Соната Quasi una fantasia (Салиас) — ДО

СОНАТА QUASI UNA FANTASIA.

ПОСВЯЩАЕТСЯ Л. В. М.

Nous n'avons eu que Dieu pour témoin, et pour juge de ce que: l'amour a de plue saint. Sand.

I.

Это было недавно… Но оно могло быть и давно, можетъ снова быть впредь…Да и было ли оно? И было, и не было! Чтобы рѣшить этотъ возросъ, надо условиться, опредѣлить понятіе: бытіе.

Если греза перечувствована, выстрадана, то она пережита. А можно ли задаваться вопросомъ: существовало ли, было ли — пережитое?..

Все произошло въ одинъ день, даже въ одинъ часъ, и въ это мгновенье я прожилъ или пережилъ тысячи двѣ лѣтъ… Если иное переживаемое мгновенье кажется вѣчностью, то почему нѣсколько вѣковъ не могутъ сомкнуться и метеоромъпромчаться въ мигъ.

Но гдѣ и какъ это было?..

Я находился не въ Россіи. Я долженъ былъ покинуть отечество, бѣжать, какъ говорится, на край свѣта. Жизнь слагалась такъ мудрено, что чужбина должна была стать обѣтованной землей.

И я очутился не среди нашей сѣверной природы, унылой своимъ однообразіемъ, скучной, почти глупой своей простотою, а въ благодатномъ краю, любимомъ и ласкаемомъ солнцемъ, гдѣ оно, по волѣ Творца, сыплетъ всѣми дарами земными, даетъ всѣ блага міра.

Когда-то, тысячи лѣтъ назадъ, здѣсь бушевали сокрытыя въ нѣдрахъ земли силы. Возмущенная и подъятая земля всколыхнулась великими волнами и, будто вдругъ застывъ, осталась такъ навѣки. А кругомъ, повсюду, на всемъ грозно легъ слѣдъ этой страшной борьбы земной оболочки съ подземными силами.

Горы, обступая кругомъ, заслоняютъ полнеба. Нѣтъ кругозора, нѣтъ шири. Дальнія, заоблачныя верхушки зигзагами, рѣзко и отчетливо рисуются на синемъ небѣ, а отъ нихъ къ равнинѣ уступами, стремнинами, спускаются и надвигаются утесы и скалы, голые и угрюмые, а еще ниже и ближе — волнами набѣгаютъ ярко зеленѣющіе холмы, съ мелколѣсьемъ, нивами и пашнями, и сливаются съ равниной, съ ея плодовыми садами и виноградниками.

Небольшая равнина охвачена и стиснута этими горами и стала бы глубокой котловиной, если бы не было ей исхода къ югу, туда, гдѣ вдали сверкаетъ гладкое изумрудное озеро, лишь порою темнѣющее и бушующее.

По этой равнинѣ мчитъ мутныя волны рокочущій и быстрый потокъ и спѣшитъ ринуться въ озеро. Онъ будто злобно грозитъ ему своей мутью, но, добѣжавъ до него, безслѣдно исчезаетъ среди яснаго и спокойнаго лона водъ.

Вдоль его крутого берега, по равнинѣ и по скату ближайшаго холма раскинулся небольшой городокъ въ двѣ-три кривыя и узенькія улицы, съ двумя тремя большими зданіями, но съ десятками домиковъ и лачугъ, окруженныхъ садами, и съ однимъ простымъ храмомъ.

Это мѣстечко въ горахъ — благословенная глушь среди Европы. Судьба еще хранитъ его пока отъ всѣхъ даровъ нашего вѣка. Сюда еще не пришелъ Антихристъ и не занесъ желѣзныхъ дорогъ, газетъ, гостиницъ, модъ, для того только, чтобы нравы стали — звѣриные, деньги — бѣшеныя, хлѣбъ — дорогъ, а жизнь — дешева.

Здѣсь только изрѣдка появлялись иностранцы и то не проѣздомъ, а на жительство, преимущественно люди, приведенные сюда поисками укромнаго уголка земли, подальше отъ злобы дня, или прямо гонимые мачихой-судьбой, или ставшіе внѣ закона.

На краю городка, среди большого плодоваго сада и виноградниковъ пріютился особнякомъ бѣлый какъ снѣгъ домъ, просторный и широкій, но низенькій, въ одинъ этажъ. Онъ весь завернулся плотно — будто отъ холода въ шубу — въ зеленыя массы ползущихъ и вьющихся растеній: дикій виноградъ, хмѣль, плющъ, какое-то могучее ползущее дерево почти безъ листвы, но съ крупными кистями нѣжно лиловыхъ цвѣтовъ. И вообще все, что любитъ тянуться, увиваться и льнуть — все окутало домъ отъ низу до верху, отъ ступеней крыльца до красносизой черепицы на крышѣ.

