хотѣлъ открыть остальныя, но Мирабо знакомъ остановилъ его.

Прямо подъ окномъ, отвореннымъ Мирабо, пода. огромной плакучей ивой сидѣла женщина и читала книгу, а въ нѣсколькихъ шагахъ отъ нея мальчикъ, лѣтъ пяти, игралъ на лужайкѣ, среди цвѣтовъ.

Мирабо понялъ, что это была обитательница дома.

Нельзя было представить себѣ болѣе граціознаго и изящнаго туалета, чѣмъ у этой дамы: на ней было надѣтъ короткій пенюаръ изъ бѣлой тафты съ кружевами и бѣлыми и розовыми рюшками; такими-же рюшками была отдѣлана ея бѣлая кисейная юбка; надѣтый подъ пенюаромъ лифъ изъ розовой тафты быль украшенъ такими-же бантиками, а наброшенный на голову капюшона, былъ весь отдѣланъ кружевами, ниспадавшими на ея лобъ и щеки, такъ что сквозь нихъ едва можно было разглядѣть черты лица дамы.

Руки ея были длинныя, тонкія, съ аристократическими ногтями; ея дѣтскія ножки въ бѣлыхъ шелковыхъ туфляхъ съ розовыми бантиками дополняли ея граціозную и обворожительную фигуру.

Нарядъ ребенка представлялъ оригинальное, въ то время довольно распространенное соединеніе. При бѣломъ атласномъ костюмѣ и шляпѣ à la Henri IV, на немъ былъ надѣта, трехцвѣтный поясъ, называвшійся à la Nation.

Впрочемъ точно такой же костюмъ быль и на маленькомъ дофинѣ, когда онъ въ послѣдній разъ показывался съ своей матерью на балконѣ Тюльери.

Мирабо сдѣлалъ знакъ садовнику не тревожить прекрасную даму, погруженную въ чтеніе. Это была, дѣйствительно, дама изъ цвѣточнаго домика, царица садика изъ лилій, кактусовъ и нарцисовъ; это была сосѣдка, которую Мирабо, какъ человѣкъ, вѣчно стремившійся къ наслажденіямъ, избралъ-бы самъ въ сосѣдки, еслибы случай не натолкнула» его на нее.

Нѣсколько минуть онъ пожиралъ глазами очаровательное созданье, сидѣвшее неподвижно какъ статуя, и не подозрѣвавшее о пламенномъ взорѣ., устремленномъ на нее. Но случайно или подъ вліяніемъ магнетическаго тока глаза ея оторвались отъ книги и обратились къ окну.

Она увидѣла Мирабо, вскрикнула отъ неожиданности, поднялась, позвала своего сына, и удалилась, держа его за руку, но нѣсколько разъ обернувъ голову, пока не скрылась между деревьями. Мирабо слѣдилъ за ней, пока ея свѣтлое платье мелькало между деревьями.

Какъ бы въ отвѣтъ на ея возгласъ испуга и неожиданности, Мирабо также вскрикнулъ, но отъ удивленія. У этой женщины была не только царственная поступь, но, насколько позволяло судить кружево, полузакрывавшее ея лицо, и черты Маріи-Антуанеты.

Ребенокъ увеличивалъ сходство: онъ былъ однихъ лѣтъ со вторымъ сыномъ королевы, т.-е. съ дофиномъ; а поступь, черты липа и малѣйшія движенія королевы такъ живо сохранились не только въ памяти, но, даже, въ сердцѣ Мирабо послѣ послѣдняго свиданія въ Сень-Клу, что онъ-бы узналъ ее, гдѣ-бы ни встрѣтилъ ее, подъ какими покровами она ни скрывалась-бы.

Какое чудо привело въ паркъ того дома, который собирался нанять Мирабо, эту таинственную женщину, живой портретъ королевы?

Въ эту минуту Мирабо почувствовалъ, что чья-то рука опустилась на его плечо.

III. Вліяніе незнакомой дамы начинаетъ давать себя чувствовать.

Мирабо вздрогнулъ и обернулся. Подлѣ него стоялъ докторъ Жильберъ.

— А! это вы, докторъ, сказалъ онъ. — Ну что-же?

— Я видѣлъ ребенка.

— И вы надѣетесь спасти его?

— Докторъ никогда не долженъ терять надежду, даже передъ лицомъ самой смерти.

— Это значитъ, что болѣзнь опасна.

— Болѣе, чѣмъ опасна, дорогой графъ, она смертельна.

