Графиня Шарни. Том V (Дюма) — ДО

ГРАФИНЯ ШАРНИ

РОМАНЪ

АЛЕКСАНДРА ДЮМА

ИЗЪ ВРЕМЕНЪ ФРАНЦУЗСКОЙ РЕВОЛЮЦІИ

ПЕРЕВОДЪ Н. ЧУЙКО

ТОМЪ V

С.-ПЕТЕРБУРГЪ

ИЗДАНІЕ А. СУВОРИНА

1902

I. Бильо депутатъ.

Событія, разсказанныя нами въ послѣдней главѣ предыдущаго тома, произвели глубокое впечатлѣніе не только на жителей Виллеръ-Котрэ, но и на фермеровъ сосѣднихъ деревень.

На выборахъ фермеры имѣютъ огромное вліяніе; у каждаго изъ нихъ находится въ услуженіи десять, двадцать, тридцать рабочихъ, и хотя въ то время выборы были двукратные, но избраніе совершенно зависѣло отъ такъ называемыхъ деревень.

Всѣ мужчины, подходя прощаться съ Бильо, пожимали ему руку и говорили. «Будь покоенъ»!

И дѣйствительно, Бильо вернулся на ферму спокойнымъ: наконецъ-то ему представилось могущественное средство воздать дворянству и королю за зло, отъ котораго онъ такъ страдалъ.

Бильо чувствовалъ, а не разсуждалъ, и его желаніе мести быль такъ же слѣпо, какъ и полученные имъ удары.

Онъ вернулся на ферму, не упомянувъ ни словомъ о Катеринѣ: никто не зналъ, было-ли ему извѣстно объ ея пребываніи на фермѣ. За весь этотъ годъ, онъ ни разу не произнесъ ея имени; его дочь, точно, не существовала для него.

Совсѣмъ не то было съ Питу, при его золотомъ сердцѣ. Онъ сильно горевалъ, что Катерина не могла любить его; но, увидавъ Изидора, сравнивъ себя съ этимъ изящнымъ молодымъ человѣкомъ, онъ понялъ, почему Катерина полюбила его.

Онъ завидовалъ Изидору, но не досадовалъ на Катерину; напротивъ, продолжалъ любить ее съ глубокой, беззавѣтной преданностью. Нельзя сказать, чтобы эта преданность была безъ тревогъ и страданій; но даже сердечныя муки, которыя терпѣлъ Питу при всякомъ новомъ доказательствѣ любви Катерины къ ея возлюбленному, показывали неисчерпаемую доброту его. Когда Изидоръ былъ убитъ въ Вареннѣ, Питу чувствовалъ къ Катеринѣ лишь глубокое состраданіе и вспомнилъ все, что было прекраснаго, добраго, великодушнаго въ томъ, кто, самъ того не подозрѣвая, былъ его соперникомъ.

Это привело къ тому, что Питу не только, полюбилъ Катерину, Катерину грустную и въ траурѣ, еще сильнѣе, чѣмъ любилъ ее прежде веселою и кокетливою, но, что казалось-бы невозможнымъ, онъ почти такъ-же полюбилъ бѣдную сиротку.

Поэтому, нисколько не удивительно, что, простясь съ Бильо, Питу пошелъ не на ферму, а въ Гарамонъ.

Впрочемъ, всѣ такъ привыкли къ неожиданнымъ исчезновеніямъ и возвращеніямъ Питу, что, несмотря на высокое положеніе, занимаемое имъ въ деревнѣ въ качествѣ командира національной гвардіи, никто не обращалъ вниманія на его отлучки. Когда Питу уходилъ, всѣ шопотомъ сообщали другъ другу:

— Генералъ Лафайетъ прислалъ за Питу.

И этимъ все было сказано.

Когда Питу возвращался, его разспрашивали о столичныхъ дѣлахъ, и такъ какъ, благодаря Жильберу, Питу всегда сообщалъ самыя послѣднія новости, оправдывавшіяся черезъ нѣсколько дней, то всѣ продолжали питать къ нему слѣпое довѣріе.

Съ своей стороны Жильберъ очень цѣнилъ высокія качества Питу; онъ чувствовалъ, что въ данную минуту, одному Питу, и никому другому она. можетъ довѣрить свою жизнь, жизнь Себастьяна, какое-бы то ни было сокровище, какую угодно миссію, словомъ, довѣрить все, что только можно съ полнымъ спокойствіемъ довѣрить человѣку высокой честности и силы. Всякій разъ, какъ Питу бывалъ въ Парижѣ, Жильберъ спрашивалъ, не нуждается-ли онъ въ чемъ нибудь. Этотъ вопросъ никогда не вызывалъ краски на лицѣ Питу, и онъ неизмѣнно отвѣчалъ: «Нѣтъ, г-нъ Жильберъ», что не мѣшало Жильберу давать Питу нѣсколько луидоровъ, которые тотъ клалъ въ свой карманъ.

При ограниченныхъ потребностяхъ Питу и при дани, которую онъ бралъ натурой съ лѣсовъ герцога Орлеанскаго, нѣсколько луидоровъ составляли цѣлое состояніе; поэтому Питу обыкновенно еще не успѣвалъ истрачивать этихъ нѣсколькихъ луидоровъ, когда ему приходилось снова видѣть доктора Жильбера, и тотъ подновлялъ неизсякаемый денежный запасъ Питу.

Итакъ понятно, что Питу поспѣшилъ разстаться съ Бильо, чтобы узнать, какъ устроилась мать съ своимъ сыномъ.

Дорога въ Гарамонъ шла мимо камня Клуиса; въ ста шагахъ отъ его лачуги, Питу встрѣтилъ самого старика. Старикъ возвращался съ охоты съ зайцемъ въ сумкѣ. Это былъ день зайца.

