Una Nina (Салиас) — ДО

UNA NINA.

РАЗСКАЗЪ.

Cosas de Espana! (Испанская поговорка).

Съ десятокъ гостей поздно засидѣлись у общаго друга — человѣка съ большими средствами, старожила-москвича. Уже нѣсколько лѣтъ подъ-рядъ у него собирались по четвергамъ; въ карты не играли, проводили вечера въ болтовнѣ, садились ужинать около полуночи и расходились не ранѣе трехъ часовъ.

Иногда вечеръ проходилъ вяло и скучно, иногда случайно завязывался интересный разговоръ или отчаянный споръ. Толковали и спорили обо всемъ на свѣтѣ.

Однажды разговоръ зашелъ на избитую тему, что самые хитросплетенные романы и драмы, сочиняемые писателями, не могутъ сравниться съ романами и драмами дѣйствительности. Въ жизни бываютъ такіе странные и страшные случаи, которые не могутъ и не должны служить сюжетомъ для произведенія; вслѣдствіе ихъ неправдоподобія.

Одинъ изъ присутствующихъ, когда-то много путешествовавшій, замѣтилъ:

— Да, въ жизни бываютъ такіе инциденты, выражаясь новымъ словомъ, которые уразумѣть мудрено, а разскажешь — съ трудомъ повѣрятъ. Былъ у меня одинъ случай въ жизни, не страшный романъ, но тѣмъ не менѣе все-таки замысловатое драматическое приключеніе. Такъ оно и осталось въ моей памяти ребусомъ.

И на просьбы присутствующихъ разсказать «ребусъ», онъ подумалъ, какъ бы собираясь съ мыслями, и заговорилъ:

I.

Было это уже довольно давно, было въ Испаніи и при томъ въ самой, извините за выраженіе, «испанистой» — въ Андалузіи и вдобавокъ на самомъ югѣ ея.

Если бы влѣзть на гору, у подножія которой расположился маленькій, бѣленькій, граціозный городокъ, утопающій въ пальмахъ и померанцевыхъ деревьяхъ, то можно было бы при ясной погодѣ различить на горизонтѣ синюю, гладкую, блестящую, какъ зеркало, поверхность, а за нею тонкую розовую полоску. Зеркало это, вправо суживающееся, а влѣво расширяющееся и расходящееся на необозримое пространство, былъ Гибралтарскій проливъ. Полоска, розовая днемъ и нѣжно-фіолетовая при закатѣ солнца — африканскій берегъ, Марокко.

Попалъ я въ этотъ городокъ случайно на недѣлю, Богъ вѣсть зачѣмъ, по пустому дѣлу, а пробылъ мѣсяца два. Достигъ я городка, конечно, въ громадномъ дилижансѣ, запряженномъ ни болѣе, ни менѣе, какъ шестнадцатью мулами, а не въ вагонѣ поѣзда. Въ тѣ времена въ Испаніи были лишь двѣ желѣзныя дороги, одна отъ границы Франціи чрезъ Мадридъ до Кордовы, не вполнѣ оконченная, а вторая отъ границы же до Барселоны.

Я остановился въ очень плохой, но лучшей гостиницѣ съ банальнымъ, страшно распространеннымъ названіемъ «Fonda de la Alameda». Кажется, нѣтъ города въ Испаніи, гдѣ бы не было такой «Фонды», а «Аламеда», или гулянье, есть во всякомъ городѣ.

Фонда былъ не очень большой домъ, двухъэтажный, съ десяткомъ нумеровъ. Аламеда было нѣчто въ родѣ самаго обыкновеннаго бульвара, только липы или березы здѣсь замѣнялись пальмами, алоэ и какими-то большими деревьями съ чудными, большими розовыми цвѣтами. Деревья, покрытыя большими цвѣтами, для жителя сѣвера, видящаго въ цвѣту только липу или черемуху, конечно, особенно привлекательны.

Въ гостиницѣ всѣ нумера напоминали мнѣ отечественныя захолустья. Родная обстановка… Деревянная кровать съ рванымъ матрацомъ, комодъ съ вырванными замками и, конечно, безъ ключей, замѣняемыхъ продѣтыми веревочками, столъ, неизмѣнно, прилежно и упрямо танцующій, пока подъ него не подложишь что-нибудь, затѣмъ полдюжины простыхъ грошевыхъ стульевъ, изъ которыхъ можно было безопасно сѣсть только на три. У одного на сидѣньѣ торчалъ гвоздь и рвалъ платье, у другого спинка изображала капканъ — разъѣзжалась, а потомъ прищемляла, а у третьяго передняя ножка, державшаяся, казалось, крѣпко, изрѣдка, невѣдомо почему сразу подъѣзжала подъ сидѣнье. И стулъ, вдругъ сдѣлавъ граціозный реверансъ, не хуже любой свѣтской барышни, избавлялся отъ сидѣвшаго…

На первыхъ порахъ типичный городокъ, уютный, мертво-тихій и очень живописно разсыпавшійся по скату горы, меня очаровалъ. Въ особенности его забавно-узкія улицы, почти коридорчики, въ которыхъ справа и слѣва топырятся безконечные балконы, днемъ укрытые занавѣсами, а вечеромъ усѣянные «Розинами», чистенькія и миніатюрныя площадки съ каменными Распятіями или съ фонтанами, окруженными пальмами. Но все это, конечно, вскорѣ же надоѣло и уже не казалось ни оригинальнымъ, ни граціознымъ.