— Что-же это за болѣзнь?

— Я очень радъ войти въ нѣкоторыя подробности по этому поводу, такъ какъ эти подробности не лишены интереса для человѣка, желающаго жить въ этомъ замкѣ, не зная, чѣмъ онъ рискуетъ.

— Какъ! уже не собираетесь ли вы увѣрить меня, что я рискую схватить здѣсь чуму?

— Нѣтъ, но я вамъ разскажу, какъ бѣдный малютка схватилъ лихорадку, отъ которой, по всей вѣроятности, умретъ черезъ недѣлю. Его мать косила съ садовникомъ сѣно замка и, чтобы быть свободнѣе, положила ребенка на траву, въ нѣсколькихъ шагахъ отъ рвовъ съ стоячей водой, окружающихъ паркъ. Бѣдная женщина, не имѣя понятія о двойномъ движеніи земли, оставила ребенка въ тѣни, не подозрѣвая, что черезъ часа, это мѣсто будетъ залито солнцемъ. Когда она прибѣжала на крикъ ребенка, то оказалось, что отъ слишкомъ долгаго пребыванія его на солнцѣ, былъ пораженъ его мозгъ, а кромѣ того, поглощеніе имъ болотныхъ испареній вызвало отравленіе, извѣстное подъ именемъ болотнаго.

— Извините, докторъ, но я не понимаю васъ, возразилъ Мирабо.

— Да развѣ вы никогда не слыхали о лихорадкахъ Понтійскихъ болотъ? Развѣ вы не слыхали о смертоносныхъ міазмахъ, испаряющихся изъ тосканскихъ мареммъ? Развѣ вы не читали у флорентійскаго поэта о смерти Піа дей Толомеи?

— Нѣтъ, докторъ, я знаю все это, но, какъ человѣкъ свѣтскій и поэтъ, а не какъ химикъ и медикъ. Въ послѣдній разъ, какъ я видѣлъ Кабаниса, онъ мнѣ говорилъ что-то въ этомъ родѣ по поводу зала Манежа, гдѣ намъ не очень-то удобно. Онъ, даже, увѣряетъ, что если я не стану выходить раза три во время засѣданія, чтобы подышать чистымъ воздухомъ въ Тюльерійскомъ саду, то умру отравленнымъ.

— И Кабанисъ былъ совершенно правъ.

— Объяснитесь, докторъ. Я очень недурно знаю римскихъ и греческихъ классиковъ. Во время моего пятилѣтняго заключенія въ различныхъ тюрьмахъ, я написалъ даже о нравахъ древнихъ довольно неприличную книгу, не лишенную научности. Но я совершенно не понимаю, какъ можно отравиться въ залѣ національнаго собранія, если только насъ не укуситъ аббата. Мори, или если вы не станете читать листка Марата.

— Я постараюсь въ двухъ словахъ объяснить это вамъ. Архитекторъ, построившій залу манежа, — а къ несчастью, архитекторы такіе же плохіе химики, какъ вы, графъ, — этотъ архитекторъ не догадался проложить ни печныхъ трубъ для удаленія испорченнаго воздуха, ни нижнихъ трубъ для притока свѣжаго. Между тѣмъ, тысяча сто человѣкъ, заключенныхъ въ этой залѣ, вдыхаютъ кислородъ и выдыхаютъ углекислоту, и благодаря этому черезъ часъ засѣданія, особенно зимою, когда окна закрыты и печи натоплены, воздухъ становится совершенно испорченнымъ.

— Такъ что, по вашему мнѣнію, докторъ, я уже наполовину отравленъ?

— Конечно. И ваши кишечныя страданія не имѣютъ другой причины. Къ отравленіямъ залы манежа можно присоединить отравленія залы въ домѣ архіепископа, Венсенской башни, форта Жу и замка Ифъ.

— Такъ что, вся разница между мною и бѣднымъ малюткой заключается въ томъ, что онъ совсѣмъ отравленъ, а я наполовину?

— Да, графъ; отравленіе вызвало у него злокачественную лихорадку, которая сосредоточилась въ мозгу и мозговыхъ оболочкахъ. Эту болѣзнь называютъ просто мозговой лихорадкой, я же окрещу ее новымъ именемъ: мозговой водянкой. Отъ этого у него конвульсіи, распухшее лицо, посинѣвшія губы, судорожно сжатыя челюсти, затрудненное дыханіе и, наконецъ, липкій потъ, покрывающій все его тѣло.

