Бабушкина внучка (Анненкова-Бернар) — ДО

I.

Ненси только-что проснулась и, лѣниво потягиваясь, дернула длинный шнурокъ сонетки. Въ дверь постучали.

— Entrez!

Въ комнату вошла бѣлокурая швейцарка-горничная.

— Ce que désire mademoiselle?

Но прежде чѣмъ получился отвѣтъ, въ ту же минуту изъ большой комнаты, находившейся рядомъ съ той, гдѣ спала Ненси, появилась высокая фигура очень пожилой дамы, одѣтой въ черное шолковое платье съ длинной пелериной; голову ея прикрывалъ большой кружевной чепецъ. Лицо вошедшей носило слѣды давно уже утраченной строгой красоты. Сѣдые волосы были спереди слегка подвиты, и брови старательно подрисованы. Эти подрисованныя брови на совершенно старомъ, поблекшемъ лицѣ производили непріятное впечатлѣніе и оттѣняли еще больше холодный, нѣсколько острый блескъ глубоко засѣвшихъ въ своихъ впадинахъ, когда-то прекрасныхъ черныхъ глазъ; а прямой станъ, бѣлыя, холенныя руки и горделивая, даже нѣсколько высокомѣрная посадка головы придавали всей фигурѣ какую-то особую величавость. Это была бабушка Ненси — Марья Львовна Гудаурова.

Она безмолвно рукою махнула горничной, и та вышла.

— Сколько разъ я тебѣ говорила — не зови ее безъ надобности, — замѣтила Марья Львовна полу-строго Ненси: — я вѣдь здѣсь — и помогу тебѣ встать сама.

— Ахъ, бабушка, она такая смѣшная, эта Люси, такая смѣшная… Она мнѣ нравится.... — спѣшила оправдаться Ненси.

— Ну, хорошо, хорошо. Стань, крошка, — я буду тебя вытирать.

Ненси прыгнула на клеенчатый коврикъ возлѣ кровати и, дрожа всѣмъ тѣломъ, терпѣливо ожидала конца скучной операціи, которую бабушка аккуратно совершала надъ ней каждое утро. Но Марья Львовна не торопилась. Она медленно, какъ бы смакуя, проводила губкой, потомъ — жесткимъ полотенцемъ по гибкимъ членамъ еще не вполнѣ сформированнаго, нѣжнаго тѣла Ненси.

— Ну, одѣвайся, крошка!

— Ахъ, слава Богу!.. Ахъ, какъ скучно, бабушка, это обтиранье!.. — И Ненси торопливо начала одѣваться.

— Зато ты мнѣ скажешь потомъ спасибо, крошка, когда въ сорокъ лѣтъ будешь еще совсѣмъ молода.

— Ахъ, это такъ долго, долго ждать. Я не доживу… и потомъ — сорокъ лѣтъ… Ай, какая я буду старуха!..

— А твоя мать?

— О, мама молодая!..

— Но ей сорокъ лѣтъ.

Ненси задумалась.

— Ну, что же ты? Снимай перчатки и одѣвайся.

— Ахъ, да…

Ненси стащила съ рукъ широкія замшевыя перчатки, въ которыхъ всегда спала, по приказанію бабушки, и стала поспѣшно одѣваться.

«Elle a du chien, — думала бабушка, любовно глядя на ловкія движенія Ненси и представляя ее себѣ уже расцвѣтшей красавицей въ парадномъ, пышномъ туалетѣ декольтэ, дразнящемъ глазъ и воображеніе, окруженною толпою блестящихъ поклонниковъ. — Oui, elle a du chien!..

— А мама встала? — спросила Ненси.

— Elle fait за toilette… Ахъ, постой! — испуганно остановила бабушка Ненси, нетерпѣливо дергавшую гребнемъ свои длинные золотистые волосы. — Ты съ ума сошла. Дай, я сама расчешу. Ты помнишь, мы читали, почему Сара Бернаръ сохранила свои волосы: il faut les soigner — надо осторожно съ ними… Они требуютъ особаго ухода, если хочешь сохранить ихъ до глубокой старости.

— Ну, бабушка, все сохранять да сохранять — это скучно!

— О, дитя, — загадочно улыбнулась старуха: — наша жизнь прекрасна, пока она молода, и чѣмъ дольше съумѣешь казаться такою, тѣмъ дольше будешь жить и пользоваться счастьемъ.

— Да какъ же это, бабушка? Вотъ ты: видишь — волосы сѣдые, а брови надо чернить… Значитъ, все безполезно, — наставительно произнесла Ненси.

Тѣнь легкой не то — скорби, не то — ироніи пробѣжала по полнымъ губамъ нѣсколько крупно очерченнаго рта старухи. Держа между пальцами концы прядей золотистыхъ волосъ Ненси, она осторожно расчесывала ихъ, стараясь не зацѣпить, не порвать ни одного волоска.

— Вотъ, бабушка, ты и замолчала, — съ торжествомъ воскликнула Ненси, — вотъ ты и побѣждена, побѣждена, побѣждена!..

— Совсѣмъ нѣтъ, — снова улыбнулась старуха: — ты не можешь ничего этого понять. Наступаютъ извѣстные годы. Въ шестьдесятъ-семь лѣтъ, какъ мнѣ, это ужъ настоящая старость, и въ такіе годы стараться быть молодой смѣшно, да и безполезно… Но видишь: я все же не хочу быть безобразной, какъ другія старухи, и, чѣмъ могу, достигаю того: мою руку всякій можетъ съ удовольствіемъ пожать, даже поцѣловать — она мягка, бѣла, пріятна; волосъ красить я не буду — c’est ridicule, но беззубый ротъ и лицо безъ бровей не эстетичны. Я не стану рядиться — это смѣшно, но я всегда одѣта просто и изящно; глядя на меня, никто не скажетъ: «какая безобразная, противная старуха»!