У меня завелось въ гостиницѣ человѣкъ пять знакомыхъ, изъ коихъ одинъ былъ Французъ, разумѣется, путешествующій приказчикъ, сначала тщательно это скрывавшій, а другой — красноватый волосами и лицомъ Англичанинъ, неговорившій ни слова по-испански, но знавшій сотню-другую французскихъ словъ. Впрочемъ, разговаривать съ нимъ было довольно мудрено. Все, что онъ говорилъ, уподоблялось чириканію и щебетанію. Самую простую фразу надо было мысленно вертѣть на всѣ лады, чтобы, наконецъ, понять, что онъ хочетъ.

Французъ, по имени Прансакъ, былъ, какъ и быть слѣдуетъ, добрый и веселый малый, уроженецъ Каркасоны, привирающій въ качествѣ гасконца, боготворящій свое отечество, обожающій Наполеоновъ I и III и ихъ сыновей, короля Римскаго и принца «Loulou», который, къ слову сказать, былъ въ это время наслѣдникомъ престола и еще не былъ убитъ Зулусами. Вмѣстѣ съ тѣмъ Французъ — конечно изъ принципа — глубоко презиралъ Испанію. Испанцы были, по его мнѣнію, отбросомъ рода человѣческаго. Климатъ вреднѣйшій, такъ какъ нельзя же человѣку существовать на свѣтѣ, вѣчно изображая изъ себя жаркое, уже готовое къ подачѣ на столъ. Женщины, конечно, недурны, попадаются красавицы… Но гасконецъ клялся, давалъ свое честное слово, что Испанки никогда не умываются и что во всѣхъ грошевыхъ магазинахъ Испаніи, гдѣ продаются массами апельсины, шеколатъ и ваниль, врядъ-ли продадутъ въ мѣсяцъ десятокъ кусковъ мыла.

Наконецъ, всякая Испанка, къ какой бы средѣ ни принадлежала, была, по его мнѣнію, далеко не безупречнаго поведенія, да и мужья относятся къ этому легко. Невѣдомо почему Испанцы считаются ревнивцами, а на дѣлѣ они смотрятъ сквозь пальцы на то, за что Французъ расправится круто. Однимъ словомъ, нація — peu de chose.

И все, что говорилъ Прансакъ про Испанію вообще, онъ подтверждалъ честнымъ словомъ.

— Помилуйте! — воскликнулъ онъ. — У самой королевы Изабеллы фавориты смѣняются каждую недѣлю! Je vous en donne ma parole d’honneur!

Болтовня и вранье Француза сначала не надоѣдали мнѣ, напротивъ, явились на счастье, такъ какъ скука была убійственная, дѣлать было нечего, а онъ всякій день послѣ обѣда въ четыре часа дня болталъ до шести и семи, — до того мгновенія, когда, благодаря заходящему солнцу, можно было выглянуть на свѣтъ Божій.

Видя мое угрюмое расположеніе духа и узнавъ, что мнѣ страшно скучно отъ ничегонедѣланія, а необходимо все-таки сидѣть въ городишкѣ, онъ заявилъ:

— Я отлично понимаю ваше положеніе, и я на вашемъ мѣстѣ поскорѣй постарался бы обзавестись предметомъ. Une petite aventure n’est jamais de trop! А это здѣсь, въ глуши Андалузіи, легче чѣмъ гдѣ-либо. Только предупреждаю васъ, въ самомъ началѣ вашего романа подарите своему предмету мыло, зубочистку, полотенце и разные тому подобные предметы, которыхъ она никогда не видала; объясните ей, какъ это все употреблять, и заставьте поклясться, что она послушается.

Разумѣется, я только смѣялся въ отвѣтъ, не расчитывая послѣдовать совѣту.

II.

Этотъ Французъ, Жакъ Прансакъ, былъ типомъ. Онъ былъ не глупъ, бывалъ забавенъ, ибо бывалъ остроуменъ. Иногда болтовня его бывала особенно интересна, такъ какъ онъ зналъ

Испанію лучше и ближе своего собственнаго отечества. За пятнадцать лѣтъ онъ въ качествѣ торговаго агента исколесилъ всѣ провинціи отъ сѣверныхъ — Овіедо и Леона — до южныхъ и Андалузіи, а равно отъ границъ Португаліи до Каталоніи и Арагона. Главные города Испаніи онъ зналъ «какъ свой карманъ». Выше всѣхъ провинцій онъ ставилъ двѣ Кастиліи, такъ какъ въ нихъ le commerce уже начинаетъ прививаться… Ниже всѣхъ была для него Андалузія, гдѣ ходко идетъ одинъ только товаръ: апельсины и кастаньеты! Выше всѣхъ городовъ были Валенсія и особенно «маленькій Парижъ» — Барселона, гдѣ и дома, и бульвары, и, отчасти, нравы — не испанскіе, а французскіе. Къ тому же барселонки — умываются!

Двѣ типическія черты личности моего Француза меня забавляли больше всего. Во-первыхъ, это искреннее и глубокое презрѣніе его къ Испаніи.

— Ce sont des sauvages! Совсѣмъ дикіе! — восклицалъ онъ постоянно. — Уже одинъ костюмъ женщинъ чего стоитъ! Всегда всѣ въ черномъ и всегда съ уродливою мантильей, скрывающею талію и голову. Мавры никогда изгнаны не были… Они приняли христіанство и остались подъ именемъ Испанцевъ.