Отецъ Клуисъ въ двухъ словахъ сообщилъ ему, что Катерина пожелала занять свое бывшее помѣщеніе, и онъ поспѣшилъ отдать его ей; она, бѣдняжка, много плакала, воротясь въ комнату, гдѣ она сдѣлалась матерью, и гдѣ Изидоръ далъ ей столько доказательствъ своей любви.

Но горе ея было нелишено своего рода отрады: кто много страдалъ, тотъ знаетъ, какъ ужасны тѣ минуты, когда изсякаетъ источникъ слезъ, и какъ пріятны тѣ мгновенія, когда возвращается способность плакать.

И вотъ, когда Питу показался на порогѣ хижины, Катерина, съ еще влажными глазами, сидѣла на своей кровати и держала на рукахъ своего сына.

Увидавъ Питу, она сложила ребенка къ себѣ на колѣни и протянула руки и лобъ молодому человѣку; Питу съ радостью взялъ ея руки и поцѣловалъ ея лобъ.

Потомъ онъ опустился на колѣни и поцѣловалъ маленькія ручонки малютки.

— Будьте спокойны, м-ль Катерина, сказалъ онъ; — я богатъ, Изидоръ не будетъ ни въ чемъ терпѣть недостатка!

У Питу было пятнадцать луидоровъ: онъ называлъ это богатствомъ.

Катерина, по натурѣ сама очень добрая, умѣла цѣнить доброту въ людяхъ.

— Благодарю, г-нъ Питу, отвѣтила она, — я вѣрю вамъ и счастлива, что могу вамъ вѣрить; вѣдь вы мой единственный другъ и если вы насъ покинете, мы останемся одни на свѣтѣ; но вы никогда насъ не покинете, не правда-ли?

— О! не говорите мнѣ такихъ печальныхъ вещей, съ рыданіемъ сказалъ Питу, — вы заставите меня выплакать всѣ мои слезы.

— Я напрасно это сказала, простите меня.

— Нѣтъ, нѣтъ, вы правы, это я глупъ, что такъ расплакался.

— Г-нъ Питу, мнѣ хочется на воздухъ, дайте мнѣ руку и пойдемте въ лѣсъ… Я думаю, что мнѣ тамъ будетъ легче.

— И мнѣ также, а то я чувствую, что опять разрыдаюсь.

Ребенокъ не нуждался въ прогулкѣ; онъ досыта наѣлся и крѣпко спалъ. Катерина положила его въ кроватку и подала руку Питу.

Черезъ пять минутъ они шли подъ высокими деревьями лѣса, подъ сводами великолѣпнаго храма, воздвигнутаго Господомъ Богомъ для природы, Его божественнаго, безсмертнаго созданія.

Эта прогулка невольно напомнила Питу, какъ онъ, два съ половиной года тому назадъ, въ Троицынъ день, велъ Катерину на балъ, гдѣ, къ его большому огорченію, Изидоръ танцовалъ съ нею.

Сколько событій произошло въ эти два съ половиной года! хотя Питу былъ далеко не такой философъ какъ Вольтеръ или Руссо, но и онъ понималъ, что они съ Катериной были лишь ничтожными атомами, увлеченными въ общемъ вихрѣ!

Но, не смотря на всю свою ничтожность, у этихъ атомовъ, какъ и у принцевъ, короля, королевы, были свои радости и печали: тотъ самый жерновъ, который, приведенный въ вращательное движеніе рукою судьбы, обращалъ въ порошокъ короны и въ прахъ престолы, разбилъ и превратилъ въ прахъ также и счастье Катерины, какъ будто она сидѣла на престолѣ и носила на головѣ корону.

Словомъ, вотъ какъ за эти два съ половиной года измѣнилось положеніе Питу, благодаря Революціи, надъ которой онъ такъ много потрудился, не понимая однако того, что дѣлалъ.

Два съ половиной года тому назадъ Питу былъ бѣдный крестьянскій парень, котораго тетка Анжелика выгнала изъ дому, котораго Бильо пріютилъ, а Катерина взяла подъ свое покровительство и пожертвовала имъ ради Изидора.

Теперь Питу былъ силой: у него сабля на боку, эполеты на плечахъ; его величали командиромъ; Изидоръ былъ убитъ, а онъ, Питу, взялъ подъ свое покровительство Катерину и ея ребенка.

Отвѣтъ Дантона одной особѣ, спросившей его: «Съ какой цѣлью производите вы Революцію»? «Чтобы поставить внизу то, что было на верху и на верхъ то, что было внизу» отвѣть этотъ оказался совершенно вѣрнымъ относительно Питу.

Хотя всѣ эти мысли и бродили у него въ головѣ, но добрый, скромный Питу не собирался извлечь никакой пользы изъ своего положенія и самъ на колѣняхъ умолялъ Катерину позволить ему оказать покровительство ей и ея ребенку.

Со своей стороны Катерина, какъ всѣ много страдавшія сердца, стала цѣнить людей въ горѣ, гораздо лучше и глубже, чѣмъ цѣнила ихъ въ радости. Въ ея счастливые дни, Питу былъ для нея лишь славнымъ мальчикомъ безъ всякаго значенія, а теперь онъ сдѣлался чуть не какимъ-то святымъ существомъ, какимъ онъ въ дѣйствительности и былъ, то есть полнымъ доброты, чистосердечія и преданности. Вслѣдствіе этого, несчастная, такъ сильно нуждавшаяся въ другѣ Катерина, понявъ, что Питу именно и есть этотъ другъ, стала всегда встрѣчать его радостной улыбкой, и Питу началъ вести жизнь, которая, даже, не рисовалось ему прежде въ самыхъ радужныхъ мечтахъ.

