Невеста fin de siècle (Салиас) — ДО

НЕВѢСТА FIN DE SIÈCLE.

ПОВѢСТЬ ВЪ 2-ХЪ ЧАСТЯХЪ.

…Ne doutant de rien, et osant tout! Dicton.

Hace mas el que quiere, que el que puede. (Дѣлаетъ больше тотъ, кто хочетъ, нежели тотъ, кто можетъ). Испанская поговорка.

I.

Въ послѣднихъ числахъ декабря, по Арбату, часа въ три ночи, медленно, плохой рысцой бѣжала пара лошадей, таща карету.

Несмотря на праздничное время, улицы Москвы были уже пустынны и окрестную тишь нарушалъ только скрипъ колесъ по снѣгу. Впрочемъ, это былъ не скрипъ, а какой-то странный звукъ. Извѣстно, что онъ удивляетъ иностранцевъ, не знающихъ у себя такихъ зимъ, какія бываютъ въ Россіи.

Желѣзныя шины по снѣгу на морозѣ производятъ жалкій, безобразный, отчасти унылый звукъ. Желѣзо будто прилипаетъ къ снѣгу и, отрываясь, визжитъ, а визгъ этотъ царапаетъ по нервамъ человѣка, и ему становится скверно на душѣ: сдается, что этотъ звукъ — антиподъ тѣмъ, которые составляютъ октаву, и, прибавленный къ ней, разыгралъ бы дьявола среди семи святыхъ угодниковъ.

Кучеръ, не правившій, а только державшій вожжи въ рукахъ, сгорбился и покачивался, такъ какъ былъ слегка пьянъ; выѣздной лакей въ ливреѣ съ большимъ медвѣжьимъ и неуклюжимъ воротникомъ, который былъ для него слишкомъ великъ, внимательно поглядывалъ на сосѣда, ожидая, что онъ вотъ-вотъ выронитъ вожжи совсѣмъ и придется ихъ ловить. Кони не ретивые, заѣзженные, но все-таки упади вожжи на землю — бѣда будетъ.

Въ каретѣ сидѣлъ пожилой человѣкъ въ шубѣ, кутаясь отъ мороза и держа на колѣнахъ складную городскую шляпу-клякъ. Рядомъ съ нимъ сидѣла молодая дѣвушка въ бархатной ротондѣ съ бѣлымъ мѣхомъ и съ головой укутанной оренбургскимъ платкомъ. Они уже давно молчали и, казалось, какъ будто были не въ духѣ. Во всякомъ случаѣ, очевидно было, что имъ радоваться нечему. Ужасная вещь, — болѣе ужасная, чѣмъ люди думаютъ, когда радоваться нечему. Жизнь становится такою, какую именуютъ — сѣрою.

Карета, проѣхавъ нѣсколько кривыхъ переулковъ, остановилась у подъѣзда небольшого одноэтажнаго дома; лакей соскочилъ съ козелъ, позвонилъ и отворилъ дверцу. Пожилой господинъ вылѣзъ первый, за нимъ его спутница — дочь.

Когда горничная отворила дверь, она тотчасъ же вошла въ домъ, а господинъ, передавая мелочь кучеру, выговорилъ:

— Скажи ты хозяину, что если онъ мнѣ будетъ всегда посылать такихъ, какъ ты — пьяныхъ, то я буду лошадей нанимать въ другомъ мѣстѣ.

— Помилуйте, я что же… Морозно! Ѣздилъ чайку напиться, — отозвался кучеръ, утирая носъ дырявой перчаткой.

— Хорошъ чаекъ! Еле на козлахъ сидишь!

Войдя въ переднюю, гдѣ снимала съ себя платокъ и теплые сапожки молодая дѣвушка, онъ заворчалъ по-французски.

— Платить по восьми рублей въ вечеръ за пьяныхъ кучеровъ и одровъ, которые едва тащутъ…

Молодая дѣвушка ничего не отвѣтила.

— Да и кареты эти? Боюсь я ихъ! — продолжалъ онъ, снявъ шубу и стаскивая нога объ ногу высокіе боты. — Вѣдь эти кареты берутъ иногда, чтобы больныхъ съ квартиры въ больницы возить. Какъ разъ захватишь какой-нибудь тифъ или оспу — Oui, tout èa, ma foi… Tout èa! — вздохнулъ онъ и махнулъ рукой.

Между тѣмъ молодая дѣвушка глядѣла на лакея, который снималъ, нагнувшись, ея сапожки и вымолвила:

— Папа, вы все забываете насчетъ ливреи.

— Да, да, надо завтра послать…

— Вы все говорите «завтра». А вѣдь это ужасно… Смотрите, это какой-то балахонъ!

Лакей выпрямился и стоялъ, глупо ухмыляясь: онъ былъ безъ вины виноватъ. Барская ливрея, сшитая на лакея большого роста и довольно плотнаго, сидѣла на немъ, двадцатилѣтнемъ худощавомъ парнѣ, именно такъ, какъ выразилась барышня. Это была не ливрея, а балахонъ. Въ нее, постаравшись, можно было бы всунуть еще другого такого же лакея.

— Что же съ ними, чертями, подѣлаешь! — произнесъ баринъ, глядя въ глаза лакею. — Нельзя же каждый разъ, что разсчитываешь этихъ кочевниковъ, новую ливрею шить!