Разумѣется, на многое, что говорилъ каркасонецъ, я отвѣчалъ: «тѣмъ лучше!» Онъ смѣялся, убѣжденный, что я высказываю мое мнѣніе объ Испаніи и Испанцахъ только par esprit de contradiction, изъ упрямства спорщика. Онъ очень уважалъ меня, а вмѣстѣ съ тѣмъ былъ убѣжденъ, что всякій «порядочный человѣкъ» долженъ относиться съ презрѣніемъ къ неразвитому, лѣнивому и фанатически религіозному народу, вдобавокъ грубому, злому, мстительному до кровожадности.

— Всякій Испанецъ полуоселъ, полутигръ! — кратко рѣшилъ однажды Прансакъ.

На этотъ разъ я возмутился и, чтобы лучше уязвить его, сталъ доказывать, что эпитеты, которыми онъ награждаетъ Испанію, болѣе приложимы къ южной Франціи.

— Чѣмъ извѣстны, — отвѣчалъ я вопросомъ, — даже во всемъ образованномъ мірѣ, Гасконцы? Что значитъ слово, отчасти вошедшее и имѣющее войти во всѣ европейскіе языки, незамѣнимое слово, ставшее терминомъ: «гасконада»?

Вторая особенность моего каркасонца было его глубокое убѣжденіе, что онъ красавецъ собой и неотразимъ, что всѣ женщины должны отъ него съ ума сходить. Разумѣется, онъ вынесъ это наивное и искреннее убѣжденіе изъ того, что повсюду, гдѣ застревалъ по дѣламъ, онъ занимался дешевымъ донъ-жуанствомъ.

— Прежде мнѣ эти petites aventures были интереснѣе, потому что я боялся ревнивцевъ Испанцевъ и ихъ ножей, при которыхъ они всегда разгуливаютъ — заявлялъ онъ, какъ настоящій Гасконецъ. — Но теперь я убѣдился, что они всѣ — мужья, братья, отцы и женихи — подлые трусы. А этотъ обычай носить ножи или «навахи» на-показъ — фатовство. Боже мой! Сколькихъ Испанцевъ я украсилъ рогами.

Разумѣется, я часто ловилъ моего болтуна въ противорѣчіи самому себѣ и своимъ филиппиуамъ по отношенію къ бѣдной Испаніи.

— Какъ же объясняете вы, — спрашивалъ я, — крайнюю трусость Испанцевъ при ихъ мстительности и кровожадности? Я никогда не слыхалъ о трусливыхъ и робкихъ тиграхъ.

Или я удивлялся его рѣшимости заводить романы съ женщинами, никогда не слыхавшими о существованіи на свѣтѣ мыла, зубочистокъ и гребней.

Прансакъ отдѣлывался шуткой, а иногда и каламбуромъ.

Иногда я его сердилъ и выводилъ изъ себя моимъ восхищеніемъ ото всего испанскаго, которое я умышленно преувеличивалъ.

— Всему міру извѣстно, что нѣтъ страны прекраснѣе Испаніи, — говорилъ я. — Вспомните древнюю легенду, замѣчательно умную и вѣрную. Когда сатана искушалъ Христа въ пустынѣ и, показывая съ неземной высоты всѣ царства земныя, сказалъ: «Поклонись мнѣ, и я дамъ тебѣ все это»… Христосъ отвѣтилъ: «Отойди отъ меня, сатана!» А почему не искусился Христосъ? Испанецъ искренно и съ твердою вѣрой говоритъ: «Потому что въ числѣ всѣхъ этихъ царствъ земныхъ не было Испаніи!»

— Да, вѣдь, это они сами, негодяи, сочинили эту сказку! — ревѣлъ каркасонецъ. — За такое лганье повѣсить мало…

— А знаете ли вы извѣстную пословицу, — продолжалъ я: — «Si Dios no fuese Dios, séria rey de Espana, y el de Francia — su cosinero» (если бы Господь Богъ не былъ Богомъ, то онъ былъ бы королемъ Испаніи, а французскій король — его поваромъ).

— Да, вѣдь, это опять же ихъ поговорка! — оралъ Прансакъ внѣ себя. — Ихъ! Испанская! Вотъ она настоящая, какъ вы выражаетесь, гасконада. Настоящее самохвальство и лганье о себѣ надо называть espaniada.

— Да… А вотъ слова «испаніада» нѣтъ, а терминъ «гасконада» существуетъ уже столѣтія три или четыре! — возражалъ я.

Наши споры и препирательства несказанно забавляли хладнокровнаго сына Альбіона, и, приходя въ радостное настроеніе, онъ иногда даже рычалъ на насъ.

Смѣяться Англичанинъ не умѣлъ или не могъ, а, развеселясь, начиналъ рычать не хуже любого водолаза, — басисто и добродушно.

Помимо гасконца и щебетавшаго «просвѣщеннаго мореплавателя» были не менѣе интересны хозяева гостиницы, обѣдавшіе вмѣстѣ съ нами за общимъ столомъ. Это была оригинальная парочка.

Онъ, сеньоръ Кризостомо Фуэгосъ, былъ маленькій, чистенькій и скромный человѣчекъ, лѣтъ подъ шестьдесятъ, уже съ сильною просѣдью въ волосахъ и съ блестящими какъ-то робко, красивыми, черными глазами. Вся его фигура была олицетвореніемъ уступчиваго благодушія и степенной разсудительности. Фамилія Фуэгосъ (fuego — огонь) была по отношенію къ ея обладателю — ироніей.

Зато она, сеньора Санча Фуэгосъ, съ честью могла носить фамилію мужа и равно имѣла нѣчто общее, помимо имени, съ наперсникомъ и оруженосцемъ «рыцаря печальнаго образа».