— Да, правда, правда, бабушка! — звонко захохотала Ненси. — Юлія Поликарповна… у нея одинъ только эубъ во рту, и когда она говоритъ — у нея такъ смѣшно и противно высовывается языкъ съ одной стороны… и потомъ она втягиваетъ губы… фуй, какъ противно!.. У-у-у, ты моя красавица, красавица, красавица! — Ненси неожиданно бросилась на шею въ старухѣ и стала ее осыпать поцѣлуями.

— О, моя прелесть!.. Психея!.. — шептала растроганная Марья Львовна, отвѣчая на поцѣлуи внучки.

Она посадила въ себѣ на колѣни дѣвочку.

— А ты, ты посмотри на себя, — какъ ты прекрасна! — произнесла она съ восторгомъ, приподнявъ руку Ненси. — Смотри, какія тонкія линіи — совсѣмъ Психея… Все это создано для радости и счастья. И ты должна все это холить и беречь. Теперь — Психея, потомъ будешь Афродита… Помнишь… мы смотрѣли въ Луврѣ?

— Ахъ, эта безрукая?!.

Бабушка засмѣялась и потрепала Ненси по щекѣ.

— О, глупенькая крошка! Это — красота!

Она спустила Ненси съ колѣнъ.

— Однако, будетъ! — поскорѣй одѣвайся и пей свой шоколадъ.

Въ комнату вошла легкой, моложавой походкой, въ нѣжно-розовомъ фуляровомъ капотѣ, роскошно убранномъ кружевами, высокая, элегантная брюнетка.

— Bonjour, maman, — почтительно наклонила она свою причесанную по послѣдней модѣ голову, чтобы поцѣловать руку Марьи Львовнѣ.

Вошедшая нимало не походила на свою мать. Это была довольно красивая особа среднихъ лѣтъ, съ мелкими, неправильными чертами лица. Круглыя, высоко поднятыя брови подъ низкимъ лбомъ придавали всей физіономіи не то наивное, не то удивленное выраженіе; а большіе синіе глаза краснорѣчиво говорили о безсонныхъ ночахъ… Въ нихъ, жило что-то животное и безстыдно-разгульное… Едва замѣтный пушокъ легкою тѣнью лежалъ надъ верхнею губою ея маленькаго, пухлаго рта, а начинающія уже отцвѣтать щеки были покрыты тонкимъ слоемъ душистой пудры.

— Здравствуй, — сухо отвѣтила на ея привѣтствіе Марья Львовна. — Ты уже почти готова, а мы, видишь, еще прохлаждаемся.

Сусанна Андреевна — такъ звали брюнетку — не обратила ни малѣйшаго вниманія на холодный пріемъ старухи и порывисто бросилась къ Ненси.

— Здравствуй, моя прелесть!

Она крѣпко расцѣловала нѣжныя щечки дочери.

— Ой, да какая же ты вкусная!.. У нея развѣ нѣтъ цвѣтныхъ рубашекъ, maman? — спросила она Марью Львовну.

— Нѣтъ. Я предпочитаю и для ночныхъ, и для денныхъ — бѣлыя.

— Ахъ, нѣтъ, c’est si joli… rose pâle… отдѣлать валансьеномъ, — такъ шло бы въ этой petite blonde.

— Я не люблю, — рѣзко отвѣтила старуха.

Ненси была уже въ коротенькомъ корсетѣ «paresseuse» и въ бѣлой батистовой юбкѣ.

— Я — злѣйшій врагъ такихъ корсетовъ, — почти съ негодованіемъ воскликнула Сусанна Андреевна: — это ядъ для молодыхъ;

— Пожалуйста, не вмѣшивайся не въ свое дѣло, — вспылила старуха: — я не хуже тебя знаю, что ядъ и что полезно..

Сусанна Андреевна уступила и замолчала. Входить въ препирательства съ матерью, да еще изъ-за такихъ пустяковъ, вовсе не входило въ ея планы. Она провела очень веселую зиму въ Ниццѣ и, соблазняясь сосѣдствомъ Монако, посѣтила этотъ прелестный уголокъ, гдѣ оставила въ недѣлю все свое, полагающееся ей отъ матери и отъ мужа, годовое содержаніе; а теперь, воспользовавшись пребываніемъ Ненси съ бабушкой въ Савойѣ, она прилетѣла сюда и, разыгрывая роль нѣжной дочери и мамаши, еще не успѣла приступить къ цѣли своего пріѣзда. Предметъ ея страсти — итальянецъ изъ Палермо — ожидалъ ее въ Ниццѣ и бомбардировалъ письмами, а Марья Львовна, какъ на зло, держала себя такъ, что просто не подступись.