Пріѣхавшіе прошли къ себѣ въ свои спальни. Но въ столовой ихъ ожидалъ самоваръ и чай. Это было привычкой отца съ дочерью — пить чай, какъ бы поздно ни вернулись они домой, и при этомъ передавать другъ-другу впечатлѣнія, вынесенныя съ вечера или бала, концерта или раута.

Но интереснаго бывало мало.

— Les jours se suivent et же ressemblent! уныло говорила всегда молодая дѣвушка.

Черезъ четверть часа князь Александръ Ивановичъ Завадовскій и княжна Варвара Александровна сидѣли уже за самоваромъ: онъ — въ халатѣ, она — въ простомъ пенюарѣ изъ бумазея. При свѣтѣ ярко горѣвшей большой керосиновой лампы князь, получая свой стаканъ изъ рукъ дочери, пристально присмотрѣлся къ ней. Княжна насупилась, — она не любила этого обычнаго взгляда, потому что онъ ей надоѣдалъ.

Это внимательное приглядыванье отца каждый разъ, когда они возвращались изъ гостей, раздражало княжну. Вотъ уже третій годъ, что это происходитъ. Одинъ и тотъ же взглядъ, однѣ и тѣ же хорошо ей извѣстныя и понятныя мысли…

Князь былъ виноватъ въ этомъ невольно. Каждый разъ, смотря на дочь послѣ вечера или бала, онъ думалъ, а часто и говорилъ:

— Красавица моя Вава. И въ полномъ смыслѣ слова. И не по моему мнѣнію — отцовскому, а по мнѣнію всей Москвы… А между тѣмъ — ничего!

Да, дѣйствительно, княжна выѣзжала уже третій годъ, третья зима была уже на половинѣ, а между тѣмъ цѣль выѣздовъ не только не была достигнута, но какъ будто удалялась.

Въ началѣ первой зимы, въ числѣ многочисленныхъ поклонниковъ былъ одинъ женихъ. Кончилось все ничѣмъ, но, по крайней мѣрѣ, была надежда и въ городѣ говорили, что она уже выходитъ замужъ. Были тогда хоть сплетни и пересуды, а теперь и того нѣтъ. Теперь все та же кучка обожателей и ухаживателей изъ своихъ, московской молодежи, а равно и пріѣзжей изъ Петербурга и изъ провинціи. Они наперерывъ любезничаютъ съ княжной Вава, но сватаются тѣ изъ нихъ, за которыхъ нельзя выйти замужъ, и она уже два раза должна была отказать. Кромѣ того, уже разъ пять или шесть пришлось княжнѣ «облить холодной водой» собравшихся посвататься, чтобы не ставить себя въ непріятное положеніе формально отказывать на формальное предложеніе.

А изъ тѣхъ, за кого бы можно было выйти замужъ, ни одинъ ни разу не посватался. Такихъ было человѣка три, и теперь еще было двое на примѣтѣ.

И каждый разъ, когда князь съ дочерью отправлялся на танцовальный вечеръ или на балъ, онъ невольно спрашивалъ себя:

— Что же? Когда же? Неужто же такъ и будетъ…

Состоянія у Завадовскаго не было давно никакого, а за эти двѣ съ половиной зимы зачастую князь тревожно размышлялъ о томъ, что уже нажилъ долгъ, чего никогда прежде не бывало. Конечно, долгъ небольшой, тысячи въ четыре, но вѣдь у него всего ихъ шесть — казеннаго жалованья.

II.

Въ этотъ вечеръ, за чаемъ, когда князь снова сталъ приглядываться къ дочери, она, конечно, тотчасъ же догадалась, о чемъ онъ думаетъ.

Вава насупилась и отчасти нетерпѣливо заговорила:

— Ахъ, папа, вѣдь нельзя же такъ! Всякій разъ, что мы ѣдемъ на какой-нибудь вечеръ, гдѣ много народу, но собственно никого нѣтъ, вы, вернувшись домой, будто ждете, что я вамъ скажу, объявлю о предложеніи руки и сердца… ну, ну… хоть Баксакова или князя Колицына. Вѣдь они же только двое на всю Москву.

— А графъ Томскій?

— Ну, пожалуй, и Томскій. Но вѣдь онъ на одинъ годъ старше меня, онъ еще на третьемъ курсѣ. Et un galopin!

— Что же изъ этого, что студентъ…

— Мнѣ говорила тетушка, улыбнулась княжна, — что въ ея время, если бы кто сталъ студента считать женихомъ, то всѣ бы на смѣхъ подняли. Чтобы студентъ посватался — это было невидано и неслыхано…

— А теперь они уже женятся, добавилъ князь, — поэтому и Томскій женихъ; по крайней мѣрѣ, онъ еще не истрепался по разнымъ вертепамъ, да и не обзавелся никѣмъ.

— Кстати, папа, мнѣ сказала сегодня Nadine, что старшій ребенокъ Колицына опасно боленъ, почти безъ надежды. Посылали за Харьинымъ.

— Ну, что же? И другому бы туда же слѣдовало. Если умретъ, то и хорошее дѣло: Освободили бы его.