Взоръ доньи Санчи то пылко, то грозно вспыхивалъ и горѣлъ. Выдержать ея упорный и побѣдоносный взглядъ было нельзя. Я сужу по себѣ… Каждый разъ, какъ хозяйка пристально упиралась глазами мнѣ въ лицо, я робко, а иногда даже стыдливо, опускалъ очи свои долу… Мой каркасонецъ — на что былъ человѣкъ храбрый и испытанный въ бояхъ житейской суеты, — но и онъ отворачивался отъ доньи Санчи и бормоталъ:

— Oh! Sapristi, quelle femme! Si èa en est une!

Это сужденіе было вѣрно. Я до сихъ поръ не рѣшилъ — была ли сеньора Фуэгосъ женщиною или чѣмъ-либо инымъ, существомъ, коихъ въ родѣ людскомъ не бываетъ, но которыя могли бы быть… Въ энтомологіи и ботаникѣ, кажется, подобное явленіе учеными найдено. Если это была, дѣйствительно, женщина, то все-таки причислять ее къ прекрасному полу, къ простымъ, обыкновеннымъ женщинамъ было бы несправедливо, даже наивно и безсмысленно.

Это было существо особое…

Извѣстно всякому грамотному человѣку, какимъ былъ физически милый и добрый Санчо Панса. Если глобусообразнаго спутника Донъ-Кихота мысленно увидать въ увеличительное стекло, то получится донья Санча.

При страшной тучности она была и огромнаго роста… Даже рука ея, вѣрнѣе — длань, привела бы, если не къ смущенію, то къ зависти самого Илью Муромца. Черты лица отсутствовали. Было что-то круглое, мясистое, содрогавшееся на ходу, красноватое и глянцевитое… Только большіе глаза, заплывшіе жиромъ, все-таки были велики и сверкали, какъ у военачальника.

Особенно сердита и строга была хозяйка съ прислугой въ гостиницѣ, въ числѣ которой была миловидная дѣвушка, служившая намъ за столомъ, по имени Mariquitta. Мы всѣ баловали ее, часто давали на чай и вмѣстѣ, случалось, заступались за нее предъ хозяйкой, которая положительно преслѣдовала ее, невѣдомо за что…

— Зависть пугала къ хорошенькой дѣвушкѣ! объяснялъ Прансакъ.

III.

«Въ одинъ прекрасный день» я собрался на прогулку, но не по городу, который мнѣ надоѣлъ, а за городъ, въ окрестности… Я прошелъ около версты полями, исключительно виноградными, и, поднявъ глаза на небо, къ величайшему своему удивленію увидѣлъ рѣдкое небесное явленіе. Съ горизонта наплывала туча, и собирался дождикъ. Разумѣется, это явленіе въ этомъ вѣчно поджариваемомъ уголкѣ міра могло почесться праздникомъ. Дождь на югѣ Испаніи, это — манна небесная. Ощущаешь неодолимое желаніе не укрываться отъ него, а, напротивъ, измокнуть, если возможно, до костей. Поневолѣ вспоминаешь и понимаешь, что дѣти любятъ бѣгать по дождю.

Однако, по привычкѣ, вѣрнѣе сказать, по глупой привычкѣ, я ускорилъ шагъ, чтобы добраться до моей Фонды, прежде чѣмъ пойдетъ дождь. Но это, однако, не удалось. Едва я сдѣлалъ нѣсколько шаговъ, какъ крупныя, даже прямо — огромныя капли стали падать на меня. Особенно забавно шлепали эти капли на шляпу, точно кто давалъ по ней здоровые щелчки. Одна капля, попавшая по носу, заставила меня даже разсмѣяться…

«Вотъ ужъ, можно сказать, " подумалось мнѣ, — «рѣдко да мѣтко! Нѣтъ дождя по мѣсяцу, по два, а ужь пойдетъ дождикъ, такъ тоже не европейскій, а какой-то, Богъ его знаетъ, атлантическій или африканскій.»

При входѣ въ улицы городка пришлось спрятаться подъ большой сводъ или ворота перваго попавшагося дома. Дождь полилъ какъ изъ ведра… Это былъ ливень. Вдобавокъ небо сплошь покрылось такимъ свинцомъ, тяжело повисшимъ надъ всею окрестностью, что трудно было даже сказать, когда можно будетъ двинуться домой.

Подъ ворота, въ которыя я спасся, одновременно со мною явился благообразный старичокъ, прибѣжалъ мальчикъ, затѣмъ пришла, пыхтя, пожилая, очень тучная барыня лѣтъ пятидесяти на видъ. Ей, конечно, было не болѣе тридцати пяти, но андалузянки въ двадцать лѣтъ кажутся часто за тридцать, въ тринадцать же, случается, похожи на восемнадцатилѣтнихъ. И не мудрено повѣрить, поэтому, что якобы какой-то путешественникъ въ землѣ фараоновъ видѣлъ вдову двѣнадцати лѣтъ съ двумя дѣтьми.

Затѣмъ, тотчасъ же послѣ барыни примчались, весело прыгая, двѣ дѣвочки съ какими-то корзиночками. За ними вошли двѣ женщины. Наконецъ, вслѣдъ за всѣми, бѣгомъ и смѣясь, внеслась, а не вбѣжала, женская фигура, закутанная въ мантилью. Ее уже порядочно измочило. Она тотчасъ сняла мантилью съ головы, чтобы встряхнуть ее. И какъ характерно вѣрны, художественно близки къ истинѣ показались мнѣ, придя на умъ, слова геніальнаго поэта:

Скинь мантилью, ангелъ милый,

И явись какъ яркій день!..