Тѣмъ временемъ Бильо, по прежнему храня полное молчаніе о дочери, занимался уборкой жатвы и хлопоталъ о своемъ выборѣ въ Законодательное Собраніе. Только одинъ человѣкъ могъ имѣть вліяніе на ходъ дѣла, еслибы захотѣлъ; но, совсѣмъ поглощенный своей любовью и своимъ счастьемъ, графъ Шарни заперся съ Андрэ въ своемъ Бурсонскомъ замкѣ и наслаждался неожиданнымъ блаженствомъ; позабывъ о свѣтѣ онъ думалъ, что и свѣтъ позабылъ о немъ.

Поэтому, такъ какъ ничто не помѣшало выбору Бильо въ округѣ Виллеръ-Коттрэ, Бильо былъ выбранъ огромнымъ большинствомъ.

Послѣ избранія, Бильо занялся своими денежными дѣлами. Годъ выдался хорошій. Онъ раздѣлилъ свои деньги на нѣсколько частей, взялъ себѣ одну часть, оставилъ сѣмена для посѣва, овса, соломы и сѣна для своихъ лошадей и скота, деньги для содержанія рабочихъ и, однажды утромъ, призвалъ Питу.

Питу по временамъ навѣщалъ Бильо.

Бильо всегда встрѣчалъ Питу съ распростертыми объятіями, предлагалъ ему завтракать, если было время завтрака, обѣдать, если было время обѣда, или стаканъ пива или сидра, во всякое время дня.

Но Бильо никогда не посылалъ за Питу. Поэтому, Питу шелъ на ферму не безъ тревоги.

Бильо былъ послѣднее время всегда мраченъ: никто не видалъ улыбки на его лицѣ съ тѣхъ поръ, какъ его дочь покинула ферму.

Но въ этотъ день Бильо былъ еще мрачнѣе обыкновеннаго.

Тѣмъ не менѣе, онъ, какъ всегда, протянулъ руку Питу, пожалъ его руку еще крѣпче обыкновеннаго и удержалъ ее въ своихъ

Питу съ удивленіемъ посмотрѣлъ на фермера.

— Питу, ты честный человѣкъ! сказалъ Бильо.

— Надѣюсь, г-нъ Бильо!

— А я увѣренъ въ этомъ!

— Вы очень добры, г-нъ Бильо.

— Я уѣзжаю и рѣшилъ поручить тебѣ управленіе фермой.

— Мнѣ? удивился Питу. — Это невозможно.

— Почему невозможно?

— Да потому, что есть множество мелочей, требующихъ женскаго глаза.

— Я это знаю; ты самъ выберешь женщину, которая будетъ дѣлить съ тобой надзоръ за фермой; я не спрашиваю у тебя ея имени, и не желаю его знать; когда же я соберусь на ферму, то предупрежду тебя за недѣлю, чтобы она успѣла удалиться, если я не долженъ ея видѣть, или если она не должна меня видѣть.

— Хорошо, г-нъ Бильо.

— Теперь слушай; на гумнѣ ты найдешь сѣмена для посѣва, въ сараѣ сѣно, солому, овесъ для лошадей и скота, а въ этомъ ящикѣ деньги на содержаніе рабочихъ.

Бильо открылъ ящикъ, полный денегъ.

— Подождите, подождите, г-нъ Бильо, сколько здѣсь денегъ?

— Не знаю, отвѣтилъ Бильо, запирая ящикъ на ключъ и отдавая ключъ Питу.

— Когда деньги у тебя выйдутъ, ты обратишься ко мнѣ.

Питу понялъ, какое довѣріе выказывалъ ему Бильо, и протянулъ руку, чтобы обнять его; но сейчасъ же спохватился, что это было-бы слишкомъ смѣло съ его стороны.

— Извините, г-нъ Бильо, пробормоталъ онъ; — пожалуйста извините!

— За что мнѣ извинить тебя, мой другъ? спросилъ Бильо, тронутый этимъ смиреніемъ, — за то, что одинъ честный человѣкъ протянулъ руки, чтобы обнять другого честнаго человѣка? Иди, Питу, иди обними меня!

Питу бросился въ объятія Бильо.

— А если я вамъ тамъ понадоблюсь…

— Будь покоенъ, Питу, я не забуду тебя.

— Уже два часа, прибавилъ Бильо, — а я уѣзжаю въ Парижъ въ пять. Въ шесть ты можешь придти сюда съ женщиной, которую выберешь себѣ въ помощницы.

— Хорошо, значитъ, мнѣ нельзя терять времени. До свиданія, любезный г-нъ Бильо.

— До свиданія, Питу!

Питу ушелъ съ фермы. Бильо слѣдилъ за нимъ взглядомъ, пока онъ не скрылся.

— О! проговорилъ онъ, — отчего моя дочь Катерина не полюбила такого славнаго малаго, какъ этотъ, вмѣсто той гадины аристократа, послѣ котораго она осталась вдовой, не бывъ замужемъ, матерью, не бывъ женой!

Безполезно говорить, что въ пять часовъ Бильо сѣлъ въ дилижансъ изъ Виллеръ-Коттрэ въ Парижъ, а въ шесть Питу, Катерина и маленькій Изидоръ явились на ферму.

II. Обзоръ новаго Собранія.

Открытіе Законодательнаго Собранія было назначено на 1 октября 1791 года.

Бильо, какъ и другіе депутаты, пріѣхалъ въ концѣ сентября.