Въ углу террасы, гдѣ цвѣты и зелень сплели свою живую стѣну и свой плотный потолокъ, стояла кушетка, два кресла и столъ. Здѣсь проводилъ большую часть дня, читая и мечтая или глубоко и тяжело задумываясь, до полнаго самозабвенія, человѣкъ тридцати лѣтъ, съ русой бородой «лопатой», съ сѣрыми, добрыми, не яркими, но глубокими глазами, съ какой-то особенностью въ лицѣ, трудно опредѣлимой, но ясно выдающей сына славянской расы. Быть можетъ отсутствіе какихъ-либо типическихъ племенныхъ чертъ и есть его національная особенность… Говорятъ, у него честное лицо «открытое», привлекательное… Говорятъ, онъ славный малый…

Этотъ человѣкъ — именно я…

Здѣсь же на террасѣ или въ гостиной, дверь и окна которой всегда отворены настежь на террасу, проводить день за пяльцами молодая женщина. По ея юному, свѣжему, миловидному лицу, по граціозно женственному сложенію и по стройности стана, ей можно дать шестнадцать лѣтъ. Но строгій взглядъ ея синихъ глазъ, подернутыхъ какой-то дымкой, легкая тѣнь, будто случайно набѣжавшая на дѣтски милое лицо и навсегда оставшаяся на немъ, наконецъ, маленькая бѣлокурая головка въ кудряхъ, всегда, въ силу привычки, немного склоненная къ плечу, — все это дѣлаетъ ее на видъ много старше двадцати лѣтъ. Чувствуется, что если женщина эта и не такъ давно двинулась по жизненной стезѣ, то путь былъ не гладокъ, былъ затѣсненъ терніями и каменьями. Она, пройдя мало, прошла много, потому что устала.

Молодой женщинѣ двадцать шесть лѣтъ… Но если подчасъ ей можно дать шестнадцать, то подчасъ далеко за тридцать… Бываетъ порою, что она чувствуетъ въ себѣ дряхлость и разбитость старости, ощущаетъ жажду конечнаго покоя, предѣла незадавшагося жизненнаго пути… Бываетъ тоже порою, что душевныя силы, не потерянныя безвозвратно, а лишь стихнувшія подъ гнетомъ и какъ бы притаившіяся, снова бурно прорываются и сказываются пылкимъ порывомъ.

Уже около полугода, какъ мы поселились въ этомъ глухомъ мѣстечкѣ среди горъ, вдали отъ суеты людской и шумной ярмарки чувствъ, мыслей, ощущеній. Мы жили совсѣмъ особнякомъ, одиноко, не имѣя, конечно, ничего общаго съ туземными обывателями, почти не сносясь съ далекимъ отечествомъ и не собираясь, не имѣя возможности вернуться въ него.

Мы ежедневно много гуляли по горамъ и на ихъ вершинахъ, гдѣ иногда отдыхали, имѣли друзей-пастуховъ, угощавшихъ насъ молокомъ, козьимъ сыромъ и сѣрымъ, кислымъ, хлѣбомъ.

По вечерамъ мы много читали… Иногда мы засиживались далеко за полночь и ложились спать, когда иной обыватель уже шелъ на работу, а вставали, когда онъ, утомившись уже, обѣдалъ и отдыхалъ.

Предъ заходомъ солнца, въ сумерки и до тѣхъ поръ, пока синеватая южная ночь не окутаетъ все своимъ покровомъ, изъ дома, утонувшаго въ зелени, разносились по мѣстечку звуки рояли, и всѣ обыватели, старъ и младъ, чутко прислушивались къ музыкѣ. Еще никто никогда не очаровывалъ ихъ такъ своей игрой, какъ моя Лида — моя сожительница.

Мы не были женаты и не могли быть…

Но кто же мы и какъ, почему, очутились въ глуши чужбины?

Это былъ случай — по нашему времени самый будничный, обыденный, дюжинный…

II.

Я былъ русскій человѣкъ вдвойнѣ, то-есть москвичъ родомъ. Она — моя сожительница, явилась на свѣтъ въ богоспасаемой глуши, среди дебрей россійскихъ.

Лидія была русская «барышня», хотя не дворянское дѣтище разоренныхъ эмансипаціей помѣщиковъ, какимъ былъ я, а дочь мелкаго уѣзднаго чиновника, «личнаго» дворянина. Многочисленная семья, семь дочерей и четыре сына привели къ тому, что личный дворянинъ, самъ-тринадцать, могъ существовать только при посредствѣ «благодарностей» его подчиненныхъ и всѣхъ аборигеновъ уѣзда. Жизнь семьи была сѣренькая — настоящее прозябаніе, и вдобавокъ прозябаніе не дуба, не столиственной розы, даже не фіалки, а глупаго лопуха, пожалуй, даже репейника, по отношенію къ ближнимъ и въ силу норова и обычая главы семьи.

Одиннадцати человѣкамъ, братьямъ и сестрамъ, некогда было «думать», — надо было кушать и спать, на что уходило много часовъ, надо было — по мѣткому выраженію — «перестирывать грязное бѣлье», то-есть заниматься тщательно пересудами всего околотка…

И существованіе слагалось и сложилось такъ, что Лидіи слѣдовало бы стать тѣмъ же, чѣмъ стали ея старшія сестры. Всѣ онѣ были цвѣтущія (какъ лопухъ), пухлыя, дремотныя дѣвицы, взиравшія одинакими глазами на алтарь и крестъ, на солнце и луну со звѣздами, на пирогъ и яичницу.

А между тѣмъ, волею рока, Лида, дочь крайне ограниченнаго человѣка, хитроумнаго лишь во всемъ, что касалось изысканія «благодарностей», и дочь совсѣмъ глупой матери, среди будто отдыхающихъ постоянно сестеръ и братьевъ — озиралась и задумывалась, мысленно вопрошала окружающее и оставалась безъ отвѣта, смущалась и терялась. Міръ Божій для всей семьи былъ ясная поляна, огороженная частоколомъ изъ обычаевъ и законовъ, и этотъ міръ «нѣтъ проще» былъ весь на ладони. А для нея онъ былъ непроглядная чаща лѣса, лабиринтъ.