Съ самаго ранняго дѣтства Сусанна Андреевна находилась въ странномъ положеніи относительно матери. Блестящая красавица, какою была Марья Львовна въ молодости, къ крайнему своему удовольствію, она долго не имѣла дѣтей. Она выѣзжала, принимала поклонниковъ, задавала пышные рауты и обѣды, поражала своими туалетами заграничные модные курорты и, беззаботно кружась въ вихрѣ свѣтской жизни, жгла милліонное состояніе своего мужа, какъ вдругъ, совершенно неожиданно, на двадцать-седьмомъ году жизни, съ ужасомъ убѣдилась, что должна сдѣлаться матерью. Не желая, чтобы ее видѣли въ «такомъ положеніи» ея поклонники, Марья Львовна уѣхала въ одно изъ отдаленныхъ помѣстій; проклиная судьбу, прожила она тамъ девять болѣзненныхъ мѣсяцевъ беременности; проклиная, родила дочь, которой, тѣмъ не менѣе, пожелала дать красивое имя Сусанны. Послѣ чего, въ сопровожденіи прелестной «беби» и рослой кормилицы, снова возвратилась въ Петербургъ, въ кругъ своихъ обожателей, по прежнему стройная и обаятельная. Беби съ кормилицей помѣстили подальше, во внутреннія комнаты, и каждый день мамка, нарядивъ ее во все лучшее и нарядившись сама, преподносила ее «мамашенькѣ» въ будуаръ, гдѣ Марья Львовна, въ утреннемъ дезабилье, обыкновенно принимала, передъ завтракомъ, своихъ интимныхъ друзей. Она полулежала на кушеткѣ, передъ ней стояли цвѣты и корзины съ самыми рѣдкими, по сезону, фруктами. Она подносила къ глазамъ беби персикъ или пунцовыя вишни и смѣялась, когда не умѣющій владѣть своими движеніями ребенокъ тянулъ ручонки вправо, желая поймать находящійся отъ него влѣво предметъ. Интимные друзья приходили въ восторгъ и бросались цѣловать беби. Ребенокъ подросъ — понадобилось кормилицу замѣнить нянькой. Выписали старушку, сестру одного изъ управляющихъ имѣніями, а для надзора за нею привезли изъ Парижа француженку. Mademoiselle Тереза, или Тиза, какъ ее сокращенно именовали, интересовавшаяся въ новой для нея обстановкѣ положительно всѣмъ, кромѣ ввѣреннаго ея попеченію ребенка, рѣшила съ истинно парижской ловкостью воспользоваться своимъ пребываніемъ въ богатомъ русскомъ семействѣ, чтобы собрать тотъ медъ, который ея соотечественники въ такомъ обиліи привозятъ съ «дикаго» сѣвера. Для этой цѣли она подружилась съ интимными и неинтимныыи друзьями Марьи Львовны, устроивала свиданья, сплетничала, наушничала; она выучилась съ изумительнымъ искусствомъ направлять въ ту или другую сторону симпатіи и антипатіи обольстительной прелестницы — своей патронессы. Боже сохрани было заслужить нерасположеніе Тиза! Это знали всѣ «друзья дома» и наперерывъ, одинъ за другимъ, осыпали ее подарками и деньгами. Мужъ Марьи Львовны — человѣкъ ограниченный и смирный, обожая свою красавицу-жену и всецѣло будучи ея рабомъ, считая для себя священной обязанностью удовлетвореніе самаго малѣйшаго ея желанія — безпрекословно исполнялъ всѣ прихоти и затѣи Марьи Львовны. А причудамъ ея не было конца. Такимъ образомъ, несмотря на свое огромное состояніе, онъ былъ вѣчно въ тревогѣ, вѣчно озабоченъ, постоянно разъѣзжая изъ одной губерніи въ другую для провѣрки управляющихъ и доходности своихъ обширныхъ помѣстій. Сусаннѣ минуло десять лѣтъ, и теперь, кромѣ неизмѣнной Тиза, штатъ ея воспитателей увеличился еще цѣлымъ синклитомъ учителей. Сусанна училась небрежно и лѣниво. Ее гораздо больше интересовали роскошные туалеты матери, чѣмъ книги. Она засматривалась на нихъ, любовалась, и потомъ мечтала о нихъ цѣлыми днями. Часто изъ своей далекой «классной» она съ завистью прислушивалась къ шуму парадныхъ комнатъ, гдѣ царило вѣчное безумное веселье и гдѣ средоточіемъ этого веселья, богиней его была, казалось, неуязвимая временемъ, ея красавица-мать. Марья Львовна, наканунѣ своихъ сорока лѣтъ, оставалась по прежнему обаятельной, по прежнему неизмѣнной властительницей сердецъ, и Тиза могла также по прежнему собирать обильную жатву даровъ съ «интимныхъ» и «неинтимныхъ» друзей. Но годы шли, Сусанна подростала. Вотъ, наконецъ, насталъ тотъ день, когда она, конфузясь, но съ тайной радостью въ сердцѣ, появилась въ наполненномъ мужчинами будуарѣ матери. Всѣ были поражены, начиная съ самой Марьи Львовны, юной прелестью этого распускающагося цвѣтка. Около того времени умеръ мужъ Марьи Львовны. Волей-неволей приходилось самой заняться дѣлами. Прошелъ добрый годъ, пока они постигла, наконецъ, кое-какъ тѣ тайны мелочныхъ заботъ практической жизни, которыхъ всегда чуждалась, считала чѣмъ-то низменнымъ и которыя ей были противны до отвращенія. Между тѣмъ Сусаннѣ минуло семнадцать лѣтъ. Марья Львовна испугалась. Вертясь среди вѣчнаго праздника жизни, она не замѣчала существованія дочери. Но какъ же теперь?