Это опредѣленіе поэта показалось мнѣ здѣсь поразительно образнымъ и точнымъ… При этомъ сыромъ небѣ, сырости, ливнѣ, среди полумрака молодая женщина или дѣвушка какъ-будто освѣтила насъ всѣхъ своимъ прелестнымъ лицомъ, своею улыбкой, своими андалузскими глазами, въ которыхъ есть что-то не европейское. Во всякомъ случаѣ другой поэтъ правъ, говоря:

Эти очи — свѣтъ со тьмою!

Очи, полные зарницъ,

Окаймленные густою

Ночью темною рѣсницъ…

И, право, казалось, что среди бури и ливня сверкала молнія въ двухъ мѣстахъ: большая и маленькая. Большая — тамъ, гдѣ грохотало небо, и маленькая молнія, вродѣ зарницы, по временамъ сверкала здѣсь, подъ сводомъ, и озаряла насъ.

Разумѣется, нечего объяснять, что это была «она», — та, про которую я и собрался разсказывать. Героиня и виновница драматическаго… ребуса.

Около четверти часа мы стояли, какъ-то тупо оглядывая другъ друга. Между нами была одно общее, а именно: мы всѣ спасались равно отъ одной и той же бѣды — нежеланія быть вымоченными; но затѣмъ уже не было ничего общаго.

Барыня была крайне сумрачна, на видъ какъ-будто спѣсива. Можетъ быть, она была супругою какого нибудь важнаго члена айюнтамьенто или думы. Старичокъ — бѣлокурый, добродушный, сутуловатый, столь же похожій на Испанца, какимъ его воображаютъ въ Европѣ, сколько на Афганца, — скорѣе смахивалъ на Нѣмца-профессора изъ Бонна или Гейдельберга; онъ поглядывалъ на всѣхъ чрезъ очки, улыбаясь привѣтливо и кротко.

Молодая дѣвушка, подвижная и нервная, казалось, съ трудомъ претерпѣвала пытку стоянія и выжиданія. Казалось, что она была именно изъ тѣхъ натуръ, которымъ не мыслимо спокойно устоять на мѣстѣ хотя бы пять минутъ.

Двѣ дѣвочки, обнявшись, все перешептывались и хихикали. Наконецъ, была еще одна фигура, самая интересная, а именно я, «зстранхеро», иностранецъ или «инглесъ», какъ въ глуши Испаніи называютъ всѣхъ иностранцевъ. Если кто — не Испанецъ, то онъ — Инглесъ.

Нѣтъ сомнѣнія, что я началъ заглядываться на красавицу, которая, съ своей стороны, обводя всѣхъ глазами, пристально взглядывала на меня. Очевидно, она интересовалась мною по той единственной причинѣ, что я «Инглесъ». Я началъ, однако, подумывать тоже и о томъ, какъ мнѣ быть. Дождь уже не лилъ какъ изъ ведра, перешелъ въ обыкновенный и сталъ таковъ, что могъ итти еще цѣлые часа два, если не больше. Небо продолжало оставаться совершенно свинцовымъ, низко нависшимъ… Казалось, въ немъ хватитъ воды хоть на три дня.

Я рѣшился на самое простое — заговорилъ съ мальчуганомъ и предложилъ сбѣгать въ Фонду спросить у горничной Марикиты мой зонтикъ и, принеся, получить песету, нашихъ копѣекъ тридцать.

Мальчикъ или сконфузился, или дичился меня, какъ иностранца, и молча кобенился. Я предложилъ двѣ песеты, что было почти уже суммой. Онъ заговорилъ, сказалъ: «гдѣ, какой зонтикъ?» и прибавилъ, что его не дадутъ. А затѣмъ на мои увѣщанія и объясненія отвѣчалъ снова молчаніемъ.

Разумѣется, всѣ — и спѣсивая барыня, и красавица, и старичокъ — прислушивались къ нашему разговору. Барыня важно и презрительно мѣрила меня съ головы до пятъ, старичокъ улыбался, глядя на меня и на мальчика. Красавица не смотрѣла, а взглядывала выразительно и упорно, но опускала глаза или отводила ихъ въ сторону каждый разъ, что я смотрѣлъ на нее. Но чрезъ мгновеніе ея взоръ снова сверкалъ, устремленный на меня зорко и вызывающе.

Эта игра глазами, у которой есть въ Испаніи свое названіе ojeadas, совершенно не то, что во Франціи называется faire de l’oeu. Послѣднее есть, такъ сказать, серія взглядовъ, веселыхъ, двусмысленныхъ и, во всякомъ случаѣ, неблагоприличныхъ. «Охеадасъ» есть серія взглядовъ гордыхъ, иногда величественныхъ, съ высоты величія своей красоты, но… милостивыхъ.

Старичокъ, понявъ упорство мальчугана, не выдержалъ и вступился. Но не успѣлъ онъ произнести трехъ словъ: «сеньору нуженъ зонтикъ», какъ этотъ отвѣчалъ:

— Я знаю! Я понялъ! Я сейчасъ сбѣгаю!

Ему былъ только нуженъ авторитетный совѣтъ соотечественника въ дѣлѣ съ иностранцемъ.

И онъ, выскочивъ изъ-подъ свода, пустился бѣжать по улицѣ и исчезъ.