И послѣ минутной паузы князь прибавилъ:

— Да, времена, времена! Вотъ ты говоришь, что прежде неслыхано и невидано было, чтобы студенты дѣлали предложеніе. А я вотъ тебѣ скажу: слыхано и видано ли было въ прежнее время, чтобы отецъ подъ пятьдесятъ лѣтъ съ собственной дочерью двадцати лѣтъ разговаривали о томъ, что у перваго московскаго жениха есть подруга и отъ нея дѣти незаконнорожденныя…

Вава не отвѣтила, князь задумался и снова нахмурился.

— Да, глупое дѣло, заговорилъ онъ наконецъ. — Чувствую, что все это очень глупо, а между тѣмъ — въ порядкѣ вещей. Выростетъ молодая дѣвушка, начнетъ выѣзжать въ свѣтъ, веселиться — оно понятно. Но вѣдь веселье-то это — «все тѣ же и они же, и въ тѣхъ же костюмахъ». А главная цѣль какая? Замужество! А теперь выйти замужъ въ Москвѣ безъ сорока, пятидесяти тысячъ приданаго — это то же, что изъ пистолета канарейкой выстрѣлить. Оно не чудо, да умѣть надо.

— Я сумѣла бы, папа! разсмѣялась княжна. — Право, сумѣла бы! Но главная бѣда въ томъ, что нѣтъ у меня ни этого пистолета, ни этой канарейки. У меня хватило бы умѣнья на какой-нибудь фокусъ, но вѣдь, согласитесь, что съ пустыми руками мудрено. Назовите мнѣ хоть одного жениха…

— Ну, а Баксаковъ? Вѣдь онъ же за тобой прошлую зиму вторично сильно ухаживалъ? Опять вѣдь стали-было говорить, въ Москвѣ, что онъ влюбленъ въ тебя.

— Онъ ни на комъ никогда не женится, вымолвила княжна такимъ голосомъ, который не допускалъ никакихъ возраженій.

— Почему?

— Женитьба и онъ — какъ-то вмѣстѣ не ладятся. Да, по его убѣжденію, бракъ — устарѣвшій обычай! улыбнулась Вава.

— Онъ это самъ сострилъ такъ?

— Нѣтъ, прямо не сказалъ, а я это вывожу изъ его словъ. Онъ слишкомъ многое любитъ, чтобы ему влюбиться въ дѣвушку и жениться. Онъ и сказки любитъ, и цыганъ любитъ, и путешествовать; наконецъ, онъ рисуетъ недурно и теперь взялся за масляныя краски, собирается на цѣлый годъ въ Италію, въ Римъ, чтобы заняться серьезно живописью. Онъ увѣренъ, что вскорѣ сдѣлается настоящимъ пейзажистомъ. А пока онъ счастливъ тѣмъ, что его лошади берутъ призы на скачкахъ, доволенъ тѣмъ, что всѣ московскія цыганки, венгерки, француженки и американки, поющія повсюду на разные лады, всѣ его знаютъ, всѣ встрѣчаютъ à brasouverts.

— А онъ кидается къ нимъ avec la poche ouverte? прибавилъ князь ехидно.

— Конечно! Но что же изъ этого. Все то же… вѣдь. Однажды, когда мы съ нимъ бесѣдовали дружески, онъ мнѣ сказалъ одну вещь очень грубую, рѣзкую, но, надо признаться, совершенно вѣрную, сущую правду. Оно вышло по поводу этихъ барынь полусвѣта, къ которымъ я относилась насмѣшливо и презрительно. Онъ вдругъ улыбнулся еще презрительнѣе, чѣмъ я, и сказалъ: — «Послушайте, княжна, вы очень умная дѣвушка, серьезная, здраво судящая. Позвольте мнѣ спросить у васъ, велика ли разница между звѣздой полусвѣта или хоть звѣздочкой какого-нибудь кофе-шантана, и: молодой дѣвушкой большого свѣта?» И когда я удивилась,. онъ прибавилъ: — «Одна кидается съ распростертыми объятіями за деньги небольшія, которыя получитъ въ видѣ подарка, а выѣзжающая въ свѣтъ молодая дѣвушка кидается съ такими же распростертыми объятіями только на тѣхъ жениховъ, у которыхъ есть состояніе. Однѣхъ выпускаютъ родители на сцену для наживы, а другихъ вывозятъ родители въ свѣтъ для иного рода наживы. Все-таки и тутъ, и тамъ деньги и деньги!..» Когда я стала спорить, онъ нѣсколько грубо, хотя и извиняясь, спросилъ у меня: — «Отчего же вы не вышли замужъ за Ипатьева и за князя Угрюмова, которые сватались за васъ?» Я отвѣчала, что они мнѣ не нравились. Онъ улыбнулся и промолчалъ. Я ничего не прибавила, потому что отлично сознавала, что онъ правъ. Будь у нихъ обоихъ состояніе его — Баксакова, то, конечно, я бы и за того, и за другого пошла, а вы бы были очень счастливы.