Новое Собраніе состояло изъ 745 членовъ; между ними было четыреста адвокатовъ и юристовъ; семьдесятъ два литератора, журналиста и поэта; семьдесятъ конституціонныхъ священниковъ, то есть присягнувшихъ конституціи… Двѣсти остальныхъ членовъ были землевладѣльцы или меры, какъ Бильо, бывшій одновременно собственникомъ и фермеромъ, или люди свободныхъ профессій и даже ремесленники.

Впрочемъ, отличительною чертою новыхъ депутатовъ была молодость: большинству ихъ было не болѣе двадцати шести лѣтъ; казалось Франція нарочно послала новое, никому еще невѣдомое поколѣніе, чтобы насильственно покончить съ прошедшимъ. Это шумное, буйное, революціонное поколѣніе явилось съ цѣлью уничтожить всѣ прежнія традиціи. Всѣ депутаты были люди образованные, поэты, адвокаты, химики; полные энергіи, необыкновенно восторженные, всецѣло преданные идеѣ, не имѣвшіе никакого понятія о государственныхъ дѣлахъ, неопытные, говоруны, легкомысленные, большіе спорщики, они явились, окруженные ореоломъ великой, но страшной силы, именуемой неизвѣстностью.

А неизвѣстность въ политикѣ всегда возбуждаетъ тревогу. За исключеніемъ Кондорсэ и Бриссо, можно было спросить почти у всѣхъ этихъ людей: «Кто вы?»

Въ самомъ дѣлѣ, гдѣ были свѣтила и маленькія звѣздочки Учредительнаго Собранія? гдѣ были Мирабо, Сіесъ, Дюпоны, Бальи, Робеспьеръ, Барнавъ, Казалесъ? Всѣ они исчезли.

Кое-гдѣ, точно затерянныя въ рядахъ представителей пылкой юности, виднѣлось нѣсколько сѣдыхъ головъ.

Остальные представляли Францію молодую или возмужалую, Францію черноволосую.

Кромѣ того, въ воздухѣ чувствовалось приближеніе междоусобной и внѣшней войны, и всѣ эти молодые люди были не просто депутатами, а бойцами. На случай войны, всѣ жирондисты, въ возрастѣ отъ двадцати до пятидесяти лѣтъ, предложили идти къ границѣ, и вся жиронда первая выслала свой авангардъ.

Этотъ авангардъ состоялъ изъ Верньо, Гуадэ, Жансонне, Фонфреда, Дюко. Они составляли ядро, сердцевину Жиронды, давшей свое имя знаменитой партіи, которая, не смотря на свои ошибки, внушаетъ симпатію вслѣдствіе своихъ несчастій.

Вызванные на свѣтъ вѣяніемъ войны, они внезапно выступили на кровавую арену политической жизни.

Уже по шуму, съ какимъ они занимали свои мѣста въ Палатѣ, можно было предугадать грозную бурю, имѣвшую разразиться 20 іюня, 10 августа и 21 января.

Правой стороны больше не существовало, правая была уничтожена: слѣдовательно аристократовъ больше не существовало.

Все Собраніе было возстановлено противъ двухи враговъ: дворянъ и священниковъ.

Если тѣ или другіе станутъ сопротивляться то полученное депутатами полномочіе обязываетъ ихъ сломить встрѣчаемое сопротивленіе.

Что касается короля, то выборъ того образа дѣйствій, какого надо держаться по отношенію къ нему, былъ предоставленъ совѣсти и чувствамъ депутатовъ; его жалѣли, надѣялись, что онъ сброситъ съ себя тройную власть — королевы, аристократіи и духовенства; но если бы онъ сталъ поддерживать ихъ, то его сокрушатъ вмѣстѣ съ ними.

Бѣдный король, его не называли даже ни королемъ, ни Людовикомъ XVI, ни величествомъ, а просто исполнительной властью.

Новые депутаты, въ первый разъ входятъ залу, расположеніе которой было имъ совсѣмъ неизвѣстно, осматривались вокругъ.

Съ двухъ сторонъ залы было по особой ложѣ.

— Для кого эти двѣ ложи? спросило нѣсколько человѣкъ.

— Для бывшихъ депутатовъ, отвѣчалъ архитекторъ.

— О! о! пробормоталъ Верньо, — что это такое? цензурный комитетъ?! Законодательное Собраніе — палата представителей народа, или классъ учениковъ?

— Подождемъ, сказалъ Геродэ-Сешелль; — посмотримъ, какъ будутъ вести себя наши учителя.

— Приставъ, крикнулъ Тюрьо, — вы потрудитесь предупреждать ихъ при входѣ, что въ Собраніи есть человѣкъ, едва не сбросившій губернатора Бастиліи съ стѣны, и что этого человѣка зовутъ Тюрьо.

Полтора года спустя этотъ человѣкъ получилъ прозвище Тю-руа.

Первымъ дѣломъ новаго Собранія было послатъ депутацію въ Тюльери. Король имѣлъ неосторожность не принять ее, а выслать къ ней одного изъ министровъ.

— Господа, сказалъ министръ, — въ настоящую минуту король не можетъ принять васъ; возвращайтесь черезъ три часа.

Депутаты удалились.

— Ну что? спросили остальные, увидавъ, что они вернулись такъ скоро.

— Граждане, сказалъ одинъ изъ посланныхъ, — король не готовъ, и намъ приходится ждать три часа.

— Отлично, воскликнулъ съ своего мѣста калѣка Кутонъ: — воспользуемся этими тремя часами. — Я предлагаю уничтожить титулъ величества.

Единодушное ура было ему отвѣтомъ; титулъ величества былъ единогласно уничтоженъ.

— Какъ же называть исполнительную власть? спросилъ кто-то.

— Король французовъ, отвѣтилъ одинъ изъ депутатовъ. — Это достаточно высокій титулъ, могущій удовлетворить г-на Капета.