Но старикъ, услужившій мнѣ, счелъ долгомъ продолжать бесѣду съ иностранцемъ и, разумѣется, бесѣду особую, подобающую въ такомъ случаѣ. Эти бесѣды надоѣдали мнѣ своимъ ежедневнымъ и трафаретнымъ повтореніемъ съ тѣхъ поръ, что я въѣхалъ въ Испанію. Онѣ походили на допросъ:

— Кто вы? Что вы? Откуда? Ваше имя? Сколько вамъ лѣтъ? Что вы дѣлаете? Много ли снѣга въ вашемъ отечествѣ? Большими ли стаями ходятъ волки на улицахъ въ вашихъ городахъ? Имѣетъ ли русскій императоръ ту же власть, что римскій папа. Служить ли онъ литургію? Давно ли умеръ Петръ Великій? Въ какомъ мѣстѣ Россіи находится самая страшная ея провинція — Сибирь? Выстроили ли снова Петербургъ послѣ того, что его сжегъ Бонапартъ? Неужели священники носятъ бороды? Ай-яй-яй!!.

На этотъ разъ, однако, предвидя впередъ безконечную и дикую серію вопросовъ, я рѣшилъ отвѣчать охотно и подробно, чтобъ объяснить, что я Русскій, изъ Москвы, путешествую для своего удовольствія и зажился въ его городкѣ.

Мою словоохотливость понять не трудно. Здѣсь была личность, которая прислушивалась и слушала внимательно, не упуская ни единаго слова. И чѣмъ болѣе слушала, тѣмъ менѣе становились горды и строги ея «охеадасъ». Не прошло трехъ минутъ, какъ выраженіе лица моей красавицы было уже не только не гордое, а совсѣмъ привѣтливое… Въ лицѣ ея было даже нѣчто большее, чѣмъ привѣтливость, — нѣчто такое, что было уже нѣсколько непріятно. Таковы мужчины… Женщина, поразившая своей красотой или просто нравящаяся, вдругъ менѣе нравится потому, что оказалась черезчуръ податливою!.. Впрочемъ, на этотъ разъ я рѣшилъ, что если явится сама собой une petite aventure, какъ говорилъ мой Французъ, то нечего философствовать и анализировать, а надо спасаться отъ удручающей скуки въ этой трущобѣ.

Изъ разспросовъ старика и моихъ отвѣтовъ внимательно слушавшая незнакомка узнала обо мнѣ всю подноготную, и, разумѣется, я сталъ сразу интереснымъ субъектомъ.

Да и какъ же иначе?

Въ этомъ захолустьѣ, гдѣ почетнымъ званіемъ иностранца пользуется даже гренадинецъ или севильянецъ, вдругъ оказывается на лицо диво дивное — Русскій, уроженецъ такой страны, про которую красавица только разъ съ десятокъ въ жизни слыхала, страны, которая находится тамъ, гдѣ-то далеко, такъ далеко, что даже неизвѣстно — прежде Америки или послѣ.

И я вскорѣ же замѣтилъ, что незнакомка смотритъ на меня уже болѣе чѣмъ милостиво.

Меня же занялъ вопросъ, замужняя ли она или дѣвушка? Познакомимся ли мы тотчасъ? Пожелаетъ ли она избѣгнуть этого знакомства или, напротивъ, облегчитъ его? Познакомиться съ диковиннымъ Русскимъ ей можно было немедленно. Стоило только переждать всѣхъ, т. е. остаться подъ сводомъ, когда всѣ разойдутся.

— «И начнется романъ…» думалось мнѣ, — «дешевенькій, грошевый, который не только разсказывать, но и вспоминать никогда не придется — изъ стыда».

И я ошибся… не только вспомнить, но и разсказать стоитъ.

IV.

Внезапное появленіе мальчугана съ зонтикомъ или, вѣрнѣе, самый зонтикъ, очутившійся у меня въ рукахъ, подѣйствовалъ сразу на погоду. Я замѣчалъ всегда, что лучшее средство предупредить дождь — имѣть зонтикъ съ собой.

Толстая и важная барыня подала примѣръ. Окинувъ насъ презрительно глазами, она двинулась изъ-подъ свода. Взглядъ ея сказалъ намъ:

— Довольно я простояла тутъ со всякою шушерой, пора избавиться…

За барыней, добродушно и любезно распрощавшись со мной, поклонясь и всѣмъ остальнымъ, вышелъ старичокъ. Затѣмъ и всѣ другіе. Незнакомка моя приблизилась къ самому краю воротъ или свода, стала и начала снова дергаться на мѣстѣ, то тянулась впередъ, глядѣла на улицу, выглядывала вправо и влѣво, то оборачивалась.

Я сталъ около нея и колебался въ моемъ рѣшеніи заговорить тотчасъ же, конечно, о погодѣ, о дождѣ… А отъ дождя перейти къ ея прекраснымъ глазамъ и, вообще, комплиментамъ, которые дѣйствуютъ на всѣхъ южанокъ неотразимо.

Потому ли, что я ближе сталъ около нея, или потому, что дождь окончательно прекратился, она вдругъ рѣшительнымъ шагомъ, вѣрнѣе — легкимъ прыжкомъ дикой козы, перескочила черезъ небольшой ручей мутной воды, бурлившей передъ нею, и медленно, даже степенно зашагала по улицѣ.

Разумѣется, я тѣмъ же степеннымъ шагомъ двинулся вслѣдъ за нею. Не заговоривъ подъ сводомъ, теперь заговорить было уже невозможно.

«Что же дальше? " — спрашивалъ я себя. — « Увы, ничего!..»