— Да, конечно… Я ужъ теперь не мечтаю и не фантазирую, какъ было первый годъ. Помнишь, какъ я отъ князя Владиміра почти ночей не спалъ мѣсяца два. Все ждалъ…

— И напрасно… Я видѣла ясно, что Колицынъ можетъ сдѣлаться чьимъ-либо мужемъ только нечаянно…

— Вѣдь это же что-то безсмысленное! воскликнулъ князь. — Добро бы онъ кутилъ, веселился… Нѣтъ, сошелся съ какой-то перчаточницей и живетъ тихо, спокойно, maritalement! Стало быть, есть же въ немъ потребность въ семейной жизни… Зачѣмъ же онъ не выбралъ…

— Говорю вамъ, папа, люди, какъ Колицынъ, именно изъ того тѣста, изъ котораго приготовляютъ настоящихъ мужей-семьяниновъ. Они серьезно и идеально смотрятъ на бракъ и именно оттого и боятся, избѣгаютъ женитьбы… И дѣлаются мужьями примѣрными вдругъ, нечаянно и по неволѣ. Вотъ если бы существовалъ въ свѣтѣ обычай одинъ, то мы бы красивыя безприданницы отлично выходили бы замужъ по собственному выбору блестящимъ образомъ, или если не блестяще, но по любви…

— Молодымъ дѣвушкамъ самимъ свататься, — отгадалъ князь.

Но Вава звонко разсмѣялась.

— А мужчинамъ тогда запретить закономъ отказывать. Иначе же никакого толку не будетъ. Нѣтъ, папа, не отгадали. Надо бы было, чтобы обычай допускалъ намъ… принадлежать просто тому, кого выбрала, и не требовать брака… Оно само собой придетъ…

— Ты съ ума сошла, Вава! Одна на десять вышла бы замужъ, напавъ на добраго и честнаго человѣка, а девять десятыхъ себя бы загубили.

— А иначе — ничего… Оставайся старой дѣвкой или, вотъ, выходи за нищаго Угрюмова или за богача, но въ родѣ… Вяземцева, что ли?

Князь весело разсмѣялся и поднялся изъ-за чайнаго столика.

— Да, вотъ это женихъ. На семь лѣтъ старше меня. Да еще съ секретными доходами и секретнымъ времяпрепровожденіемъ… Ну, Христосъ съ тобой! Спать пора, договорились до чертиковъ.

Вава встала, поцѣловала отца и вымолвила, улыбаясь своей красивой и граціозной улыбкой:

— Вяземцевъ далеко не чертикъ, папа.

— Правда твоя… Цѣлый лѣшій.

Отецъ и дочь разошлись. Лакей, освободясь давно отъ своего балахона и отъ «шкуры», какъ звалъ онъ воротникъ, сталъ прибирать чайную посуду, а затѣмъ погасилъ лампы въ столовой и гостиной…

Глуповатый малый слышалъ весь разговоръ изъ передней, все вполнѣ понялъ и соображалъ:

— Вонъ, Трофимъ Михайловичъ все про своихъ господъ разсказываетъ, какъ они маятся… Безъ деньговъ… На лѣто шубы въ закладъ отдаютъ… Вотъ я ему тамъ поразскажу, какъ барышня въ полюбовницы собралась къ генералу Петру Иванычу.

Между тѣмъ Вава въ своей спальнѣ, раздѣваясь, тихо разговаривала съ своей горничной Глашей, которую очень любила.

Глаша, — маленькая, худощавая, съ чистымъ лицомъ, но съ веснушками вокругъ пуговицы носа, съ сѣренькими глазками, — несмотря на модные завитушки и хохолъ, на лбу, была образчикомъ великорусскаго типа женщинъ. Съ чертами лица, крайне неправильными, но не уродливыми, безъ малѣйшаго какого-либо выраженія въ лицѣ, она была и дурна, и недурна.

Рѣчь между барышнею-княжной и горничной шла о серьезномъ дѣлѣ. Вотъ уже съ недѣлю, какъ Глаша ходила грустная. Она была влюблена въ лакея, камердинера Баксакова, получавшаго огромное жалованье и дѣлавшаго блестящую карьеру. Ему было обѣщано уже мѣсто у великаго князя.

— Все то же, барышня, уныло повѣствовала Глаша, пока княжна разоблачалась при ея помощи. — Онъ все свое говоритъ: коли любишь, такъ вѣрь — не обману. Поживемъ такъ съ полгодика, съ годъ, а какъ мѣсто это мнѣ выйдетъ — повѣнчаемся не хуже господъ или купцовъ-богачей…

— Сожалѣю, что его совсѣмъ не знаю, рѣшила Вава, уже ложась въ постель. — Все зависитъ — что это за человѣкъ. Вотъ я сейчасъ папа то же почти говорила… Съ однимъ можно, Глаша, на это пойти, а съ другимъ — ни подъ какимъ видомъ.

— То-то, барышня… Сказываютъ, онъ озорникъ, всегда такъ-то… Ужъ дѣвушекъ семь въ Москвѣ онъ такъ-то обманулъ… Женюсь, молъ, опосля того… А тамъ — и нѣтъ ничего… Не кланяется даже.

— Да, Глаша, чтобы человѣкъ «опосля того» все-таки женился, нужно… не тебя… Ты — мокрая курица. Ты — добрая, тихая, правдивая… А надо быть ловкой, твердой и актрисой… Вотъ я бы на твоемъ мѣстѣ пошла на все… Стоитъ того… Другого такого жениха или влюбленнаго тебѣ не дождаться за всю жизнь… Да, я бы пошла.

— Страшно, барышня…

Вава звонко разсмѣялась и уткнулась лицомъ въ подушку, чтобы не быть услышанной отцомъ, который уже, вѣроятно, спалъ въ сосѣдней комнатѣ.

