«Непристойные речи» (Арсеньев) — ДО

«НЕПРИСТОЙНЫЯ РѢЧИ». (Изъ дѣлъ Преображенскаго приказа и Тайной канцеляріи, XVIII вѣка).

Обстановка, при которой производились допросы въ Преображенскомъ приказѣ и Тайной канцеляріи, способъ доискиваться истины и юридическія понятія того времени уже достаточно извѣстны всякому, слѣдящему за историческою литературою, а потому повторять все это оказывается лишнимъ. Въ 1881 году въ «Историческомъ Вѣстникѣ» былъ напечатанъ рядъ нашихъ очерковъ изъ подобнаго рода дѣлъ и тамъ же былъ помѣщенъ краткій обзоръ возникновенія и конца двухъ названныхъ сыскныхъ учрежденій.

Въ бурную эпоху второй и третьей четверти XVIII столѣтія, когда безпрерывно созрѣвали заговоры о сверженіи съ престоловъ, и подбирались партіи отчаянныхъ людей для пособничества въ разныхъ переворотахъ, правительство ревниво, хотя не всегда зорко, слѣдило за малѣйшимъ слухомъ въ народѣ, за всякимъ словомъ, гдѣ упоминалась царствующая особа или близкія къ ней лица. Наполняя тюрьмы вольноязычными людьми и допрашивая ихъ на дыбѣ, правительство главнымъ образомъ добивалось узнать: съ кѣмъ обвиняемый говорилъ? кто его научилъ? нѣтъ ли ему въ тѣхъ злодѣйскихъ словахъ единомышленниковъ? не собиралъ ли партіи? и такъ далѣе. Въ протоколахъ допросовъ эти фразы сдѣлались стереотипными.

Для русскаго народа, привыкшаго къ вѣковой незыблемости царской власти, частыя смѣны царствующаго лица, появленіе на престолѣ женщинъ-иностранокъ — были удивительною вещью, неслыханнымъ безпорядкомъ, и общественное негодованіе выражалось въ «вольныхъ разговорахъ», «непристойныхъ, воровскихъ рѣчахъ», за которыя приходилось жестоко расплачиваться въ Тайной канцеляріи.

Предлагаемые нынѣ читателямъ «Историческаго Вѣстника» разсказы заимствованы нами изъ подлинныхъ дѣлъ, при чемъ мы только группировали факты, придерживаясь почти буквально допросныхъ рѣчей.

I.

Мишка-серебряникъ, хулитель Никона.

(1701 г.).

Въ маѣ мѣсяцѣ 1701 года, въ митрополичій разрядъ Иверскаго монастыря пришелъ старецъ Іоасафъ и донесъ словесно:

— Тому нынѣ третій годъ разговаривалъ я съ нашимъ монастырскимъ серебряникомъ Мишкой у себя въ кельѣ, и онъ явился въ весьма супротивныхъ и вымышленныхъ словахъ.

— Какихъ же?

— Между прочими разговорами сказалъ я ему, что меня постригалъ самъ святѣйшій патріархъ Никонъ, а оный Мишка, лаяся на пресвятую церковь, сказалъ, что де Никонъ-патріархъ былъ еретикъ!.. Онъ книги божественныя еретически переправилъ, и теперь у васъ, въ Иверскомъ монастырѣ, и по всей землѣ по тѣмъ еретическимъ книгамъ служатъ. И отъ того учинились «капитоны», а которые хотятъ себѣ вѣчнаго спасенія, тѣ сожигаютъ себя сами.

— На кого шлешься ты, Іоасафъ, въ этомъ разговорѣ?

— Шлюсь на ученика моего, Ивашку Андреева, онъ слышалъ это.

— А еще какія супротивныя рѣчи говорилъ Мишка?

— Говорилъ еще въ другое время касательное до превысокой персоны царской.

Дѣло стало принимать серьезный оборотъ и уже выходило изъ юрисдикціи митрополичьяго разряда. Допросчики навострили уши и выслали всѣхъ постороннихъ.

— Какія же такія слова о царской персонѣ?

— А говорилъ Мишка о взятіи Азова и черкасахъ — я говорю ему единожды: «Великому государю поручилъ Богъ взять городъ Азовъ». — Не онъ, великій государь, Азовъ взялъ, — отвѣчалъ Мишка, — взялъ де Азовъ донской казакъ, и если бы де не донскіе казаки, то и вся бы свято-русская земля погибла!..

— А послухъ этому разговору у тебя есть?

— Послухъ у меня есть: нашъ монастырскій кузнецъ Тимошка Осиповъ.