Какія самородки-дѣвушки обрѣтаются и выходятъ изъ самыхъ дикихъ захолустьевъ Руси, — фактъ или вопросъ еще не выясненный.

Будь только спросъ, а у насъ сейчасъ на первый же кличъ многіе медвѣжьи углы пришлютъ своихъ Іоаннъ д' Аркъ, Шарлотъ Корде и иныхъ…

Простой или слѣпой случай — замужество — вырвалъ Лиду изъ ея захолустья и бросилъ прямо сразу среди гостиныхъ Петербурга… И міръ Божій сталъ для нея еще большимъ лабиринтомъ, еще болѣе стала она пытать окружающее и еще чаще и больнѣе оставаться безъ отвѣта.

Даже самъ мужъ ея однажды сталъ для нея жгучимъ вопросомъ илк роковой загадкой, которую она, однако, вскорѣ же могла бы сама легко разрѣшить, но будто не хотѣла или грустно боялась…

Но, видно, для этого, ей въ помощь, судьба предназначала меня. Наша встрѣча должна была стать разгадкой.

Я, вообще, былъ человѣкъ заурядный, «одинъ изъ многихъ», явившійся на свѣтъ невѣдомо зачѣмъ и живущій, казалось, лишь изъ подражанія. Кромѣ же этого, на мнѣ, по выраженію поэта, былъ «свой особый отпечатокъ», такъ какъ я былъ уроженецъ Москвы, сынъ прежнихъ помѣщиковъ, дворянинъ по происхожденію, баринъ по воспитанію. «Баринъ» во мнѣ меня и зарѣзалъ…

Я, однако, сынъ новой Россіи. Я не видалъ крѣпостного права, родился и оглянулся кругомъ себя впервые на развалинахъ чего-то, мнѣ непонятнаго… Среди сѣраго гранита выползала молодая трава и молодыя деревца могучими корнями уже взрывали и кололи камень. Одно кончилось, другое еще не началось… И я нашелъ кругомъ себя во всемъ, во всѣхъ, какую-то недосказанность, потерянность, какую-то временную безсмыслицу и безурядицу… И за всю мою юность кругомъ меня былъ будто старый хламъ на новосельи.

Мнѣ чудилось, что отецъ съ матерью указали мнѣ свою колею, по которой мнѣ надлежало итти, но что при первыхъ же шагахъ я былъ уже выбитъ изъ этой колеи… Она пропала! Да и была ли она подъ ногами? Быть можетъ, я двинулся съ того мѣста, гдѣ этой колеѣ былъ урочный конецъ, и незамѣтно зашагалъ новью… И съ первыхъ шаговъ начачалась въ жизни цѣлая цѣпь неожиданностей, недоразумѣній и неудачъ… Въ двадцать пять лѣтъ я былъ человѣкомъ вполнѣ разочарованнымъ, или какъ бы лишнимъ… Я будто остановился на полпути къ чему-то недостижимому, но и ненужному, требующій, сомнѣвающійся, недовольный и самимъ собой, и другими, и всѣмъ окружающимъ. Надо было работать, а я не зналъ какъ это дѣлается и съ какого конца схватиться. Ни одинъ конецъ самъ въ руки не шелъ.

Я сталъ чиновникомъ министерства, «на виду», съ протекціей и уже мѣтилъ въ губернскіе тузы-правители, но вдругъ оказался замѣшаннымъ въ политическій процессъ… Это поразило всѣхъ моихъ близкихъ, но я самъ былъ удивленъ больше всѣхъ. По счастью все обошлось легко, ибо я вѣдь былъ куромъ во щахъ.

Я лишился должности и хотя спасся отъ ссылки, не спасся отъ истома и безсмыслія моей жизни… Все было, казалось, перепробовано и ничто не удовлетворяло…

Случайно подвернулся якорь спасенія, за который я ретиво ухватился со священнымъ трепетомъ — авторство, литература!.. У меня оказалось большое воображеніе, пылкое, будто южное… Я написалъ романъ, въ которомъ изобразилъ человѣка, рожденнаго быть великимъ реформаторомъ отечества и даже Европы, но явившагося на свѣтъ слишкомъ рано… и погибающаго непонятымъ, даже ненужнымъ своему времени и мѣсту.

«Такъ первая ласточка, прилетѣвшая слишкомъ рано, не дѣлаетъ весны и замерзаетъ отъ послѣдняго мороза!»

Это были заключительныя слова моего романа, который имѣлъ успѣхъ громкаго фіаско, т. е. нашумѣлъ обидно для моего самолюбія. Въ немъ сказалось только мое большое воображеніе, безъ рамокъ, безъ узды, безъ почвы, безъ идеала.

И новая неудача охладила и къ писательству.

Видно, суждено было ничего не создавать, а оставаться празднымъ мечтателемъ, поэтомъ въ душѣ, приходилось закрыть глаза на все окружающее и жить въ мірѣ самодѣльномъ и, слѣдовательно, «не отъ міра сего» во всѣхъ проявленіяхъ будничной жизни.