Квартира Завадовскихъ — небольшая, съ низкими потолками, и хотя въ старомъ деревянномъ домѣ, но съ тоненькими перегородками вмѣсто стѣнъ, была будто особенно приспособлена къ эху: не только малѣйшее слово, но зѣвокъ, даже вздохъ были слышны чрезъ стѣны…

Когда горничная потушила свѣчу и спальня замерцала въ лучахъ лампадки — простого блюдца съ масломъ и ватой — Вава, нѣжась въ постели предъ сномъ, вымолвила полусоннымъ голосомъ:

— Подожди, Глаша… Дай мнѣ прежде замужъ выйти, а тамъ я тебя устрою…

— Долго ждать, ваше сіятельство, — кротко и жалкимъ голосомъ отозвалась горничная.

— Да. Мѣсяца два — три…

— Что вы? Какъ такъ! — вскрикнула Глаша.

— Спать пора… Уходи…

III.

Среда Завадовскихъ, именуемая большимъ свѣтомъ, когда-то состоявшая изъ старинной и богатой аристократіи, послѣ эпохи шестидесятыхъ годовъ, роковой для дворянства, стала мельчать. Въ концѣ семидесятыхъ годовъ общество было уже очень немногочисленно, а между тѣмъ все-таки продолжало все уменьшаться и стало уже теперь почти горстью людей. Многочисленное московское сословіе дворянъ при Екатеринѣ и Александрѣ сдѣлалось многочисленнымъ обществомъ въ николаевскія времена и, постепенно умаляясь, дошло до того, что стало теперь просто кружкомъ. А права на принадлежность къ нему даются уже не грамотами, а случаемъ или ретивостью.

Характерная черта истыхъ членовъ этого кружка, аборигеновъ, а не пришлыхъ, состоитъ въ томъ, что они какъ бы не сами живутъ, а имъ живется. Они не устраиваютъ свою жизнь на свой ладъ, по собственному желанію, по личному выбору и по личной иниціативѣ. Жизнь ихъ слагается сама собой по какому-то давно придуманному трафарету, быть можетъ, еще «временъ очаковскихъ».

Вслѣдствіе этого жизнь князя Завадовскаго, его стремленія, потребности, его мнѣнія — все это не было его личнымъ достояніемъ. Съ десятокъ его знакомыхъ и друзей, ровесниковъ походили на него во всѣмъ. Всѣ они вмѣстѣ изображали собой дюжину фотографическихъ карточекъ, снятыхъ съ одного и того же лица, только въ разныхъ позахъ.

За двадцать пять лѣтъ существованія въ Москвѣ, князь по своему служебному поприщу перепробовалъ все возможное: онъ былъ и въ министерствѣ иностранныхъ дѣлъ, потомъ въ министерствѣ финансовъ, потомъ внутреннихъ дѣлъ и, наконецъ, достигъ до вѣдомства Императрицы Маріи. Дѣло имъ выбиралось, конечно, не по склонности къ нему. Впрочемъ, выбиралось даже и не дѣло. Главную роль игралъ окладъ. Надо было кормиться, надо было имѣть собственный, постоянный и приличный кусокъ отъ большого казеннаго пирога.

Точно также и дочь его — своимъ воспитаніемъ, умосозерцаніемъ, своими мечтаніями, своими требованіями отъ жизни была тоже одна фотографическая карточка изъ дюжины. Всѣ ея сверстницы и подруги жили, чувствовали, думали и мечтали точь-въ-точь такъ же, какъ и она. У всѣхъ у нихъ былъ тоже свой стародавній трафаретъ.

Но отъ природы у княжны былъ характеръ и свой норовъ, воля и предпріимчивость… И вотъ, судьба вела ее, очевидно, къ тому, чтобы вдругъ забросить подальше отъ себя трафаретъ матери и прабабушки.

Итакъ, Александръ Ивановичъ Завадовскій былъ коренной москвичъ по рожденію, воспитанію и по мѣсту жительства. Его отецъ — генералъ николаевскихъ временъ и дѣдъ — краткосрочный любимецъ императора Павла владѣли большимъ состояніемъ, отчасти полученнымъ нежданно отъ бездѣтно-умершаго екатерининскаго фаворита.

Отецъ князя, живя на широкую ногу, по-боярски, хлѣбосоломъ на всю Москву, конечно, привелъ дѣла въ такой видъ, что когда онъ умеръ, а единственному сыну было лѣтъ шестнадцать, то вдова съ юношей очутились на маленькой квартирѣ послѣ боярскихъ палатъ. Чтобы распутать дѣло, пришлось продать и имѣнія въ двухъ губерніяхъ, и домъ въ Москвѣ.

Хотя въ эпоху освобожденія крестьянъ князю Александру Ивановичу было всего десять лѣтъ, однако онъ помнилъ еще, конечно, времена крѣпостного права. Онъ помнилъ и ясно видѣлъ себя въ большущихъ палатахъ, съ массой прислуги или дворни на старинный ладъ.

Въ это время отецъ его былъ уже почти разоренъ, но продолжалъ жить по-барски, понимая, что на его вѣкъ хватитъ. Что касалось до вѣка сына, то къ этому князь относился довольно равнодушно.