Пройдя одну улицу, мы повернули вправо, какъ разъ въ противоположную сторону отъ моей Фонды. Незнакомка быстро обернулась на меня, и почему-то мнѣ представлялось, что она усмѣхается, зная, что я, идя за нею, удаляюсь уже отъ дома.

«И иду совершенно напрасно…» думалось мнѣ.

И съ нѣкоторою досадой я воскликнулъ мысленно:

— Хоть бы дождь опять пошелъ, пріударилъ бы хорошенько!

Не знаю, какими тайными чарами, средствами или наговорами обладали и дѣйствовали всякіе маги и кудесники среднихъ вѣковъ. Можетъ быть, я случайно овладѣлъ такимъ средствомъ, потому что едва только успѣлъ я мысленно пожелать дождя, какъ тотчасъ же, будто по мановенію жезла волшебника, полыхнула ослѣпительная молнія, и разразился рѣзко краткій, но оглушительный ударъ грома; казалось, все небо разорвалось пополамъ, собираясь обрушиться на землю, а изъ отверстія разорванныхъ небесъ хлынулъ дождь, угрожавшій перейти въ наводненіе.

Незнакомка ускорила шагъ и стала оглядываться, но тамъ, гдѣ мы шли, спрятаться было негдѣ, развѣ прямо попроситься къ кому-нибудь въ домъ. Впрочемъ, домики, изъ суевѣрной боязни грозы, были всѣ на-глухо заперты. Не теряя ни мгновенія, я ускорилъ шагъ, поровнялся съ красавицей и вымолвилъ:

— Сеньорита, позвольте вамъ предложить мой зонтикъ!

Она не отвѣтила ничего, какъ бы не слыша, и продолжала итти.

— Сдѣлайте мнѣ одолженіе, возьмите зонтикъ! — повторилъ я.

И снова молчаніе…

— Вы измокнете совершенно!

И послѣ новаго молчанія я прибавилъ съ особою интонаціей:

— Въ моемъ отечествѣ, mi pays, отказъ въ подобномъ случаѣ почитается незаслуженною обидой!

Я даже готовъ былъ прибавить, что въ Россіи существуетъ драконовскій законъ, обязывающій мужчинъ спасать отъ дождя своими зонтиками всѣхъ встрѣчныхъ женщинъ, иначе они ссылаются на каторгу. Можетъ быть, я и сказалъ бы это, но незнакомка обернулась ко мнѣ и улыбнулась. Глотая дождевыя капли, которыя текли по ея лицу, такъ что казалось, что она плачетъ, она выговорила нѣсколько жеманно:

— Защититесь сами вашимъ зонтикомъ!

— Никогда!.. — театрально воскликнулъ я, подражая лицедѣямъ трагедій вродѣ «Рука Всевышняго отечество спасла».

Я былъ въ эту минуту несравненный Мочаловъ или хоть Каратыгинъ. И трагическій голосъ долженъ былъ подѣйствовать. Незнакомка, казалось, колебалась мгновеніе, но такъ какъ ея мантилья на головѣ все болѣе оттягивалась съ головы на плечи, намокая, а кружево уже прилипало къ мокрому лбу, то приходилось спѣшить согласіемъ.

— Но, вѣдь, вы сами будете тогда совершенно измочены! — выговорила она… сдаваясь.

— А если я и посылалъ за зонтикомъ именно для васъ? — воскликнулъ я снова по-Мочаловски.

Между тѣмъ я уже давно развернулъ зонтикъ, поднялъ его надъ незнакомкой и несъ. Такъ какъ итти было неловко, и мы, конечно, стукались плечами, несмотря на всѣ мои старанія этого избѣжать, то я повторилъ:

— Возьмите зонтикъ!

Она взяла зонтикъ въ руку, выговорила кокетливо «gracias» и шла молча, какъ бы не зная, что сказать. Я началъ самъ, конечно, съ пошлыхъ комплиментовъ, и моя красавица начала улыбаться, но, снова проглотивъ немножко воды, достала платокъ и вытерла свое мокрое лицо.

Разговоръ наладился, хотя отъ гула дождя трудно было разслышать все, что отвѣчала она. Но дождикъ былъ слишкомъ силенъ, чтобы продолжаться долго. И какъ сразу хлынулъ онъ, точно такъ же сразу стихъ.

На этотъ разъ уже проглянуло и солнце.

Незнакомка, передавая мнѣ зонтикъ, смѣрила меня съ головы до пятъ, и если не губы, то глаза ея засмѣялись. Это заставило меня посмотрѣть на самого себя, и я въ свой чередъ уже безъ церемоніи разсмѣялся. Видъ мой былъ плачевный. Легкое лѣтнее платье было въ такомъ видѣ, какъ если бы я упалъ въ рѣку одѣтымъ и вылѣзъ снова на берегъ.

— Теперь я уже около дома, — произнесла красавица, останавливаясь.

Я не зналъ, что сказать на это заявленіе, но вдругъ догадался.

— Вы не желаете, чтобъ я провожалъ васъ далѣе.

— Зачѣмъ? — улыбнулась она. — Увидятъ сосѣди. Что подумаютъ?

— Однако, могу ли я надѣяться снова встрѣтиться съ вами?

— Зачѣмъ?

— Какъ зачѣмъ? Вы произвели на меня такое впечатлѣніе… Вы такъ восхитительно хороши.

И я принялся горячо увѣрять красавицу, что я вполнѣ уже очарованъ ею и, конечно, не смогу примириться съ мыслью не видаться и не говорить съ ней.