Вернувшись къ прежней обстановкѣ и «друзьямъ», она принуждена была, скрѣпя сердце, всюду и вездѣ появляться съ дочерью. Сусанна обращала на себя всеобщее вниманіе. Какъ въ шампанскомъ, въ ней играла жизнь, била ключомъ, опьяняя и ее самоё, и всѣхъ окружающихъ. Искусство опытной кокетки, умѣвшей годами поддерживать привязанности къ себѣ, меркло передъ возникающей силой этой будущей вакханки. Марья Львовна возненавидѣла дочь и задумала выдать ее замужъ по возможности скорѣе, безъ проволочекъ, безъ раздумья, только скорѣе. Случай не заставилъ себя ждать. Выборъ палъ на прокутившагося кассира, забулдыгу и пьяницу. Приданое дано хорошее и дѣло слажено. Къ тому же Сусанна сама стремилась выйти замужъ, — въ этомъ она видѣла настоящую свободу и зарю новой, веселой жизни, о которой мечтала еще въ дѣтствѣ, завидуя матери. Выйдя замужъ, Сусанна не теряла драгоцѣннаго времени. Мужъ былъ очень доволенъ ея взглядами на жизнь, безъ излишней сантиментальности и предразсудковъ, — и оба превесело проводили дни, не мѣшая нисколько одинъ другому. Вскорѣ появилась у нихъ за свѣтъ Ненси.

II.

Бабушка впервые увидала Ненси, когда ей исполнилось два года. То были дни тяжелыхъ, грустныхъ испытаній для Марьи Львовны. Толпы интимныхъ и неинтимныхъ друзей рѣдѣли и исчезали вокругъ пятидесяти-четырехъ-лѣтней старухи. Тиза давно покинула свою chère dame и поселилась гдѣ-то въ одной изъ французскихъ провинцій, устроивъ son ménage на пріобрѣтенныя нетруднымъ путемъ русскія деньги. Хотя, благодаря богатству Марьи Львовны, цѣлыя оравы льстецовъ, добивавшихся ея благосклонности, и теперь тѣснились возлѣ нея, замѣняя прежнихъ рыцарей-поклонниковъ ея неотразимой красоты и прелести, но Марья Львовна была слишкомъ горда и самолюбива. Ей становились противны, гадки всѣ эти немолодые и молодые люди, опивающіеся ея шампанскихъ и готовые притвориться даже влюбленными въ нее. Она презирала ихъ. Она привыкла видѣть у своихъ ногъ поэтовъ и музыкантовъ, слагающихъ въ честь ея стихи и романсы, милліонеровъ, готовыхъ ради ея благосклонности спустить все свое состояніе. Она привыкла изъ лучшихъ лучшимъ отдавать симпатіи своего сердца. Всѣ ея многочисленныя любовныя исторіи были полны иллюзій и поэзіи. Она привыкла царствовать надъ мужскими сердцами всесильной властью своего женскаго могущества красавицы… И вдругъ признать эту силу въ деньгахъ, покупать любовь и ласки за деньги! Нѣтъ, для Марьи Львовны это было бы хуже смерти. Она закрыла наглухо двери своего огромнаго дома въ Петербургѣ и уѣхала за границу, гдѣ искала хотя какого-нибудь забвенія. Но гдѣ найти его? Всесильныя чары ушли, оставивъ за собою только раздражающую сладость далекихъ воспоминаній. Сознаніе этой невозвратимой утраты преслѣдовало ее повсюду: и въ Парижѣ, и въ излюбленныхъ курортахъ… Она поселилась, наконецъ, въ Монако и тамъ всецѣло отдалась во власть отвратительному чудовищу, придуманному человѣкомъ — рулеткѣ. Она играла, играла, играла съ безумствомъ утопающаго, хватающагося за соломинку. Однако практическій смыслъ, который она пріобрѣла во время управленія дѣлами, послѣ смерти мужа, пришелъ во-время на помощь и помогъ ей выбраться изъ бездны, куда тянула ее ненасытная потребность забвенья. Передъ нею точно въ видѣніи промелькнуло что-то страшное; она увидала грозный призракъ нищеты и, ужаснувшись ея возможности, — очнулась. Въ одно прекрасное утро, когда особенно ярко и привѣтливо свѣтило солнце, она покинула очаровательный уголокъ, оставивъ въ жертву прожорливаго чудовища милліонъ изъ своего двухъ съ половиною милліоннаго состоянія. Подъѣзжая къ Россіи, она, кажется, въ первый разъ за все время охватившаго ее безумія, вспомнила, что у нея есть дочь, и рѣшилась посѣтить ее. Въ сердцѣ Марьи Львовну зашевелилось даже что-то похожее на любовь — во всякомъ случаѣ, то была жажда прилѣпиться къ чему-нибудь, жажда привязанности и ласки. Когда она увидѣла Ненси, необыкновенно восторженное чувство овладѣло ею: о! это — живое олицетвореніе амура съ картины Мурильо! Одинъ изъ выдающихся художниковъ своего времени былъ нѣсколько лѣтъ фаворитомъ Марьи Львовны, и она выучилась у него примѣнять свои впечатлѣнія жизни въ произведеніямъ искусства. «Амуръ съ картины Мурильо» до того овладѣлъ всѣми чувствами Марьи Львовны, что она прожила у дочери гораздо болѣе, чѣмъ предполагала, и когда пришлось уѣзжать, рѣшилась предложить отдать ей совсѣмъ Ненси. Четѣ Войновскихъ (такова была фамилія родителей Ненси) этотъ планъ пришелся очень по вкусу. Приданое Сусанны было уже на исходѣ, и папаша съ деликатной осторожностью намекнулъ бабушкѣ, что, въ виду тяжелой для нихъ разлуки съ единственной обожаемой дочерью, недурно было бы родителей снабдить болѣе или менѣе солидной суммой. На единовременную выдачу Марья Львовна не согласилась, но опредѣлила ежегодно выдавать Сусаннѣ денежное пособіе. На этомъ покончили, и амуръ былъ отданъ въ полное распоряженіе бабушкѣ. Никогда не знавшая дѣтской близости, Марья Львовна растерялась, недоумѣвая, какъ лучше обращаться съ очаровательнымъ амуромъ. Одно казалось ей несомнѣнно яснымъ: жизнь Ненси должна быть сплошнымъ праздникомъ; ни въ чемъ не долженъ встрѣчать отказа этотъ чудный ребенокъ; онъ долженъ быть окруженъ роскошью и нѣгой, потому что созданъ для счастія, радости и власти. Такъ рѣшила Марья Львовна и, чтобы дать образцовое воспитаніе внучкѣ, пригласила для этой цѣли рекомендованную ей одну очень почтенную особу; но она оказалась, къ сожалѣнію, воспитательницей черезчуръ суровой, съ слишкомъ спартанскими взглядами; бѣдная изнѣженная Ненси часто плакала, и бабушка разсталась съ воспитательницей. Притомъ, боясь, что долгія усидчивыя занятія, къ которымъ, благодаря своей впечатлительности и любознательности, была склонна Ненси, гибельно повліяютъ на здоровье нервной, малокровной дѣвочки, Марья Львова нашла, что лучшимъ и наиболѣе успѣшнымъ воспитателемъ въ дѣлѣ образованія будутъ для Ненси путешествія. Онѣ стали ѣздить по Европѣ, не оставляя позабытымъ ни одного уголка, хоть сколько-нибудь и чѣмъ-нибудь замѣчательнаго. И дѣйствительно, Ненси скоро выучилась свободно болтать на нѣмецкомъ, французскомъ, англійскомъ и итальянскомъ языкахъ — какъ на своемъ собственномъ. Она, правда, затруднилась бы сказать, шестью ли шесть тридцать-шесть или шестью-семь, но зато она твердо знала всѣ школы живописи, она могла указать, въ какомъ музеѣ или картинной галереѣ, и гдѣ именно, находится картина такого-то мастера, и никогда вещь временъ Людовика XIV не приняла бы за принадлежащую эпохѣ Людовика XV. Бабушка радовалась блестящему облику, пріобрѣтенному, благодаря путешествіямъ, ея любимицей, все болѣе и болѣе убѣждаясь въ правильности своихъ взглядовъ на воспитательное значеніе путешествій.