А между тѣмъ въ глубинѣ души сказывалась ясно какая-то сила большая, хорошая, но будто ненужная… Подобіе того потока, который, срывась съ заоблачныхъ высей, побѣдоносно мчится, не то благовѣствуетъ, не то грозится и безслѣдно гинетъ въ спокойномъ лонѣ водъ соннаго озера. Но не родись въ нѣдрахъ высей этотъ потокъ, не мчися стремглавъ въ низы… что сталось бы съ озеромъ?..

Сынъ вѣка сего, я былъ — въ цѣпи поколѣній — малое кольцо между двухъ звеньевъ, прошлаго и грядущаго. Внукъ Онѣгиныхъ и Печориныхъ, сынъ Обломовыхъ и Лаврецкихъ, ихъ яркихъ чертъ носитель и, однако, ихъ сложный, но мелкій осколокъ… Я чувствовалъ себя фокусомъ ихъ чудныхъ лучей, не дающихъ, однако, чрезъ меня, ни огня, ни радуги.

И благо земное — существованіе, стало даже не крестомъ, а только пустой, но тяжелой котомкой. Зачѣмъ я ее взялъ и куда несу — я не зналъ и якобы знающихъ это — презиралъ.

А знать по-своему томительно хотѣлось…

И среди страды будничной, заурядной жизни оставалось еще только одно, пока не извѣданное, а необходимое… въ жизни мечтателя — насущное… Полюбить!

Но еще съ юношескаго возраста; это казалось мнѣ немыслимымъ, не суженымъ.

Рано, давно, началъ я искать въ толпѣ свою Беатриче которая могла бы подать мнѣ руку и повести меня на седьмое небо восторговъ и чаръ, упоенія жизнью и примиренія съ Богомъ. Но нигдѣ никогда не удавалось мнѣ встрѣтить той, образъ которой носился предо мною, давно зародясь и живя въ душѣ.

Пестрой вереницей, сотнями, прошли мимо меня дочери Евы. Великосвѣтскія дѣвушки и провинціальныя барышни изящно дерзкія львицы и смирныя деревенскія простушки, — и отважныя, все въ мірѣ понявшія, нигилистки, и столичныя жены, вкусившія плода познанія сути жизни, и ничего не вкусившія кромѣ чернаго хлѣба, захолустныя юницы, — наконецъ чужеземки, красавицы Сѣвера и Юга, гдѣ, рыская по свѣту, я побывалъ мимоходомъ…

И ни одна женщина ни разу не заставила встрепенуться, не только дрогнуть сердце. Ни одна не походила на «нее». А «ее» я видѣлъ ясно и любилъ… Будь я художникъ, я нарисовалъ бы ея портретъ. Я черезчуръ свыкся съ тѣмъ, что она призракомъ существуетъ и вѣчно идетъ предо мной, заслоняя собой всѣхъ женщинъ… Я любилъ даже говорить съ ней и зналъ ея голосъ, тихій, пѣвучій, но твердый, рѣшающій… и въ душу идущій.

И съ юношескихъ лѣтъ, я страстно любилъ ее и фанатически ждалъ встрѣчи съ нею… И встрѣтилъ! Но «она» ли это была, та, которую на моемъ окольномъ пути слѣпой случай столкнулъ со мной и которая, преградивъ этотъ путь, превратила мою земную ношу въ крестъ.

Я зналъ, что она дѣйствительно «она». Мнѣ мой Богъ сказалъ это… Но люди сказали, что нѣтъ! Кому вѣрить?!

III.

Два года предъ тѣмъ, какъ очутиться здѣсь, въ глуши чужой стороны, я тоже странствовалъ и мыкался по свѣту. Рѣшивъ, наконецъ, возвратиться въ Россію изъ дальняго путешествія, я ѣхалъ на пароходѣ изъ Константинополя въ Одессу. Пароходъ вышелъ изъ Босфора въ сумерки, а ночью былъ уже въ открытомъ морѣ. Нѣсколько лѣтъ находился я въ странствованіяхъ безъ цѣли, отъ скуки и праздности, и теперь оставалось лишь нѣсколько часовъ, чтобы снова быть на родинѣ, гдѣ некого встрѣтить и нечего узнать…

Я сидѣлъ до полуночи на опустѣвшей палубѣ, устремивъ глаза передъ собой, туда, гдѣ будетъ родной берегъ… Но не берегъ для души… На склонѣ небесъ, за ширью морскихъ пучинъ казалось свѣтлѣе, но я зналъ, что тамъ не Востокъ, что это обманчивый разсвѣтъ… такой же обманчивый, какой порою чудился мнѣ не разъ и въ жизни…

Только три человѣка не спали на пароходѣ: капитанъ, рулевой и я… Всѣ пассажиры и матросы пользовались дивной тихой погодой и ушли отдыхать, набираться силъ на случай непогоды и бури.

Я смотрѣлъ кругомъ себя грустно, уныло усталымъ взоромъ, съ дремотной мыслью въ головѣ, но вскорѣ обступавшій меня величественный просторъ, безбрежіе моря и неба, — будто безконечность, осуществленная на землѣ, — живительно подѣйствовала на меня.