Всѣ глаза обратились на человѣка, назвавшаго французскаго короля господиномъ Капетомъ.

Это былъ Бильо.

— Хорошо, пусть онъ называется королемъ французовъ! закричали почти всѣ.

— Подождите, сказалъ Кутонъ, — у насъ есть еще два часа. Я хочу сдѣлать новое предложеніе

— Дѣлайте! закричали всѣ.

— Я предлагаю при входѣ короля всѣмъ встать, но затѣмъ тотчасъ же сѣсть и надѣть шляпы.

На минуту воцарилось страшное смятеніе: крики одобренія были такъ буйны, что ихъ можно было принять за крики порицанія.

Наконецъ, когда шумъ стихъ, оказалось, что всѣ были согласны.

Предложеніе было принято.

Кутонъ посмотрѣлъ на часы.

— У насъ остался еще часъ, сказалъ онъ. — Я хочу сдѣлать третье предложеніе.

— Говорите! говорите! закричали всѣ.

— Я предлагаю, проговорилъ Кутонъ своимъ звонкимъ голосомъ, — я предлагаю не готовить для короля трона, а поставить простое кресло.

Оратора прервали рукоплесканіями.

— Подождите, подождите, сказалъ онъ, поднимая руку, — я не кончилъ.

Тишина водворилась немедленно.

— Я предлагаю поставить кресло для короля налѣво отъ президента.

— Берегитесь! замѣтилъ кто-то, — это будетъ означать уничтоженіе королевской власти.

— Я предлагаю, сказалъ Кутонъ, — уничтожить не только тронъ, но и королевскую власть.

Раздался страшнѣйшій ревъ и гулъ апплодисментовъ; въ этомъ невѣроятномъ шумѣ уже чувствовалось и 20 іюня и 10 августа.

— Хорошо, граждане, сказалъ Кутонъ; — три часа прошли. Я очень благодаренъ королю французовъ, что онъ заставилъ насъ ждать: дожидаясь его, мы не потеряли даромъ времени.

Депутація снова отправилась въ Тюльери.

На этотъ разъ король принялъ ее.

— Господа, сказалъ онъ, — я могу придти въ собраніе только черезъ три дня.

Депутаты переглянулись.

— Значитъ 4 октября, государь?

— Да, господа, 4.

И онъ обернулся къ нимъ спиной.

4 октября король послалъ сказать, что онъ не здоровъ и придетъ на засѣданіе только 7.

4 октября, отсутствіе короля не помѣшало, однако, внесенію въ Собраніе конституціонного законодательства 1791 года, то есть самаго значительнаго труда послѣдняго собранія.

Двѣнадцать старѣйшихъ депутатовъ Учредительнаго Собранія охраняли и окружали эти труды.

— А! замѣтилъ кто-то, — вотъ двѣнадцать старцевъ изъ Апокалипсиса!

Архиваріусъ Камюсъ несъ конституціонное законодательство; онъ поднялся на трибуну и показалъ его народу.

— Народъ, сказалъ онъ, какъ второй Моисей, — вотъ скрижали закона!

Послѣ этого началась присяга.

Многіе заранѣе знали, что эта безсильная конституція не проживетъ и года; но всѣ присягали, чтобы присягнуть, исполнить обязательный обрядъ.

Три четверти присягнувшихъ рѣшили нарушить свою присягу.

Между тѣмъ, слухъ о трехъ принятыхъ декретахъ распространился по Парижу.

Нѣтъ болѣе титула величества!

Нѣтъ болѣе трона!

Простое кресло налѣво отъ президента.

Это почти означало: «Нѣтъ болѣе короля!»

Какъ всегда, прежде всего это отразилось на финансовыхъ дѣлахъ: фонды страшно упали; банкиры начали трепетать.

9 октября произошла крупная реформа.

На основаніи новаго закона, постъ главнаго командира національной гвардіи уничтожался.

9 октября Лафайетъ долженъ былъ представить свою отставку, и верховное командованіе гвардіей возлагалось отнынѣ поочередно на каждаго изъ шести начальниковъ отдѣльныхъ частей.

Насталъ день, назначенной для засѣданія въ присутствіи короля, то есть 7 октября.

Король вошелъ въ залъ.

Престижъ короля былъ еще такъ великъ, что сверхъ ожиданія при входѣ короля не только всѣ встали и обнажили головы, но единодушно начали апплодировать.

Раздались крики: «Да здравствуетъ король!»

Но вслѣдъ за этимъ, роялисты, точно бросая вызовъ новымъ депутатамъ, крикнули съ трибунъ:

— Да здравствуетъ его величество!

По скамьямъ, гдѣ сидѣли народные представители, пронесся ропотъ, глаза всей залы поднялись къ трибунами: оказалось, что этотъ возгласъ раздался съ трибунъ, предоставленныхъ бывшимъ членамъ Учредительнаго Собранія.

— Хорошо, господа, сказалъ Кутонъ, — завтра мы вами займемся.

Король сдѣлалъ знакъ, что желаетъ говорить.

Его выслушали.

Рѣчь эта, приготовленная Дюпоромъ дю-Тертръ, была составлена чрезвычайно ловко и произвела впечатлѣніе; въ ней постоянно напоминалось о необходимости поддержать порядокъ и всѣмъ соединиться ради любви къ отечеству.

Пасторэ былъ президентомъ Собранія.

Пасторэ былъ роялистъ.

Король сказалъ въ своей рѣчи, что ему нужно быть любимымъ.

— И намъ также, государь, замѣтилъ президентъ, — намъ нужна ваша любовь!

При этихъ словахъ вся зала разразилась рукоплесканіями.

Король въ своей рѣчи выразилъ предположеніе, что революція была кончена.