— О, докторъ! перечисленіе всѣхъ этихъ признаковъ вызываетъ у меня ознобъ. Что же вы предписали этому бѣдняжкѣ?

— О! самое энергичное лѣченіе, и, спѣшу вамъ замѣтить, что два золотыхъ, завернутыхъ въ рецептъ, побудили мать выполнить его. Я велѣлъ положить холодные компрессы на голову и горячіе на ноги, дать ему рвотное, хининъ, декоктъ.

— И все это ни къ чему не приведетъ?..

— Да, если сама природа не поможетъ. Вы теперь понимаете, графъ, что замокъ Марэ совсѣмъ для васъ не годится.

— Вы такъ полагаете, докторъ! Очень жаль, потому что замокъ мнѣ очень нравится.

— Въ этомъ я узнаю васъ, вѣчнаго врага самому себѣ. Я вамъ совѣтую высокое мѣсто, а вы берете низкое; я вамъ рекомендую проточную воду, а вы выбираете стоячую.

— Но какой паркъ! полюбуйтесь на эти деревья, докторъ!

— Проспите одну ночь съ открытымъ окномъ, графъ, или прогуляйтесь послѣ одиннадцати часовъ вечера подъ этими прекрасными деревьями, и вы увидите, что сдѣлается съ вами на слѣдующій день.

— Я окажусь совершенно отравленнымъ?

— Да; вы хотѣли правды, графъ, и я не скрою ее отъ васъ. Я хорошо знаю васъ. Вы бѣжите сюда отъ свѣта; но онъ самъ явится сюда за вами: всякій тащитъ за собою свою цѣпь. Ваша цѣпь, это — наслажденіе ночью и работа днемъ. Пока вы были молоды, чувственныя наслажденія служили вамъ отдыхомъ отъ работъ. Но, по вашему собственному образному выраженію, вы чувствуете, что переходите отъ лѣта къ осени. И вотъ, можетъ случиться, что послѣ чрезмѣрныхъ ночныхъ наслажденій, или чрезмѣрнаго дневного труда, мнѣ придется пустить вамъ кровь; тогда вы, болѣе чѣмъ когда либо, будете склонны поглощать этотъ воздухъ, испорченный ночью большими деревьями парка, а днемъ болотными испареніями этой стоячей воды. И такимъ образомъ васъ будетъ двое противъ меня, оба сильнѣе меня: вы и природа.. И, конечно, я окажусь побѣжденнымъ.

— И такъ, вы полагаете, докторъ, что я погибну отъ болѣзни кишекъ?.. О! это мнѣ очень прискорбно. Эти болѣзни продолжительны и мучительны! Я бы предпочелъ апоплексическій ударь или аневризмъ. Вы не могли бы этого устроить?

— О! вамъ нечего просить меня, это сдѣлается само собою. Кишечное разстройство у васъ только вещь второстепенная, а самую главную роль играетъ сердце. Къ несчастью, у людей вашихъ лѣтъ, болѣзни сердца бываютъ самаго разнообразнаго вида, и не влекутъ за собою немедленной смерти. Но вы слишкомъ много жили сердцемъ; слишкомъ много думали, работали, страдали; слишкомъ много пили, смѣялись, любили, и ваше сердце, истощенное и ослабленное, можетъ вдругъ остановиться. Сердце, любезный другъ, все равно, что кошелекъ: какъ онъ туго ни набитъ, но мало-по-малу истощается. Но, показавъ вамъ дурную сторону, позвольте мнѣ развить вамъ и хорошую. Сердце слабѣетъ только съ теченіемъ времени. Берегите свое сердце, не требуйте отъ него больше работы, чѣмъ оно можетъ выполнить; не доставляйте ему волненій болѣе, чѣмъ оно можетъ вынести; старайтесь не допускать до серьезныхъ разстройствъ три главныхъ жизненныхъ отправленія: дыханіе, пищевареніе и кровообращеніе, и вы можете прожить еще двадцать, тридцать лѣтъ и умереть только отъ старости. Но, если, напротивъ, вы хотите убить себя, то нѣтъ ничего легче; вы сами можете ускорить или отдалить свой конецъ. Представьте себѣ, что вы правите парой горячихъ лошадей; заставьте ихъ идти шагомъ, и они, хотя и не скоро, могутъ пройти очень длинный путь; пустите ихъ вскачь, и, какъ кони солнца, они проскачутъ въ одинъ день и въ одну ночь вокругъ всего неба.