Ни земли, ни людей, ни чего-либо имъ присущаго, — это какъ будто позволяло мнѣ вдругъ вздохнуть свободнѣе, глубже…

Я смотрѣлъ на море, утопая въ немъ взоромъ… Величаво покоясь, могуче развернулось оно во всѣ стороны и легло зеркаломъ подъ прозрачно-темнымъ сводомъ неба. Полная луна одиноко; торжественно сіяла въ этомъ темно-синеватомъ, однообразномъ, но таинственномъ просторѣ и покоѣ. Ея свѣтъ будто проливалъ тихо, но мощно и властно — успокоеніе, терпѣніе, примиреніе.

И понемногу на душѣ моей становилось также смутно и сумеречно свѣтло, свободно и спокойно. Яркимъ серебромъ сверкающая лента протянулась между мной и безбрежіемъ, и отъ этой миріады сверкающихъ лучей, разбросанныхъ по морю, проникъ и ко мнѣ въ душу одинъ лучъ… теплый, живительный.

Мнѣ почудилось, что эта лента не отраженіе луны… Нѣтъ. Это серебристая дорога, которая протянулась прямо ко мнѣ, для меня одного, оттуда, гдѣ безбрежіе и безвременіе, гдѣ нѣсть печалей и сомнѣній. И по ней движется на меня рой чудныхъ, безплотныхъ духовъ, таинственно приходящихъ по полуночи въ нашъ міръ изъ иныхъ міровъ и будто манящихъ уйти за ними изъ юдоли плача, злобы и жажды неутолимой.

И я вдругъ содрогнулся душою. Чувство ничтожества и чувство одиночества еще сильнѣе, болѣзненнѣе сказались во мнѣ.

— Какъ я малъ! И я — одинъ! Да, я ушелъ бы за вами…

Но женскій образъ, чудный и таинственный, что вѣчно жилъ въ душѣ моей, снова явился предо мной… будто удерживая меня. Да, правда, образъ этотъ, воплотясь, могъ бы, казалось мнѣ, сразу преобразить и наполнить для меня весь этотъ видимый міръ. Онъ могъ бы вдунуть смыслъ во все, и могъ бы разрушить, эти узы, гнетущія меня, снять эти оковы тяжкаго одиночества и скорбнаго ничтожества.

«Да. Но это воображеніе, — думалось мнѣ. — Это самообманъ. Ея нѣтъ на свѣтѣ… А если она и есть, то Богъ одинъ знаетъ и видитъ, гдѣ она. А я никогда не увижу и не узнаю!»

Въ этой трудной душевной истомѣ пробылъ я далеко за полночь и, томительно вдумываясь въ красоту, величіе, торжественность всего обступающаго и охватывающаго меня, я будто искалъ и тщетно вызывалъ изъ нихъ ихъ смыслъ для меня, который сталъ бы моимъ счастьемъ. И созналъ я теперь еще яснѣе, что этотъ смыслъ могъ бы сказаться сразу, громко, ярко, широко, побѣдно…

Но только въ любви взаимной, — плотской и духовной. Стало быть, только въ ней и съ нею! Безъ нея это все видимое и сознаваемое только велико, но безсмысленно, даже будто мертво, потому что не нужно…

— Неужели же міръ Божій для мужчины, — спросилъ я себя, — теряетъ свой смыслъ, если около него нѣтъ любимой и любящей подруги, если на всякое біеніе его сердца не откликается другое, и непремѣнно женское?.. Да, это такъ! Такъ требуетъ природа. Такъ велятъ сокровенные, направляющіе жизнь всего міра законы. Тѣ, которые чувствуютъ и судятъ иначе, право, пасынки или отщепенцы природы.

Я быть можетъ былъ по натурѣ идеалистомъ-мечтателемъ, даже фантазеромъ или, вѣрнѣе, фантастомъ. Я этого не отрицаю и этого не стыжусь…

Вѣдь грезы все-таки законныя чада земли, но неблагодарныя, вѣчно жаждущія улетѣть какъ можно далѣе отъ матери и родного гнѣзда.

Ночь эта на пароходѣ ясно помнится мнѣ. Она мнѣ дорога, какъ ничто иное въ жизни, и навсегда останется таковою.

Когда эта ночь кончилась, началась для меня новая жизнь....

Среди полусвѣта и полумглы, въ минуты таинственной и символической борьбы между отходящей ночью и рождающимся днемъ, среди покоя на небѣ и на морѣ, среди тишины на пустой палубѣ, тишины, нарушаемой лишь равномѣрнымъ гуломъ пароходныхъ колесъ, среди моей истомы и тоски — совершилось чудо…

На палубу тихо вышла изъ каюты женщина — невысокая и стройная фигура вся въ черномъ — и неподвижно, будто въ раздумьи, стала у борта парохода…

Я взглянулъ на нее, присмотрѣлся и смутился.

Эта женщина своимъ появленіемъ магически осмыслила мнѣ сразу весь окружающій міръ, мое существованіе. Мнѣ почудилось, что все кругомъ, вмѣстѣ съ душой моей, преклонилось предъ ней, поверглось въ прахъ къ ея ногамъ. Она царила надо всѣмъ и надо мной.

Что произошло со мной, когда я увидѣлъ ее и глядѣлъ на нее, не отрывая глазъ и не отрывая души, прильнувшихъ къ ней, — нельзя высказать., еще менѣе можно объяснить.