Одну минуту все Собраніе оказалось одного съ нимъ мнѣнія.

— Для этого, государь, не слѣдовало бы вамъ быть добровольно королемъ священниковъ, и невольно королемъ эмигрантовъ!

Впечатлѣніе, произведенное на Собраніе, немедленно распространилось по Парижу.

Вечеромъ король поѣхалъ въ театръ съ своей семьей.

Его встрѣтилъ громъ рукоплесканій.

Многіе плакали, и онъ самъ, при всей своей несклонности къ чувствительности, проливалъ слезы.

Ночью король написалъ всѣмъ монархамъ, увѣдомляя ихъ о своемъ признаніи конституціи 1791 года.

Впрочемъ, уже однажды, въ минуту увлеченія, онъ присягнулъ этой же конституціи, когда она еще была не окончена.

На другой день Кутонъ вспомнилъ о своемъ обѣщаніи, данномъ бывшимъ депутатамъ.

Онъ объявилъ, что намѣренъ сдѣлать предложеніе.

Предложенія Кутона пріобрѣли извѣстность.

Всѣ замолчали.

— Граждане, сказалъ Кутонъ, — я требую, чтобы изъ этого Собранія былъ удаленъ всякій слѣдъ привилегій, и, слѣдовательно, чтобы всѣ трибуны были открыты для публики.

Предложеніе прошло единогласно.

На слѣдующій день народъ занялъ трибуны бывшихъ депутатовъ, и такимъ образомъ исчезла самая тѣнь Учредительнаго Собранія.

III. Франція и Европа.

Мы уже сказали, что новое Собраніе считало своими врагами дворянство и духовенство.

Это былъ настоящій крестовый походъ; только на знаменахъ вмѣсто словъ: «Такъ хочетъ Богъ» стояло: «Такъ хочетъ народъ».

9 октября, въ день отставки Лафайета, Галлуа и Жансонне прочли свой докладъ о религіозныхъ возстаніяхъ въ Вандеѣ.

Онъ былъ составленъ въ очень сдержанномъ, умѣренномъ тонѣ, а потому произвелъ огромное впечатлѣніе.

Кто внушилъ, если не написалъ этотъ докладъ.

Политикъ очень ловкій, съ которымъ мы скоро познакомимся.

Собраніе выказало достаточную терпимость.

Одинъ изъ его членовъ, Фошэ, высказался за прекращеніе вознагражденія тѣмъ священникамъ, которые объявятъ о своемъ нежеланіи повиноваться постановленіямъ государства, и въ то же время, за выдачу пенсій тѣмъ изъ непокорныхъ, которые окажутся престарѣлыми и больными.

Дюко пошелъ дальше: онъ просилъ Собраніе выказать полную терпимость; требовалъ представленія полной свободы священникамъ присягать или не присягать.

Конституціонный епископъ Торнъ пошелъ еще дальше. Онъ объявилъ, что самый отказъ священниковъ отъ присяги вытекалъ изъ ихъ великихъ добродѣтелей.

Мы сейчасъ увидимъ, чѣмъ отвѣтили авиньонскіе ханжи на эту терпимость.

Пренія о конституціонныхъ священникахъ еще не были окончены, какъ перешли къ эмигрантамъ.

Это означало перейти отъ внутренней войны къ внѣшней, то есть коснуться всѣхъ ранъ Франціи.

Фошэ обсуждалъ вопросъ о духовенствѣ; Бриссо объ эмиграціи.

Онъ коснулся ея съ возвышенной и гуманной точки зрѣнія и приступилъ къ вопросу съ того самаго пункта, на какомъ Мирабо, умирая, выронилъ его изъ своихъ слабѣющимъ рукъ годъ тому назадъ.

Онъ просилъ, чтобы было сдѣлано различіе между эмиграціей, вызванной страхомъ, и эмиграціей, вызванной ненавистью, онъ просилъ снисходительности къ первой и строгости къ второй.

По его мнѣнію невозможно запирать гражданъ въ государствѣ: напротивъ слѣдуетъ отворить настежь всѣ выходы изъ него.

Онъ былъ даже противъ конфискаціи имуществъ лицъ эмигрировавшихъ изъ ненависти.

Онъ требовалъ только прекращенія выдачи денегъ тѣмъ, кто поднялъ оружіе противъ Франціи

Дѣйствительно, какъ это ни удивительно, Франція продолжала высылать заграницу жалованье Конде, Ламбеску, Карлу Лотарингскому!

Мы сейчасъ увидимъ, какъ эмигранты отплатили за это снисхожденіе.

Фошэ оканчивалъ свою рѣчь, когда получились извѣстія изъ Авиньона.

Когда Бриссо оканчивалъ, получились извѣстія изъ Европы.

Потомъ западъ озарился сильнымъ заревомъ, точно отъ грандіознаго пожара: это были извѣстія изъ Америки.

Начнемъ съ Авиньона.

Раскажемъ въ нѣсколькихъ словахъ исторію этого второго Рима.

Въ 1304 году папа Бенедиктъ XI умеръ подозрительно неожиданно.

Тогда же говорили, будто онъ былъ отравленъ винными ягодами.

Филиппъ IV Красивый, давшій Бонифацію VII пощечину рукою Колонны, не спускалъ глазъ съ Перуджіи, гдѣ засѣдалъ конклавъ.

Ему уже давно хотѣлось убѣдить папскій престолъ покинуть Римъ и поселиться во Франціи, такъ какъ, разъ онъ очутится въ подвластной королю тюрьмѣ, онъ заставитъ его работать въ свою пользу и, какъ говоритъ нашъ великій учитель Мишлэ, «будетъ диктовать папѣ прибыльныя для себя буллы, эксплоатировать его непогрѣшимость и превратить священную главу церкви въ писца и сборщика денегъ для французскаго королевскаго дома».