Организмъ Ненси былъ такъ болѣзненно хрупокъ, что доктора не позволяли ей жить въ Петербургѣ, и бабушка продала тамъ свои огромные дома, положивъ разъ навсегда никогда болѣе не возвращаться въ этотъ пагубный для здоровья Ненси городъ. Пользуясь всѣми благами жизни богатой дѣвочки, Ненси расцвѣтала и хорошѣла съ каждымъ днемъ. Марья Львовна упивалась, таяла, блаженствовала, созерцая свою любимицу; ей казалось, что въ этомъ нѣжно-прозрачномъ тѣлѣ возрождается она сама, попрежнему юная, прекрасная, и снова начинаетъ жить, радоваться, наслаждаться.

Вотъ именно въ эту эпоху мы и застаемъ ихъ въ Савойѣ, близъ Женевы, въ горахъ, гдѣ бабушка поселилась въ прелестномъ château, чтобы Ненси подышала свѣжимъ горнымъ воздухомъ, а къ августу мѣсяцу предполагалось увезти ее въ русскую деревню, по предписанію доктора, на всю зиму.

III.

Былъ ясный и жаркій день, и Ненси настаивала непремѣнно предпринять прогулку на Grand Salève, откуда открывается великолѣпный видъ на Монбланъ и ближайшія къ нему горы. Сусанна Андреевна хотя не особенно долюбливала подобныя экскурсіи, но на этотъ разъ, въ виду своего зависимаго и затруднительнаго положенія, выразила даже восторгъ отъ предполагаемой прогулки. Сначала Ненси пожелала-было идти пѣшкомъ, но тотчасъ одумалась и, пожалѣвъ бабушкины ноги, предложила поѣздку на ослахъ; а когда и это предложеніе оказалось несостоятельнымъ, остановилась на заключеніи, что самый удобный способъ восхожденія на гору — электрическій трамвай, ежечасно доставляющій туристовъ на вершину Salève, въ мѣсту, неизвѣстно почему-то называемому «Treize arbres». Очевидность благоразумія послѣдняго предложенія была признана всѣми, и вотъ въ четыре часа, послѣ плотнаго завтрака, наши путешественницы направились въ станціи.

Ненси очень любила природу. Она даже пробовала рисовать, и обрадованная бабушка сейчасъ же поспѣшила пригласить ей въ учителя одну изъ парижскихъ знаменитостей; но уроки ни къ чему не привели, — таланта у Ненси не было, — были только любовь и чутье, отчасти природное, отчасти выработанное изученіемъ картинъ въ музеяхъ.

— Бабушка, смотри, какое освѣщеніе въ долинѣ! — восхищалась Ненси, когда они въ маленькомъ вагончикѣ медленно поднимались въ гору. — Видишь эту тѣнь сбоку, бросаемую горой… а влѣво, — посмотри, — деревья купаются въ солнцѣ — видишь? Да, бабушка?

— Да вижу я… вижу! Чего ты кипятишься?