Любовь, все создавшая и все оживляющая, во все проникнувшая могучимъ перывомъ, по всему разлитая, но дотолѣ обошедшая меня, — теперь, въ этотъ мигъ, тихой и таинственной волной захватила и меня. Благо тому, кто можетъ, кто хочетъ, кто сумѣетъ броситься навстрѣчу и безвозвратно, всецѣло отдать себя этой прихлынувшей волнѣ, затѣмъ чтобы унесла она, куда хочетъ, хоть на край міра, за край міра — въ другіе міры, за края другихъ міровъ.

Моя жизнь — любовь и борьба — началась съ этого мгновенія… Не помню, что было послѣ этого перваго мгновенія, и никогда не могъ вспомнить.

Утромъ, когда всѣ поднялись, вылѣзли изъ каютъ и палуба наполнилась народомъ, — среди этой веселой разнородной и чуждой другъ другу толпы были два человѣка еще незнакомые, но уже близкіе.

Я еще не зналъ ее, ни разу не подошелъ и не заговорилъ съ ней, да и силы въ себѣ не находилъ на это. Но мы видѣли другъ друга, смотрѣли другъ другу въ глаза, и все было сказано, все было понято и безвозвратно рѣшено. Мы равно были спокойны, но тѣмъ спокойствіемъ, которое готово на все…

Это тотъ покой, то затишье, что вдругъ охватываетъ цѣлую окрестность передъ надвигающейся грозой и бурей… Все притаится и замретъ отъ человѣка до послѣдней былинки. И невѣдомо, что это? Боязнь и безпомощность или рѣшимость и сознаніе силы, готовой вынести и отразить всякій ударъ!…

Мы будто все давно знали и поняли, и объяснять было нечего. Души сразу сблизились, но люди въ насъ обманно казались чуждыми другъ другу.

Мы познакомились и стали говорить о Константинополѣ и путешествіяхъ. Но скоро, тотчасъ же, разговоръ перешелъ на странное, на непостижимое, на таинственное.

— Да, бываетъ непостижимое на свѣтѣ, говорили мы вслухъ. Поневолѣ вѣрится помимо разума и его отрицаній.

«Намъ-ли не вѣрить?! А эта встрѣча? И эта любовь?!..» говорили наши лица.

Но вскорѣ я увидѣлъ, что она становилась все болѣе смущена, болѣе грустна и сосредоточена. На лицѣ ея появилась глубокая скорбь.

Въ сумерки мы были уже совершенно близки другъ другу, благодаря безконечнымъ разговорамъ и невольной исповѣди. Помимо взаимнаго необъяснимаго и страннаго влеченія, люди въ насъ высказались и сошлись. Каждый взглядъ, каждое слово сближали насъ…

Мы сидѣли одни, вмѣстѣ, на скамьѣ около борта парохода, и долго молчали. Вдругъ оборвавшійся разговоръ намъ обоимъ не хотѣлось снова завязывать.

Все намъ было ясно. Мы безмолвно сидѣли рядомъ, зная о чемъ думали оба, зная, что чувствуемъ оба. Мнѣ чудилось, что около насъ что-то третье соединяетъ насъ помимо нашей воли. Словно невидимый покровъ опустился на обоихъ и окуталъ насъ, отдѣляя отъ всего, что — не мы. Кругомъ насъ было много народу, но мы были одни. Въ этомъ чувствѣ нашего отрѣшенья отъ всего остального, намъ равно чуждаго, и было полное наслажденье, дотолѣ мнѣ невѣдомое.

Всякому сыну вѣка сего покажется страннымъ, нелѣпымъ и даже невозможнымъ, чтобы можно было полюбить вдругъ, сразу, нежданно, женщину, которую еще только чуешь или угадываешь сердцемъ, и почти не знаешь разумомъ.

Но, повторяю, я былъ поэтомъ въ обыденной жизни, а поэты вообще любятъ, или какъ Данте и Петрарка, или какъ Байронъ и Мюссе. Или одинъ разъ, одну женщину, съ одного мига и на всю жизнь, или всѣ дни жизни, разныхъ, mille e tre.

Но тогда эти послѣдніе, какъ Донъ-Жуанъ, въ сущности боготворятъ дивное созданіе своей души — «не отъ міра сего» — и бьются въ поискахъ его воплощенія.

Теперь любятъ на особый ладъ. Сынъ конца нашего вѣка убѣждаетъ, «науськиваетъ» себя, что надо полюбить. — «Вотъ какъ другіе!»

Кавалеръ Des Grieux объясняетъ свою страсть къ Manon Lescaut, возникшую въ одно мгновеніе и овладѣвшую имъ на всю жизнь, истиннымъ и вѣскимъ аргументомъ: невѣдѣніемъ какъ это произошло.

Когда онъ увидѣлъ ее впервые, то почувствовалъ вдругъ «… que j'étais jeune et qu’elle était belle!»

До той поры онъ видѣлъ много женщинъ.

«Moi qui n’avais jamais pensé à la différence des sexes, ni regardé une fille avec un peu d’attention… je me trouvais enflammé tout d’un coup jusqu’au transport… Je m’avanèais vers la maitresse de mon coeur!»

Со мной случилось иное, но все то же. Я увидѣлъ и бросился къ владычицѣ моей судьбы, моей жизни.

Я почувствовалъ вдругъ, что эта женщина, случайно очутившаяся на пароходѣ, не случайно очутилась въ моемъ существованіи…

Почему же моя «она» — именно она, эта, а не другая, прежде, или въ будущемъ.