Однажды, къ Филиппу явился гонецъ, весь въ пыли, изнемогая отъ усталости.

Онъ принесъ ему слѣдующее извѣстіе: французская и антифранцузская партія на конклавѣ до того уравновѣшены, что избраніе папы не можетъ состояться, и поговариваютъ о перенесеніи конклава въ другой городъ.

Такое рѣшеніе не понравилось перуджинцамъ, которые считали за честь для себя, чтобы папа былъ выбранъ въ ихъ городѣ.

Для этого они придумали остроумное средство. Они окружили конклавъ кордономъ, чтобы не пропускать къ кардиналамъ ни пищи, ни питья.

Кардиналы громко зароптали.

— Выберите папу, кричали имъ перуджинцы, — и тогда получите пищу и питье.

Кардиналы выдержали цѣлыя сутки.

Черезъ сутки они пришли къ такому рѣшенію: пусть партія антифранцузская выберетъ трехъ кандидатовъ, а французская партія изъ этихъ трехъ кандидатовъ изберетъ папу.

Партія антифранцузская выбрала трехъ отъявленныхъ враговъ Филиппа Красиваго.

Въ числѣ этихъ трехъ враговъ Филиппа Красиваго былъ Бертранъ де Го, бордоскій архіепископъ, извѣстный тѣмъ, что онъ былъ еще большимъ приверженцемъ своихъ интересовъ, чѣмъ врагомъ Филиппа IV.

Съ этими извѣстіями и былъ отправленъ гонецъ.

Этотъ-то гонецъ, проѣхавшій всю дорогу въ четыре дня и четыре ночи, и явился къ Филиппу, умирая отъ усталости.

Нельзя было терять ни минуты.

Филиппъ послалъ нарочнаго къ Бертрану де Го, еще не подозрѣвавшему, какой высокій постъ ожидаетъ его, и назначилъ ему свиданіе въ лѣсу у Андели.

Это было въ одну изъ тѣхъ темныхъ ночей, которыя особенно благопріятны для вызова духовъ на перекресткѣ трехъ дорогъ; при такихъ-же условіяхъ, люди, хотѣвшіе получить недоступные человѣку дары и могущество, вызывали дьявола и, давая клятву платить ему подать, цѣловали ногу Сатаны съ раздвоеннымъ копытомъ.

Впрочемъ, — для успокоенія архіепископа, конечно, — свиданіе началось съ обѣдни; на алтарѣ, во время возношенія св. даровъ, король и прелатъ дали клятву хранить тайну; затѣмъ, потушивъ свѣчи, священникъ, служившій обѣдню удалился вмѣстѣ съ пѣвчими и унесъ крестъ и священные сосуды, точно опасаясь, какъ бы предтоящая сцена не осквернила этихъ нѣмыхъ свидѣтелей.

Архіепископъ и король остались одни.

Откуда узналъ Виллани, у котораго мы это заимствуемъ, все что мы сейчасъ разскажемъ?

Вѣроятно отъ Сатаны, бывшаго, конечно, третьимъ при этомъ свиданіи.

— Архіепископъ, сказалъ король Бертрану де Го, — если я захочу, то могу сдѣлать тебя папой, для этого то я и пришелъ къ тебѣ.

— А доказательство? спросилъ Бертранъ де Го.

— Доказательство, вотъ оно.

И король показалъ письмо кардиналовъ, которые спрашивали у него, кого имъ выбрать.

— Что долженъ я сдѣлать, чтобы быть папой? спросилъ Бертранъ де-Го, внѣ себя отъ радости и бросаясь къ ногамъ Филиппа Красиваго.

— Ты долженъ обязаться оказать мнѣ шесть милостей, которыя я потребую у тебя.

— Говорите, король мой, я вашъ подданный, и мой долгъ повиноваться вамъ.

Король поднялъ его, поцѣловалъ въ губы и сказалъ:

— Вотъ эти шесть милостей.

Бертранъ де-Го слушалъ, затаивъ дыханіе: его пугало не то, что король потребуетъ отъ него поступковъ, пагубныхъ для его душевнаго спасенія, но что онъ можетъ потребовать вещей невозможныхъ.

— Во первыхъ, сказалъ Филиппъ, — ты долженъ примирить меня съ церковью и отпустить мой грѣхъ, который я совершилъ, арестовавъ папу Бонифація VIII въ Ананьи.

— Согласенъ! поспѣшилъ отвѣтить Бертранъ де-Го.

— Во вторыхъ, разрѣшить причастіе мнѣ и всей моей семьѣ.

Филиппъ Красивый былъ отлученъ отъ церкви.

— Согласенъ! сказалъ Бертранъ, удивленный, что у него требуютъ столь малаго, чтобы его сдѣлать столь великимъ.

Правда, что оставалось еще четыре требованія.

— Въ третьихъ, ты долженъ отдать мнѣ десятину духовенства въ моемъ королевствѣ на пять лѣтъ, для возмѣщенія издержекъ, сдѣланныхъ, на войну съ Фландріей.

— Согласенъ!

— Въ четвертыхъ, отмѣнить и уничтожить буллу папы Бонифація: Ausculta fili.

— Согласенъ! согласенъ!

— Въ пятыхъ, вернуть кардинальскій санъ Марко Жакопо и мессиру Піетро де Колонна и вмѣстѣ съ ними возвести въ кардиналы нѣкоторыхъ моихъ друзей.

— Согласенъ! согласенъ! согласенъ!

Филиппъ замолчалъ.

— А въ шестыхъ, государь? спросилъ тревожно архіепископъ.