— Монбланъ какъ великолѣпенъ!.. и всѣ горы!.. Я правду говорила, что надо сегодня ѣхать? Правду?.. Мама, да что же вы не восхищаетесь?!.

Сусанна, въ большой соломенной шляпѣ, украшенной полевыми цвѣтами, улыбаясь, небрежно кивнула головой.

— Ахъ, очень, очень мило! C’est splendide!.. Я очень люблю горы…

Ей было невыносимо скучно. Когда же кончится эта несносная идиллія и она снова умчится въ Ниццу, гдѣ ждетъ ее черноглазый итальянецъ, гдѣ забудетъ она свои сорокъ лѣтъ и будетъ такъ весело, весело проводить время?!..

Въ маленькомъ красивомъ домикѣ, на вершинѣ горы, кипитъ жизнь: любители природы и живописныхъ пейзажей закусываютъ, пьютъ пиво, вино, молоко; англичанки, въ излюбленныхъ ими соломенныхъ канотьеркахъ съ прямыми круглыми полями, добросовѣстно изучаютъ въ бинокли подробности величественнаго горизонта; компанія веселыхъ, подвыпившихъ французовъ громко выражаетъ неизвѣстно по поводу чего неистовый, чуть не дѣтскій восторгъ; далѣе чье-то благочестивое, тихое семейство, мирно расположась на травѣ небольшого лужка, съ необычайнымъ аппетитомъ уничтожаетъ довольно основательный запасъ закусокъ, привезенныхъ изъ дому; какой-то мечтательный туристъ заноситъ въ записную книжку свои впечатлѣнія…

Ненси рѣзво побѣжала и бросилась на траву, прямо противъ горъ. — Ахъ, какъ хорошо!

— Ненси!.. — испуганно кричала Марья Львовна: — ты простудишься, или сюда!.. Мы будемъ сидѣть здѣсь, любоваться, пить citronade или что ты хочешь…

— Нѣтъ, бабушка, нѣтъ! оставь меня, не бойся, — я не простужусь, вѣдь жарко. — Не мѣшай, дай мнѣ мечтать…

Марья Львовна, скрѣпя сердце, уступила дѣвочкѣ и осталась съ Сусанной на террасѣ домика: — «О, этотъ своевольный, прелестный ребенокъ!»

«Вотъ, кажется, удобная минута», — подумала Сусанна.

— Maman, — начала она вкрадчиво: — ваша любовь въ Ненси такъ… такъ трогательна, что я не знаю, какъ выразить мою благодарность!..

— Ненси — прелесть!.. — какъ бы про себя проговорила Марья Львовна.

— Ахъ, я сама обожаю ее, но, несмотря на это, всегда уступаю вамъ первое мѣсто, зная, какъ вы ее любите.

Марья Львовна ничего не сказала и только холоднымъ, презрительнымъ взглядомъ окинула дочъ. Этотъ взглядъ взбѣсилъ Сусанну.

«Ну, постой же!» — мысленно произнесла она съ ненавистью.

— Ахъ, maman! — вдругъ заговорила она мрачно, съ оттѣнкомъ глубокой грусти. — Мнѣ очень, очень тяжело сказать вамъ… но вѣрьте…

— Что такое? — небрежно проронила Марья Львовна, любуясь красивымъ пейзажемъ, но болѣе всего Ненси въ травѣ. Дѣвочка лежала въ свободной, непринужденной позѣ, упершись локтями въ землю и поддерживая ладонями свою прелестную головку съ роскошными распущенными волосами.

— Я, право, не знаю, какъ это предотвратить, — продолжала Сусанна: — но мой мужъ… Вы знаете его взбалмошный характеръ… Ему вздумалось… онъ захотѣлъ, чтобы я съ нимъ провела зиму… Ахъ, это ужасно!..

Марья Львовна оставалась безучастной.

— И онъ рѣшился… онъ требуетъ… чтобы Ненси тоже…

Марья Львовна вздрогнула и насупилась.

— Какой вздоръ!

— Да, да, да… и я… я ничего не могу подѣлать… потому что… Ахъ, maman, мнѣ такъ тяжело сказать… Я не могу!

Сусанна вынула платокъ и приложила его въ сухимъ глазамъ.

— Ну, говори скорѣй, не мучь! — отрывисто произнесла Марья Львовна, чувствуя, какъ кровь отлила у нея отъ сердца.

— Вотъ видите, maman… Я увлеклась и… вы сами знаете, какъ это заманчиво… я думала выиграть и… и… вы знаете — въ Монако… и вмѣсто того…

— Ты проиграла. Ну?

— Ахъ, да, maman, все… всѣ шесть тысячъ, что вы мнѣ даете… Теперь, теперь, вы сами знаете, мнѣ ничего не остается, какъ ѣхать къ мужу, къ этому извергу, и я должна, должна, maman, и.. и Ненси…

— Можешь писать своему болвану, что ты не пріѣдешь… Ненси онъ не увидитъ, какъ ушей своихъ. Шесть тысячъ я тебѣ дамъ, — презрительно проговорила Марья Львовна и направилась къ Ненси.

«Ну, слава Богу!..» — и Сусанна вздохнула свободно.