Эти воспоминанія князя Александра Ивановича о дѣтствѣ и прошлой жизни на широкую ногу отравляли и отравили всю его послѣдующую жизнь. Онъ относился если не злобно, то досадливо къ памяти отца, который сумѣлъ разориться, сидя въ Москвѣ почти безвыѣздно, за исключеніемъ поѣздокъ въ Петербургъ, не кутя, не играя въ карты и не имѣя никакихъ причудъ или пороковъ.

Однако самъ князь, упрекавшій отца въ извѣстной распущенности, въ свой чередъ сумѣлъ лишиться и того небольшого клочка состоянія, который ему достался. Послѣ ликвидаціи всѣхъ дѣлъ, у княгини, его матери, оставалось еще небольшое подмосковное имѣніе, ея собственное, полученное въ приданое, которое она и передала сыну. Но послѣ ея смерти эту подмосковную, извѣстную по красотѣ своего мѣстоположенія, князь, окончившій уже курсъ въ университетѣ съ грѣхомъ пополамъ и поступившій на службу, сумѣлъ еще искуснѣе отца тоже тотчасъ прожить.

Двадцати пяти-шести лѣтъ отъ роду, онъ, однако, женился на молодой дѣвушкѣ, тоже москвичкѣ и даже дальней роднѣ, и сумѣлъ взять за женой сорокъ тысячъ приданаго. Вскорѣ же послѣ свадьбы молодые стали пріискивать купить имѣніе. Отыскиваніе это было продолжительное, а пока капиталъ таялъ; черезъ десять лѣтъ послѣ женитьбы князь жилъ уже однимъ жалованьемъ.

Зато князю была полная удача по службѣ, — въ томъ смыслѣ, что, живя въ Москвѣ, онъ постоянно имѣлъ въ виду какую-нибудь должность съ высшимъ окладомъ, и въ то же время ему везло счастье, на которое ссылается Скалозубъ: «въ товарищахъ я счастливъ былъ».

Каждый разъ, какъ ему хотѣлось сдѣлать шагъ впередъ по службѣ, человѣкъ, занимавшій намѣченную имъ должность, вскорѣ выходилъ въ отставку волей или неволей, или просто умиралъ.

Такимъ образомъ, за двадцать слишкомъ лѣтъ службы въ Москвѣ, почти по всѣмъ вѣдомствамъ, перескакивая изъ одного въ другое, князь отъ жалованья въ тысячу съ чѣмъ-то рублей дошелъ до шеститысячнаго оклада. Но онъ не былъ честолюбецъ даже въ мелкомъ смыслѣ, даже чины, кресты и звѣзды его не соблазняли, а прельщали только наградныя. Когда заходила у его начальства рѣчь о представленіи его къ наградѣ, онъ всегда просилъ: «Нельзя ли натурою».

Вслѣдствіе этого Завадовскій зналъ теперь всѣ московскія должности на зубокъ: кто сколько получаетъ и имѣетъ ли при этомъ казенную квартиру, имѣетъ ли не только дрова, но и освѣщеніе, или солдата казеннаго, и даже обязанъ ли онъ на свой счетъ этого солдата одѣвать, или же казна строитъ одежду, и сама ли, или даетъ деньги на руки…

Петербургъ князь звалъ «болотомъ», а правительство «они тамъ».

Разумѣется, князь былъ членомъ англійскаго клуба, страстно любилъ прежде, во времена оны, вистъ и палки, а теперь былъ одинъ изъ первыхъ винтеровъ Москвы. Въ палки онъ играть пересталъ, такъ какъ играть по маленькой казалось ему обиднымъ, а по большой онъ былъ не въ состояніи.

Потерявъ жену послѣ десятилѣтняго сожительства, князь досталъ француженку-гувернантку mam’zelle Berthe и препоручилъ ей свою маленькую единственную дочь. Пока Вава была дѣвочкой, князю, на его въ то время трехтысячный окладъ, жилось порядочно, да и палки помогали, — но теперь обстоятельства совершенно измѣнились. Измѣняясь постепенно къ худшему и къ труднѣйшему, дѣла пришли къ такому положенію, что жилось трудно, безрадостно… А новой должности тысячъ въ десять, въ Москвѣ не было. Это непозволительный пробѣлъ въ московской администраціи. Князь былъ не одинъ въ первопрестольной, который считалъ это явленіе ненормальнымъ. Прежде еще можно было «совмѣстить» въ себѣ два оклада. А теперь и это «имъ тамъ» не нравится…

Разумѣется, если бы князь Александръ Ивановичъ былъ не князь, и не Завадовскій, и не москвичъ, и не сынъ и внукъ богачей бояръ, и не помнилъ бы въ дѣтствѣ боярскія палаты и ораву дворни, то, конечно, онъ могъ бы прожить теперь на свои шесть тысячъ очень порядочно — при условіи благоразумія и порядливости. Но этотъ доходъ былъ, конечно, ничѣмъ, когда приходилось за одну квартиру платить двѣ тысячи, тратить на свои привычки тысячу и столько же на туалеты дочери. Оставалось въ годъ собственно на жизнь — на все и про все — двѣ тысячи. Князь такъ и объяснялъ дочери:

— У насъ вѣдь собственно только двѣ тысячи. Вѣдь это всякій подъячій имѣетъ.