— Ну, такъ мы васъ всѣхъ и отправимъ въ Москву, въ Преображенскій приказъ — тамъ васъ разберутъ! — отвѣтили Іоасафу въ митрополичьемъ приказѣ и велѣли, сковавъ, посадитъ его за караулъ, а за Мишкой-серебряникомъ и свидѣтелями послать тотчасъ же команду въ Иверскій монастырь.

Не ожидалъ такого оборота старецъ Іоасафъ, донесшій на Мишку изъ мести: онъ думалъ, что погубить только его, а самъ останется цѣлъ, да еще, пожалуй, награду получить. Однако обстановка допросовъ въ застѣнкахъ Преображенскаго приказа, передъ неумолимымъ княземъ Ромодановскимъ, была достаточно извѣстна всѣмъ въ то время, да и родившаяся въ томъ же приказѣ пословица «доносчику — первый кнутъ», могла испугать мстительнаго монаха. Загрустилъ старецъ въ ожиданіи отправки въ Москву и даже занемогъ отъ страха, а когда наконецъ ихъ всѣхъ за крѣпкимъ карауломъ повезли въ Москву, то Іоасафъ въ дорогѣ окончательно разнемогся и въ селѣ Выдропускѣ умеръ, не доѣхавъ до Москвы.

Въ Преображенскомъ приказѣ на первомъ допросѣ Мишка-серебряникъ показалъ о себѣ:

— Про Никона-патріарха говорилъ я спьяна и еретикомъ его не называлъ, а говорилъ только, что при немъ вышли новоисправленныя книги, и тѣхъ книгъ капитоны не взлюбили и жгутся сами. А клеплетъ тѣми словами на меня Іоасафъ со злобы, потому какъ разъ онъ хотѣлъ мою жену обезчестить, а я его за это билъ полѣномъ.

— На мертваго-то все сказать можно! — отвѣтили ему въ приказѣ.

— Шлюсь въ этомъ на его же послуха Ивашку Андреева — онъ видѣлъ!

— А касательно взятія Азова какъ ты говорилъ?

— Я говорилъ Іоасафу: въ первомъ де походѣ Азова не взяли потому, знатно силы было мало, а какъ пошла вдругорядь побольше государева сила, да къ тому донскіе казаки да черкасы, — и великому государю Азовъ Богъ поручилъ.

Стали допрашивать свидѣтелей.

Ивашка Андреевъ, ученикъ покойнаго Іоасафа, сказалъ:

— Разговаривалъ Мишка съ Іоасафомъ пьяный и говорилъ: «я де слышалъ, что Никонъ-патріархъ будто еретикъ былъ, и будто де по его еретическимъ книгамъ и служатъ, да и капитоны де отъ него (Никона) жгутся».

Ромодановскій задалъ Ивашкѣ-чернецу щекотливый вопросъ объ оговорѣ Мишкой Іоасафа на покушеніе касательно жены Мишки. Ивашка отвѣтилъ откровенно:

— Одинъ разъ мы съ Іоасафомъ ночевали (у Мишки?), и въ ночь учинился крикъ и брань. Мишка бранилъ Іоасафа: «для чего де ты въ потемкахъ по избѣ бродишь?» А Іоасафъ бранилъ того Мишку, и Мишка Іоасафа выбилъ изъ избы вонъ!..

Кузнецъ Тимошка Осиповъ далъ такое показаніе:

— Пришелъ я въ келью къ Іоасафу, тутъ былъ и Мишка, — знатно они раньше разговаривали, — и Іоасафъ мнѣ сказалъ:

— Смотри, Тимошка! мужикъ-то, б—въ сынъ, какую небылицу творитъ: будто Азовъ взялъ не великій государь!.. Будто взяли Авовъ донскіе казаки да черкасы, и если бы де не донскіе казаки да черкасы, то и вся бы де святорусская земля пропала!..

Мишка отвѣчалъ Іоасафу:

— Небылицу ты баешь!.. Здѣсь не государева палата, а келья!..

Пошли новые допросы, очныя ставки; дѣло не обошлось, конечно, безъ плетей и дыбы; доносъ Іоасафа оправдался, и хотя утверждено было, что Іоасафъ донесъ на Мишку со злобы за неудачное ночное похожденіе и супружеское вмѣшательство съ полѣномъ, однако и вольныя рѣчи Мишки открылись ясно.

Августа 11-го того же года Ромодановскій рѣшилъ это дѣло на основаніи 10-й главы, 31-й статьи Уложенія: «учинить Мишкѣ жестокое наказаніе, бить на козлѣ кнутомъ нещадно, дабы, на него смотря, впредь инымъ неповадно было такихъ непристойныхъ словъ говорить», а послѣ наказанія отправить опять въ Иверскій монастырь.

II.

Протестующій подводчикъ.

(1701 г.).