На это отвѣчать нельзя. Но и спрашивать нелѣпо. Я именно ее вдругъ полюбилъ потому, что… вдругъ полюбилъ. Тысячи разъ съ той поры мы вспоминали, говорили, и объясняли другъ другу нашу встрѣчу, и приходили къ убѣжденію, твердо вѣрили, что все случившееся должно было случиться, что мы… «рождены были другъ для друга».

А если мы ошибались, то эта ошибка была намъ суждена и составила наше счастье.

Мы считаемъ солнце центромъ міра и умираемъ съ этимъ убѣжденьемъ. А уйдя изъ этого міра — увидимъ-ли мы другія солнца, большія, ярчайшія и величавѣйшія?..

Помню, я первый прервалъ наше полное смысла молчаніе.

— Можете ли вы повѣрить высказанной правдѣ, — заговорилъ я наконецъ, — почувствовать правду, какъ бы она ни была странна, неожиданна и рѣзко высказана?

— Мнѣ кажется, что въ правдѣ своя и большая сила, заставляющая себя чувствовать, отвѣчала она уклончиво и какъ бы слегка смутившись. — Я не боюсь услышать всякую правду, въ какой бы формѣ она ни была высказана…

— Бояться-ли мнѣ сейчасъ же высказаться вамъ искренно и вполнѣ?

— Не знаю… Но если въ васъ есть хотъ тѣнь боязни, то это уже отвѣтъ на вашъ вопросъ.

«Я васъ едва знаю, но столько же непонятно, сколько безумно люблю!» крикомъ просилось на языкъ мой изъ глубины души; но я удержался и вымолвилъ:

— Дайте мнѣ право сдѣлать вамъ нѣсколько вопросовъ, и дайте слово отвѣчать прямо и искренно.

— Зачѣмъ?

— Чтобы послѣ этого я могъ сказать вамъ эту правду…

Она молчала и видимо колебалась.

— Вы давно догадались и знаете, въ чемъ состоитъ эта правда! — вдругъ вырвалось у меня.

Она поникла головой и глухо, но твердо прошептала:

— И намъ надо остановиться на догадкахъ…

Я всталъ и отошелъ… Мнѣ казалось, что мое бурное чувство къ ней и невозможность говорить о немъ, невозможность заставить ее понять давность его, несмотря на недавнюю нашу встрѣчу, захватило меня какъ въ тиски — и задушитъ.

Я подошелъ къ рулевому и сталъ машинально смотрѣть, какъ вертѣлось въ его рукахъ колесо, шло направо, потомъ налѣво, еще налѣво… И затѣмъ вдругъ выпущенное имъ изъ рукъ, само ворочалось стремительно направо… чтобъ снова началось то же…

Казалось, не было смысла въ этихъ поворотахъ безъ конца, а между тѣмъ, благодаря имъ, мы прямо разсѣкали море и шли именно въ Крымъ, именно въ Одессу. Безъ этихъ однообразныхъ, будто глупыхъ и безцѣльныхъ поворотовъ колеса, мы носились бы безъ смысла и безъ конца, по прихоти морской волны. И не причалили бы нигдѣ!..

Я загадалъ что мнѣ дѣлать, говорить или нѣтъ на поворотъ колеса.

«Направо!»

Но колесо пошло налѣво…

«Не говорить! Но отчегоже не говорить? Вѣдь я чувствую, что она должна любить меня. И это должно такъ быть. Это было давно предопредѣлено».

Полу-злоба, полу-тоска давили мнѣ грудь и голову, при мысли о тысячахъ людскихъ предразсудковъ, которые мертвятъ наше существованіе.

Она встала за мной и тоже подошла къ рулевому, тоже смотрѣла на вѣчно вертящееся въ рукахъ его колесо.

— Разумѣется странно и опасно сказать вдругъ и прямо то, что… — тихо началъ я, но она прервала меня и рѣзко, словно какъ вызовъ, бросила фразу:

— Знаете-ли… Жизнью играть, своей собственной, или чужой — легче, чѣмъ играть въ карты и даже въ куклы. На это и ума не надо.

Я отвѣчалъ, что моя жизнь мнѣ ни на что не нужна, и рѣшался было снова вымолвить роковое слово, но нѣсколько пассажировъ подошли къ намъ и завязался общій разговоръ.

Чрезъ нѣсколько минутъ, нѣсколько словъ, сказанныхъ ею одной дамѣ, ударили меня какъ ножемъ.

Она сказала, что перемѣнила свое прежнее намѣреніе и пробудетъ въ Одессѣ только два часа и пересядетъ на пароходъ, отправляющійся къ берегамъ Кавказа. Тамъ ждетъ ее мужъ!

Мужъ! Ея мужъ!..

Дѣло простое и ясное… Чего проще? Она замужемъ! Но эта простое обстоятельство: остановка только на два часа въ Одессѣ и дальнѣйшій путь на Кавказъ къ человѣку, которому она принадлежитъ, — не пришло мнѣ въ голову, да и не могло прійти. Мнѣ казалось, что она уже принадлежитъ мнѣ, и что мы вскорѣ рѣшимъ все, навсегда.

«Любитъ-ли она его? Можетъ быть! Нѣтъ, не можетъ быть! Она меня любитъ теперь!» повторялъ я, какъ помѣшанный. Еще вчера ничего не было, я только мечталъ о ней, но на зналъ, что она существуетъ, а завтра я уже потеряю ее. Нѣтъ, это невозможно и этого не будетъ!