И вотъ, княжнѣ минуло восемнадцать лѣтъ и онъ повезъ ее, охая, на балъ. Но это появленіе ея было собственно фиктивное или условное. Вся Москва, т. е. московскій большой свѣтъ, знали князя и его дѣвочку чуть не съ ихъ рожденія, и если князь для многихъ старушекъ и пожилыхъ женщинъ своего круга было просто «Alexandre», то княжна и подавно была для всѣхъ и старухъ и стариковъ, и для молодыхъ дѣвушекъ-свертницъ — не княжной Завадовской, а просто Вавочкой и Вава.

Когда князь началъ вывозить дочь, то въ первое же время сталъ надѣяться, что она выйдетъ вскорѣ же замужъ блестящимъ образомъ. Но, увы! шла третья зима, а товаръ оставался на рукахъ…

IV.

Княжна Варвара Александровна была, однако, дѣйствительно въ полномъ смыслѣ слова красавица. Вдобавокъ, это была, какъ принято говорить, русская красота. Высокая, немного полная, но стройная и изящная, танцующая, несмотря на свой ростъ, легко и граціозно.

Сѣровато-бѣлокурые волосы, большіе темно-голубые глаза, правильныя черты и прелестный цвѣтъ лица, при маленькой сравнительно съ бюстомъ головкѣ, приближали Вава къ типу Тиціановскихъ женщинъ. Своей спокойной, степенной походкой, жестами и манерой говорить, она производила впечатлѣніе настоящей grande dame, — кротко и ласково горделивой, хотя горделивости или высокомѣрія въ ней не было и тѣни. Однажды случилось княжнѣ невзначай быть даже воистину величественной.

Съ годъ назадъ, участвуя въ живыхъ картинахъ и изображая Елизавету англійскую, принимающую Марію Стюартъ, явившуюся съ повинной (картина была взята у Шиллера), княжна въ костюмѣ королевы поразила всѣхъ. Черезъ три недѣли ей пришлось уже отказать въ рукѣ одному жениху и предупредить предложеніе другого. На обоихъ молодыхъ людей, очевидно, дѣйствовалъ успѣхъ. Цѣлую зиму затѣмъ только и было разговору, какъ величественно-красива была княжна въ своемъ костюмѣ. Истинная монархиня!

Этой живой картиной, этимъ костюмомъ и фигурой Вава не восторгался на всю Москву только одинъ человѣкъ и при воспоминаніи объ королевѣ не ахалъ восторженно, а какъ-то кисло, будто отъ уксуса, поджималъ губы. Это былъ самъ князь. Долгъ, сдѣланный для того, чтобы сшить этотъ костюмъ, до сихъ поръ еще не былъ уплаченъ.

Три раза съ тѣхъ поръ князь занималъ деньги и переводилъ долгъ съ одного лица на другое, и съ тѣхъ поръ, считая проценты, существовалъ теперь вексель въ тысячу рублей, который князь не ради шутки, а досадливо прозвалъ на особый ладъ: «англійскій вексель».

Несмотря на то, что княжна считалась первой красавицей въ своей средѣ и могла бы считаться первой красавицей и во всей Москвѣ, — это не вскружило ей голову. Она была слишкомъ недовольна окружающимъ, недовольна своей жизнью, подчасъ слишкомъ уныло и безнадежно озиралась кругомъ себя для того, чтобы быть гордой и самодовольно-рѣзкой въ сношеніяхъ съ людьми.

Напротивъ того, Вава бывала любезна и предупредительна со всякимъ, къ какому бы общественному слою человѣкъ ни принадлежалъ. Отсюда явилось само собой то, что у княжны не было совсѣмъ враговъ, а многіе ее любили, всѣ хвалили, а иные и обожали.

Княжна была настоящая московская барышня большого свѣта. Во всѣхъ московскихъ дѣвицахъ этой среды можно было бы болѣе или менѣе найти качества и недостатки княжны Вава. Наоборотъ, если бы собрать черты этихъ московскихъ барышень, характерныя, мѣстныя, то онѣ всѣ оказались бы и въ княжнѣ въ большей или меньшей степени, — существовали въ зародышѣ или развитыми, прирожденными или данными воспитаніемъ.

Первые годы жизни княжны, тяжелые, принесли ей, однако, пользу. Вава смутно помнила свою мать не потому, чтобы не помнила своего дѣтства, а потому, что матери почти никогда не было дома. Вава помнила вполнѣ ясно только одно: какъ она изъ дѣтской прислушивается вечеромъ къ отъѣзду матери изъ дому, какъ княгиня спускается по лѣстницѣ, садится въ карету, какъ хлопаетъ дверца. И затѣмъ среди ночи и темноты она слышала то же самое, какъ княгиня поднималась по лѣстницѣ, какъ карета, отъѣзжая отъ подъѣзда, въѣзжала во дворъ почти подъ ея окна и какъ кучеръ кричалъ на лошадей, откладывая ихъ.

Болѣе смутно помнила она другую княгиню-мать, сидящую въ маленькой комнатѣ, на кушеткѣ, расфранченную, утонувшую или спрятанную въ кружева и съ сильнымъ запахомъ духовъ, отъ которыхъ маленькую дѣвочку всегда тошнило. Такъ какъ при другой обстановкѣ дѣвочка никогда княгини не видѣла, то представленіе о матери, воспоминаніе о тысячахъ минутъ сливалось въ одну минуту. Тысячи разъ, когда дѣвочка видѣла мать, слились вмѣстѣ и ей казалось теперь, что за всю свою жизнь она видѣла ее только одинъ разъ.