— О шестомъ требованіи я позволю себѣ сказать въ свое время и на своемъ мѣстѣ, потому что это вещь великая и тайная.

— Великая и тайная? повторилъ Бертранъ де-Го.

— Столь великая и тайная, что я желаю, чтобы ты заранѣе поклялся на Распятіи исполнить ее.

Король вынулъ съ своей груди Распятіе и подалъ его архіепископу.

Тотъ ни минуты не колебался; это былъ послѣдній ровъ: перейдя черезъ него, онъ дѣлался папой.

Онъ протянулъ руку надъ изображеніемъ Спасителя и сказалъ твердымъ голосомъ:

— Клянусь!

— Хорошо. Въ какомъ городѣ моего королевства желаешь ты короноваться?

— Въ Ліонѣ.

— Пойдемъ со мною! съэтой минуты ты папа подъ именемъ Климента V.

Климентъ V пошелъ за Филиппомъ Красивымъ. Однако, его нѣсколько тревожило шестое требованіе, на время отложенное его сюзереномъ.

Когда же оно было ему объявлено, папа успокоился и не представилъ никакихъ затрудненій къ исполненію его: дѣло шло объ уничтоженіи ордена Темпліеровъ или Храмовниковъ.

Послѣ коронованія Климента V, кортежъ, выйдя изъ церкви, проходилъ мимо стѣны, гдѣ стояли зрители. Вдругъ, стѣна обрушилась, ранила короля, убила герцога Бретанскаго и сшибла папу съ ногъ.

Тіара упала, и уничиженный символъ папства покатился въ лужу.

Черезъ недѣлю, на банкетѣ, данномъ новымъ папой, прислуга его святѣйшества завязала драку съ прислугой кардиналовъ.

Братъ папы захотѣлъ разнять ихъ и былъ убитъ.

Это были плохія предзнаменованія.

Потомъ къ плохимъ предзнаменованіямъ присоединился плохой примѣръ: папа обиралъ церковь, а женщина обирала папу; это была прекрасная Бруниссанда, которая, по словамъ историковъ того времени, обходилась христіанству дороже Святой Земли.

Между тѣмъ, папа исполнялъ свои обѣщанія одно за другимъ. Этотъ папа, возведенный на престолъ Филиппомъ, былъ его собственностью, чѣмъ-то въ родѣ курицы съ золотыми яйцами, которую король заставлялъ нестись утромъ и вечеромъ и которой онъ грозилъ распороть животъ, если она перестанетъ нестись.

Ежедневно, какъ венеціанскій купецъ, онъ отрѣзалъ у своего должника по фунту мяса съ той части тѣла, какая ему больше нравилась.

Наконецъ, папа Бонифацій VIII былъ объявленъ еретикомъ и лжепапой, съ короля снято отлученіе, десятина духовенства отдана королю на пять лѣтъ, назначено двѣнадцать кардиналовъ, вполнѣ преданныхъ королю, отмѣнена булла Бонифація VIII, закрывавшая Филиппу Красивому доступъ въ кошелекъ духовенства, орденъ Темпліеровъ уничтоженъ, и темпліеры арестованы.

Но вотъ 1 мая 1308 года, умеръ императоръ австрійскій, Альбрехтъ.

Филиппу Красивому пришло въ голову возвести въ императоры своего брата Карла Валуа.

Тому же Клименту V пришлось пустить въ ходъ всѣ происки, чтобы этого добиться.

Рабство продавшагося человѣка продолжалось: несчастный Бертранъ де-Го, осѣдланный королемъ Франціи, долженъ былъ работать на короля до самыхъ дверей ожидавшаго ихъ души ада.

Наконецъ у папы явилось желаніе сбросить своего ужаснаго всадника.

Климентъ V открыто написалъ въ пользу Карла Валуа, а тайно противъ него.

Съ этой минуты ему пришлось заботиться о томъ, чтобы выбраться изъ королевства; жизнь папы была въ тѣмъ меньшей безопасности на земляхъ короля, что назначеніе двѣнадцати кардиналовъ отдавало будущіе папскіе выборы въ руки французскаго монарха.

Климентъ V вспомнилъ о винныхъ ягодахъ Бенедикта XI.

Онъ находился въ Пуатье. Ему удалось бѣжать ночью и добраться до Авиньона.

Довольно трудно объяснить, что такое былъ тогда Авиньонъ.

Это была Франція и не Франція.

Это была граница, убѣжище для бѣглецовъ; это былъ городъ, гдѣ еще уцѣлѣли остатки имперіи и старое управленіе; это была республика, напоминавшая республику Санъ-Морино.

Только, ею управляли два короля:

Король Неаполитанскій, въ качествѣ графа Прованскаго.

Король Французскій, въ качествѣ графа Тулузскаго.

Каждый изъ нихъ имѣлъ верховную власть надъ своей половиной Авиньона.

Ни одинъ изъ нихъ не могъ арестовать бѣглеца на землѣ другаго.

Климентъ V укрылся, конечно, въ части Авиньона, принадлежавшей Неаполитанскому королю.

Но, ускользнувъ изъ подъ власти Филиппа Красиваго, ему не удалось ускользнуть отъ проклятія гросмейстера ордена Темпліеровъ.

Вступая на костеръ на площади острова Ситэ, Жакъ де-Матэ проклялъ двухъ своихъ палачей: Филиппа IV и Климента V, и въ качествѣ ихъ жертвы, потребовалъ, чтобы, къ концу года, они оба явились къ Верховному Судьѣ.

Климентъ V первый исполнилъ это зловѣщее требованіе. Разъ ночью ему снилось, что его дворецъ въ Авиньонѣ весь въ пламени. Съ этого дня, говоритъ его біографъ, онъ утратилъ веселость и прожилъ не долго.