Ненси лежала и думала. О чемъ думала — сама хорошенько не знала, но она не могла, не въ силахъ была оторваться отъ этихъ безсвязныхъ, крылатыхъ думъ, между тѣмъ какъ сердце ея билось и замирало такъ сладко, такъ мучительно-сладко… Она обводила глазами раскинувшуюся глубоко внизу широкую долину, всю усѣянную маленькими бѣлыми домиками, словно точками… Какъ хорошо!.. А вонъ тамъ дальше, въ котловинѣ, высится граціозная зеленая Môle; рѣчка вьется у ея подножья… а сзади и съ боковъ полукругомъ оцѣпили ее сѣрыя мглистыя скалы. Еще дальше на синевѣ неба, — вонъ, вонъ, на самомъ краю горизонта — рѣзво обозначилась линія спѣговыхъ горъ. Остроконечной пикой встала Aiguille verte… Вправо отъ нея потянулся длинный хребетъ самыхъ причудливыхъ формъ и очертаній… А вотъ, наконецъ, и онъ, своими четырьмя изгибами какъ бы подпирающій небо, царственный бѣлоснѣжный Монбланъ!

Ненси все смотрѣла, смотрѣла и смотрѣла. Наступалъ вечеръ. Подъ лучами заходящаго солнца снѣговыя вершины приняли ярко-рововый оттѣнокъ. Монбланъ сталъ походить на фантастическое огненное облако, упавшее на совершенно теперь темныя скалы; сѣро-лиловое небо еще ярче выдѣляло абрисъ огненныхъ вершивъ… Прошло двѣ-три минуты; откуда-то вабѣжали легкія, прозрачныя тѣни и… все измѣнилось: краски мгновенно поблѣднѣли, ихъ блескъ исчезъ, и только одинъ верхній край исполинскаго конуса Монблана оставался еще нѣкоторое время окрашеннымъ въ ярко-розовый цвѣтъ. Но вотъ потухъ и онъ. Зато на небѣ теперь цѣлая радуга самыхъ разнообразныхъ цвѣтовъ. Полосы всякихъ оттѣнковъ — и голубая, и блѣднорозовая, и лиловатая, и свѣтло-желтая — необъятнымъ, колоссальнымъ ковромъ раскинулись по синей безоблачной лазури. Солнце ушло за Юру. Небо, по прежнему, стало все синимъ и изъ-за потемнѣвшихъ горъ медленно, словно крадучись, выплывалъ блѣдный, меланхолическій дискъ луны. Въ воздухѣ начало замѣтно свѣжѣть. Въ ущельяхъ закурились туманы и поползли вверхъ по утесамъ скалъ…

Ненси вскочила. Она и не замѣтила, что возлѣ нея давно уже стоитъ Марья Львовна.

Вся дрожащая, прижалась она въ старухѣ.

— Что съ тобой, крошка? — въ тревогѣ спросила ее Марья Львовна.

— Ахъ, бабушка, мнѣ хорошо… Мнѣ хочется умереть, броситься въ пропасть!..

Бабушка крѣпко, крѣпко прижала въ себѣ пылающую головку Ненси, а старое сердце ея встрепенулось отъ прилива какого-то страннаго чувства радости и тревоги.

«Она созрѣла, милая крошка, — думала Марья Львовна. — Это любовь! L’amour encore inconnu»…

И вспомнился ей темный, старинный садъ, и длинная липовая аллея, и пріѣхавшій на каникулы ея кузенъ, красивый мальчикъ-лицеистъ, и сладкій, сладкій поцѣлуй первой любви… Она забыла грустныя стороны этой исторіи: ихъ поймали, кузена выгнали, а ее больно-пребольно высѣкли… Но она все это забыла, и теперь, прижимая къ груди взволнованную, трепещущую дѣвочку, какъ бы переживала вмѣстѣ съ нею предчувствіе и ожиданіе этого перваго упоительно-сладкаго поцѣлуя любви.

Сусанна въ это время, отъ нечего дѣлать, разсматривала книгу, въ которую путешественники вносили свои имена. Тутъ были надписи на всѣхъ языкахъ, даже на японскомъ и сіамскомъ. Она остановилась передъ страницей, гдѣ какой-то энтузіастъ въ глупѣйшихъ стихахъ выражалъ свой восторгъ.

Сусанна улыбнулась и захлопнула книгу.

«Какой дуракъ!.. Ну, скоро ли кончится прогулка съ этой взбалмошной дѣвчонкой, и когда старуха дастъ мнѣ деньги, чтобы я могла, наконецъ, улетѣть отъ нихъ»?..

— Maman!.. — раздался звонкій голосокъ Ненси: — мы уѣзжаемъ!..

— А!.. Я тутъ задумалась немного и не замѣтила, какъ прошло время… Mais… les pensées bien tristes, ma chère enfant..

Она неизвѣстно почему почувствовала приливъ грустной нѣжности и, притянувъ къ себѣ Ненси, поцѣловала ее въ лобъ.

Дома всѣ молчаливо усѣлись за столъ; въ такомъ же молчаніи прошелъ и обѣдъ, послѣ котораго всѣ вышли на террасу передъ château — полюбоваться видомъ. Château стоялъ очень живописно надъ обрывомъ высокой скалы.

— Ахъ, бабушка, какъ жизнь прекрасна!.. — воскликнула Ненси, глядя на долину, всю залитую луннымъ свѣтомъ, и на Женеву, лежащую въ самой головѣ озера, съ ея роскошной набережной, сверкающей длинной брилліантовой лентой электрическихъ огней…

— Да, да, да, дитя мое! — отвѣтила Марья Львовна. — Но или спать, — ты знаешь, какъ мы долго возимся.

Возбужденное состояніе Ненси нѣсколько безпокоило старуху. «Надо съ ней поговорить», — думала она.