Мать сидитъ въ креслѣ, отъ нея сильно пахнетъ, Вава подходитъ, цѣлуетъ у нея руку, мать беретъ ее за подбородокъ худощавой рукой, унизанной кольцами, тянетъ къ себѣ ея головку и цѣлуетъ въ лобъ или щеку. Но этотъ поцѣлуй особенный, не похожій на поцѣлуи другихъ. Мать только касается губами ея лица.

Каждый день повторялось это два раза, и разница была, только въ томъ, что днемъ княгиня бывала вся въ кружевахъ, т. е. въ своемъ пенюарѣ, и казалась дѣвочкѣ при дневномъ свѣтѣ старой, а вечеромъ княгиня бывала въ различныхъ туалетахъ и при свѣчахъ казалась молодой и красивой.

Такимъ образомъ, въ маленькой Вава было два представленія, были двѣ матери: утренняя и вечерняя. Но при этомъ была еще третья мать — невиданная. Та, которая представляется не въ видѣ женщины, а въ видѣ шуршанія юбокъ хлопанія дверцы кареты и ругни кучера въ сараѣ. Разумѣется, ни той, ни другой, ни третьей Вава не любила.

Вечерняя мама ей нравилась больше, чѣмъ утренняя. Вечерняя была веселая, иногда что-нибудь спрашивала, улыбалась, въ особенности если у нея были гости. Утренняя была всегда сурова, почти всегда находила въ костюмѣ дѣвочки что-нибудь не въ порядкѣ и дѣлала выговоръ нянюшкѣ. А няня, конечно, была другъ и союзникъ. Третью маму, которую дѣвочка помнила больше всего, она даже боялась. Почему — она сама не знала.

Просыпаясь всегда среди ночи отъ звука голосовъ въ домѣ, при возвращеніи княгини, и прислушиваясь поневолѣ къ столовой и гостиной, чрезъ отпертую дверь своей спальни, дѣвочка всегда чувствовала, что ей жутко, страшно — и она, окликала няню. И неизмѣнный отвѣтъ:

— Тута, тута я… Спи! — успокоивалъ ее.

Потому ли, что дѣтскій сонъ, сладкій и крѣпкій, былъ грубо нарушаемъ возвращеніемъ княгини изъ гостей, или потому, что Вава была — нервный ребенокъ, но почти каждый разъ, настороживъ ухо и услышавъ шуршаніе платья, она, окликнувъ няню, тотчасъ же съ головой закутывалась въ одѣяло, поджимала подъ себя ноги и, съежившись въ клубочекъ, старалась поскорѣй заснуть, не думать «объ этомъ»…

О чемъ?! О чемъ-то, не имѣющемъ названія, о чемъ-то, что чуждо, враждебно, но властно и, стало быть, страшно.

Разумѣется, какъ во многихъ столичныхъ великосвѣтскихъ семьяхъ, въ девяти на десять, истинная мать, необходимая ребенку, нашлась и у Вава. Это была няня, старушка Игнатьевна, конечно, бывшая крѣпостная, любящая господъ и обожающая, боготворящая свое дитятко.

Игнатьевна была истая русская няня. Душевный мірокъ, а равно и кругозоръ такой няни очень не велики и ихъ три незыблемые устоя: храмъ Божій, самоварчикъ и дитятки.

Первымъ дѣломъ ея — неукоснительно бывать у всѣхъ заутрень, у вечерень, не считая, конечно, ранней обѣдни — и усердно молиться за господъ и дите. Вторымъ дѣломъ — раза три и четыре въ день глотать по шести стакановъ желтенькой горячей водички въ прикуску или съ вареньемъ у столика съ чистой салфеткой, среди котораго шипитъ, бурчитъ, ворчитъ, чисто гнѣвается и выговариваетъ, яркозолотой самоварчикъ, почему-то съ виду всегда важный, руки въ боки, будто бояринъ.

Третьимъ дѣломъ — выхаживать свое дитятко… Каждое утро ласково будить розовенькаго, хорошенькаго ребенка въ его кроваткѣ, убѣждать, что пора вставать, дѣлать видъ, что сердишься, что онъ нѣжится, а втайнѣ добродушно медлить, чтобы дать бѣдному ребенку поспать лишній часочекъ. Затѣмъ, одѣвъ, умывъ и причесавъ свое сокровище, заставлять читать «Отче Нашъ» и «Богородицу» передъ кіотомъ, послѣ чего расцѣловать, а въ праздникъ угостить просвиркой, принесенной отъ обѣдни. Но уже затѣмъ весь день-деньской кропотаться, ворчать, журить, увѣрять дитятко, что оно — совсѣмъ ее, няню свою, не любитъ, да и сама она давно разлюбила дитятко за злость и непослушаніе. И десять разъ въ день поссорившись, десять разъ мириться и сладко цѣловаться.

Вечеромъ раздѣвать и укладывать въ постельку и, перекрестивъ раза три-четыре, посидѣть у кровати, пока ребенокъ не заснулъ. И когда онъ открываетъ полусонные глаза, успокоивать: — Я тута, тута! Спи…