Вскорѣ всѣ пассажиры разошлись, но и она скрылась. Вечеромъ я не видалъ ея тоже, она была въ своей каютѣ, и я одинъ въ волненіи бродилъ по палубѣ.

«Вотъ еслибъ ты сказалъ все, — думалось мнѣ, — то теперь она была бы съ тобой… Ты промолчалъ изъ робости и погубилъ себя».

— Какой вздоръ! воскликнулъ я вслухъ. — Она любитъ его.

Голова моя горѣла, и по временамъ я ловилъ себя на томъ, что громко говорилъ невольно срывавшіяся съ языка слова и фразы.

— Я съ ума схожу! говорилъ я снова самъ себѣ, ощупывая голову. — Что дѣлать! Что мнѣ дѣлать! Господи! Научи меня! — шепталъ я, подымая глаза на ночное небо. И вдругъ я начиналъ почти молиться. Затѣмъ я снова, съ тоскливой злобой и съ путаницей чувствъ на душѣ, начиналъ бродить по палубѣ.

А ночь проходила! Пароходъ все шелъ и приближался къ Одессѣ. Каждый мигъ, каждый часъ, словно воры, крали у меня понемногу мое счастье. Поутру она проснется около порта, быть можетъ въ самомъ портѣ, передъ тѣмъ какъ выходить на берегъ.

Вдругъ мнѣ пришла не хитрая, не новая, но спасительная мысль. Пнеать! Да! Написать ей и завтра утромъ отдать письмо! А тамъ, будь что будетъ! Если я ошибаюсь, если ея глаза лгутъ или я читаю въ нихъ то, что на дѣлѣ сказывается только во мнѣ одномъ, то она не повѣритъ и приметъ меня за сумасшедшаго… Пускай!

Я отправился въ общую каюту и сѣлъ спѣшно писать письмо. Вотъ его содержаніе, путаное, отчасти безсвязное:

«Я думалъ много и долго, и рѣшился на отчаянное средство. Я могу прослыть за сумасшедшаго. Впрочемъ, я самъ не знаю; можетъ быть оно и такъ. Войдите въ положеніе человѣка, котораго поставили на краю пропасти и говорятъ: прыгай, или тебя здѣсь убьютъ звѣрски. Выборъ труденъ, но лучше прыгнуть… Я сажусь писать вамъ, рискуя прослыть за безумнаго. Завтра вы уѣзжаете, и далеко. Я ѣду въ противоположную сторону. Стало быть, я васъ никогда болѣе не увижу. Это кажется мнѣ безсмыслицей, шуткой, если не насмѣшкой судьбы. Одумавшись, я вижу, что все это очень просто. А между тѣмъ въ жизни людей, не живущихъ на общій правильно-обыденный ладъ, бываютъ мелочи, которыя вліяютъ на всю ихъ жизнь.

«Мы съѣхались съ разныхъ концовъ свѣта, встрѣтились на пароходѣ и завтра разъѣдемся и никогда больше не увидимся. Чего проще?.. Да! Но въ этотъ одинъ день я, искавшій всю жизнь свое счастье — нашелъ его въ васъ. Мало того, мнѣ чудится, что и вы во мнѣ встрѣтили тоже…

«Насъ свела судьба! На что? На счастье или несчастье — рѣшите вы. Я же настолько мистикъ и фаталистъ, что знаю, чувствую и говорю, что вы та женщина, и та единственная женщина въ мірѣ, которую я долженъ былъ встрѣтить, чтобъ полюбить навѣкъ. Вы тоже, спросивъ свое сердце объ этой нежданной встрѣчѣ и обо мнѣ, поневолѣ призадумаетесь. Быть можетъ, что и думать не о чемъ, что и вамъ все ясно. Я давно люблю васъ, хотя встрѣтилъ только теперь. Вашъ взглядъ говоритъ мнѣ, что и вы смущены чѣмъ-то, случившимся нежданно въ вашей душѣ. Если меня судьба вела къ вамъ, то и васъ она вела ко мнѣ… Но, помимо истинно таинственнаго, въ этомъ мірѣ много простыхъ, ясныхъ тайнъ… Вы принадлежите другому, это очень просто. А это для меня загадка, тайна. Если вы и знавали уже любовь, то теперь… любите-ли вы его?!. Если я сразу потерялъ при встрѣчѣ съ вами разсудокъ и вполнѣ отдаюсь увлекающему меня чувству, которое столь же нежданно, сколько сильно, то я могу предположить, какъ фаталистъ, что эта таинственность и неожиданность должна вліять равно и на васъ. Отвѣчайте! Скажите, что ваши глаза лгутъ, что я ихъ не понимаю, что я безумный. Я хочу слышать отъ васъ этотъ отвѣтъ, хотя вѣрю, что не услышу. Откуда же у меня явилась вдругъ эта увѣренность въ томъ, чего на самомъ дѣлѣ ожидать трудно… Если я ошибаюсь, то вы можете и не отвѣчать мнѣ… Я не раскаюсь въ этомъ письмѣ… Я долженъ былъ высказаться. Мысль, что я промолчалъ при встрѣчѣ съ вами и оставилъ васъ въ невѣдѣніи относительно того, что внезапно зародилось во мнѣ, замучила бы меня потомъ…