Ненси неохотно повиновалась. Въ спальнѣ началось снова тщательное и безконечное расчесыванье волосъ, потомъ смочили ихъ какимъ-то составомъ, потомъ заплели слабо въ одну косу; потомъ Ненси мылась; потомъ бабушка натирала ей душистой мазью все тѣло и руки, послѣ чего были надѣты перчатки, и когда все было окончено, Ненси оставалось только закрыть глаза и спать. Но она знала, что не заснетъ: волненіе, охватившее ее тамъ, на верху Salève, не утихало.

— Бабушка, посиди со мной!

— Охотно, моя крошка.

Марья Львовна и сама хотѣла поговоритъ съ Ненси о щекотливомъ и необходимомъ предметѣ.

— Бабушка, знаешь, мнѣ очень всѣхъ жалко, — сказала Ненси, улыбаясь печальной улыбкой.

Такой оборотъ разговора былъ неожиданъ для Мкрьи Львовны.

— Какъ жалко?.. Кого?.. Зачѣмъ?..

— Да всѣхъ, всѣхъ… и тебя, и маму… и всѣхъ. Я сама не знаю: мнѣ весело и жалко всѣхъ.

«Ну, это все тѣ же фантазіи, — внутренно успокоилась Марья Львовна. — Ея время пришло — это ясно». — Ненси, моя крошка… — начала она нѣжно.

— Ахъ, бабушка, знаешь что?.. — перебила ее Ненси: — я часто думаю: отчего я не жила въ средніе вѣка, когда были трубадуры и рыцари, когда бились на турнирахъ и умирали за своихъ дамъ! Какъ это было чудно!.. А этотъ домъ, гдѣ мы живемъ теперь… знаешь, вѣдь онъ тринадцатаго вѣка; мнѣ разсказывала Люси, — онъ былъ разрушенъ и его опять построили. Подумай: здѣсь жилъ какой-нибудь владѣтельный баронъ; онъ уѣзжалъ въ походы, его жена стояла на верху башни и ждала его возвращенія. А тамъ, внизу, стоялъ влюбленный трубадуръ и пѣлъ ей о любви…

Марья Львовна сама увлеклась нарисованной дѣвочкою картиной.

— Повѣрь мнѣ, крошка, рыцари и дамы остались все тѣми же, какими они были въ средніе вѣка — измѣнили только одежду; но пока міръ живетъ — исторія любви одна и та же.

— Ахъ, нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ! Теперь никто не бьется, не умираетъ, не похищаетъ своихъ дамъ и никто не поетъ подъ балконами пѣсенъ. А потомъ одежда… Если бы я была царица, я всѣмъ бы приказала одѣваться опять рыцарями, а дамъ я всѣхъ одѣла бы въ костюмы временъ Людовика XV… А, знаешь, кѣмъ бы я хотѣла быть сама? Маріей-Антуанеттой… Ахъ, какъ я ее люблю! Такая тоненькая, тоненькая, такая изящная…

— Ты будешь лучше, чѣмъ Марія-Антуанетта… Ненси, дитя, послушай, что я тебѣ скажу сейчасъ… Ты только молчи и слушай внимательно.

Беней пытливо и съ любопытствомъ смотрѣла на видимо взволнованную бабушку.

— Вотъ видишь, Ненси, ты и сама не понимаешь; но во мнѣ говорятъ опытъ и любовь къ тебѣ. Ты уже становишься взрослой, ты созрѣваешь, моя родная, и скоро, быть можетъ, очень скоро узнаешь любовь; но помни, крошка: это — царство женщины, и это же можетъ стать ея погибелью. Женщина всегда должна властвовать, хотя бы путемъ хитрости, но никогда не подчиняться. Она должна повелѣвать. И ты, ты дай мнѣ слово, если въ тебѣ, при видѣ какого-нибудь мужчины, проснется что-то новое, съ чѣмъ ты бороться будешь не въ силахъ, — приди и скажи мнѣ все, не утаивая.

Ненси засмѣялась.

— О, бабушка, я уже была влюблена…

— Какъ?!..

— Въ моего учителя, въ Парижѣ. Я даже хотѣла убѣжать съ нимъ, — таинственно прибавила Ненси. — А послѣ отчего-то страшно стало. Я и раздумала.

Марья Львовна улыбнулась.

— Ну, это дѣтскія шалости… Можетъ, Ненси, придти другое. Ты не стыдись, дитя: въ этомъ — назначеніе женщины… Но ты приди и разскажи мнѣ все. Это нужно не только для моего спокойствія, но и для твоего счастія… Слышишь?

— Хорошо, бабушка, — серьезно отвѣтила Ненси.

— Ну, а теперь спи.

Марья Львовна перекрестила внучку и вышла, направляясь въ комнатѣ Сусанны. — «Надо покончить, однако, съ этой дурой», — подумала она.

Та, облекшись снова въ свой розовый фуляръ съ кружевами, нетерпѣливо ходила по комнатѣ, поджидая мать.

Марья Львовна, войдя, опустилась въ кресло.

— Итакъ, ты говоришь, что спустила всѣ шесть тысячъ.

— Да, maman, — робко отвѣтила Сусанна.

«Опять сначала!..» — Она думала, что уже вопросъ исчерпанъ, и мать приступитъ прямо въ дѣлу. — «Нѣтъ, опять вопросы»!

— И какъ это тебя угораздило?

На языкѣ Сусанны вертѣлся желчный упрекъ: — «А какъ же васъ, во время оно, угораздило спустить милліонъ?..» — Но она сдержалась.