— Завтра я буду въ церкви San Pedro ради «rosario» — какъ-то нерѣшительно произнесла она.

И кокетливо глянувъ мнѣ въ лицо, она тотчасъ опустила глаза, какъ бы смутясь.

Я зналъ, что у rosario, по нашему вечерня, бываетъ обыкновенно немного народа, иногда же, наоборотъ, всѣ церкви переполнены, если это канунъ праздника.

— Я буду непремѣнно, — сказалъ я, — но если будетъ куча народа, я васъ не найду въ толпѣ…

— И не надо! — улыбнулась она. — Станьте въ дверяхъ, а при моемъ выходѣ…

И, завидя вдругъ невдалекѣ какого-то прохожаго, она смолкла и быстро двинулась, едва кивнувъ головой.

V.

Почти черезъ сутки я былъ въ церкви у вечерни… Народа было мало… Но узнать женщину, хотя бы и въ маленькой толпѣ, когда всѣ онѣ одѣты одинаково въ черное, съ одинакими мантильями на головахъ, нѣтъ никакой возможности. Я, конечно, сталъ почти у самыхъ дверей. Вечерня еще не кончилась, когда у выхода показалась моя новая знакомая. Она вышла на паперть, и я послѣдовалъ за нею. Отойдя немного отъ церкви, она обернулась, и я приблизился. Завязавшійся разгоръ тотчасъ оживился.

Она заговорила со мной просто, естественно, лишь немного кокетничая. Разумѣется, я началъ ее тотчасъ разспрашивать, кто и что она.

Прежде всего я узналъ, что она сеньорита (а не сеньора), т. е. дѣвушка, уроженка городка, и съ дѣтства живетъ на Plaza de Hercules, въ собственномъ домѣ вмѣстѣ съ братомъ. Отца и матери она лишилась давно, а тетка, очень богатая, отъ которой они съ братомъ надѣются наслѣдовать, живетъ въ Альмеріи.

Я узналъ, что ея имя Инкарнасіонъ и что брата зовутъ Фернаномъ, а фамилія ихъ Лопэсъ. Если по нашему Фернанъ есть Фердинандъ, то объяснить женское имя Incarnation двумя словами немыслимо, и я объясню это дальше.

Я проводилъ незнакомку до самой площади, лучше сказать, маленькой площадки, невѣдомо почему окрещенной въ честь Геркулеса, когда ее слѣдовало назвать въ честь лилипута. Незнакомка остановилась, указала мнѣ въ уголъ площадки, гдѣ было нѣсколько красивыхъ деревьевъ съ крупными розовыми цвѣтами, а за ними виднѣлся небольшой домъ въ два этажа.

Особенность дома заключалась въ томъ, что прямо съ улицы поднималась ко второму этажу каменная лѣстница, переходившая въ терассу, шедшую вдоль всего дома, а на нее выходило нѣсколько дверей и оконъ.

— Вотъ гдѣ я живу! — сказала мнѣ Инкарнасіонъ. — Прошу васъ далѣе меня не провожать.

Я поклонился и спросилъ, когда я могу надѣяться встрѣтить ее, и снова прибавилъ нѣсколько фразъ, которыя всѣ показались бы въ иной странѣ, чѣмъ Андалузія, великолѣпно-глупыми. Я объяснилъ, между прочимъ, что всѣ мученія ада не сравнятся съ тѣмъ чувствомъ, съ какимъ я буду ожидать встрѣчи съ ней. Она подумала мгновеніе и вымолвила:

— Знаете ли вы Аламеду?

— Какъ же не знать, когда я живу тамъ!

— Знаете ли вы въ концѣ Аламеды кальехонъ Ильдефонсо?

Этого я, разумѣется, не зналъ, потому что «кальехонъ» не значитъ улица, не значитъ даже переулокъ, а скорѣй долженъ обозначать по-русски проходъ, если не «тупикъ». Однако, я отвѣтилъ, что, если не знаю, то могу тотчасъ же узнать.

— Ну, вотъ, завтра тоже послѣ rosario, если будетъ можно, я буду тамъ!

Я раскланялся, снявъ шляпу. Красавица граціозно кивнула головкой, на-половину присѣла, но руки не подала.

Вернувшись домой и запершись отъ Француза въ своемъ нумеръ, я уже, какъ настоящій влюбленный, началъ мечтать о моей новой знакомой сеньоритѣ Инкарнасіонъ.

Но что же это за имя, длинное и уродливое? Очень мудреное и очень простое. По-русски оно значитъ «воплощеніе». Странныя женскія имена Испанокъ кратко не объяснишь.

Любимое имя въ Испаніи есть имя Пресвятой Богородицы. Поэтому не только въ каждомъ городѣ, но, я думаю, въ каждомъ кварталѣ города, даже и на одной улицѣ наберется по крайней мѣрѣ дюжина или двѣ женщинъ, которыя всѣ — Маріи. Очевидно, что неудобство этого имени, заставляющее откликаться десять Марій, когда зовутъ одну изъ нихъ, привело къ другому особому обычаю. Какъ у насъ есть иконы Божіей Матери разныхъ именованій — Иверской, Казанской, Всѣхъ Скорбящихъ, Трехъ Радостей и т. д., точно такъ же въ Испаніи всякая Santa Maria носитъ при этомъ еще другое названіе, прилагательное, опредѣляющее. Такимъ образомъ есть Santa Maria de las Maravillas — Св. Марія чудесъ, Santa Maria de las Angustias — neчалей, del Pilar — столба, del Rosario — четокъ или вечерни del Carmen — дачи, загороднаго дома.