Настоящее дѣло характерно въ томъ отношеніи, что съ большою осязательностью даетъ намъ понятіе о страхѣ передъ государевымъ «словомъ и дѣломъ», передъ опасеніемъ попасть въ когти Преображенскаго приказа за «недонесеніе» о какихъ либо непристойныхъ рѣчахъ про особу государя. Тутъ помѣщикъ, не желая ввязаться въ скверную исторію, самъ добровольно лишается взрослаго работника съ женою и дѣтьми.

Дѣло произошло такъ.

Въ Вологодской губерніи и уѣздѣ, у помѣщика Василья Хвостова, на пустоши Орѣховой собрались крестьяне для работы, сѣять ячмень.

На пустошь къ работавшимъ крестьянамъ пришелъ брать помѣщика, Ѳедоръ Васильевъ Хвостовъ, и объявилъ:

— Слушайте-ка, ребята! Пришелъ изъ Москвы указъ государевъ: велѣно собрать съ шести дворовъ подводу, и чтобы было это сдѣлано безъ мотчанія, — подводы нужны скоро!

Мужики остолбенѣли отъ такой вѣсти, — такъ она была некстати, а тутъ сейчасъ пошелъ сильный дождь, и мужики пошли переждать его на барскій дворъ подъ навѣсъ.

Пока шли, вѣсть о подводахъ успѣла облетѣть всѣхъ, и на барской усадьбѣ поднялся между крестьянами ропотъ, начали тужить.

— Вона какая, робята, бѣда-то!.. Ну! ну!

— Да ужъ бѣда!.. Хуже рѣдко и бываетъ!

— Чтожъ теперь намъ дѣлать?.. Годы-то тугіе, — хлѣбу былъ недородъ, въ оброкахъ да податяхъ не справились, а тутъ съ шести дворовъ подводу!..

— Подвода-то, вонъ, нонѣ на 16 рублевъ ходить… Давно ли сами нанимали!..

— Эфто, значить, по два съ полтиной со двора…

— Ложись, братцы, да умирай!.. Гдѣ экую прорву денегъ найтить?..

— Развѣ хлѣбъ, что въ землѣ, продать?.. Тогда сами съ голоду помремъ!..

— Эка наша бѣда горькая!.. Крутъ царь — ему сейчасъ подай!.. Кабы зналъ онъ нашу нищету…

— Замѣсто отца родного былъ бы тотъ человѣкъ, кто бы побилъ челомъ передъ великимъ государемъ за насъ… Авось бы тогда эти подводы онъ и не изволилъ съ насъ брать!..

Въ числѣ горевавшихъ крестьянъ были и такіе, которые возмущались и выходили изъ себя за такое распоряженіе.

Больше всѣхъ кричалъ и ругался крестьянинъ Савка Васильевъ и въ своихъ бранныхъ рѣчахъ зашелъ такъ далеко, что привелъ въ ужасъ всѣхъ собравшихся.

— Что онъ, великій государь!.. — кричалъ Савка, — хорошо ему, что одинъ онъ только и великъ, — всѣми командуетъ! А кабы кто больше его, государя, нашелся, такъ тотъ бы его за такіе указы повѣсилъ!..

У мужиковъ даже слово въ горлѣ застряло, когда они услышали такія безумныя рѣчи Савки. Нѣсколько минутъ никто опомниться не могъ, и всѣ молчали, а потомъ набросились всѣ на Савку съ упреками за такія неистовыя слова.

— Да ты знаешь ли, чортовъ ты кумъ, что ты всѣхъ насъ этими словами подъ кнутъ ведешь!.. Вѣдь тебѣ головы не сносить за это!..

Савка и самъ увидѣлъ, что увлекся черезчуръ, смутился и передъ общимъ напоромъ оробѣлъ.

— Я что-жъ!.. Я ничего… Православные! да нешто я!..

Подошедшій къ шумѣвшимъ крестьянамъ помѣщики, когда узналъ, въ чемъ дѣло, — даже поблѣднѣлъ отъ страха.

— Неужто такъ и сказалъ?..

— Такъ и ляпнулъ при всѣхъ!.. Съ большого ума!

— Ну, пропала Савкина голова!.. Дѣло не шуточное! Надо Савку сковать да въ Москву, въ Преображенскіе приказъ отослать… Ребята! Вяжите Савку!

Скрутили Савкѣ руки назадъ, а онъ въ смертномъ страхѣ повалился помѣщику въ ноги и зарыдалъ.

— Василій Васильичъ! Отецъ-кормилецъ! Желанный мой! Не губи!.. Съ дуру я!.. съ худой головы сбрехнулъ, вотъ те крестъ!.. Никогда не буду!.. Только не губи мою голову, жену, дѣтой сиротами по свѣту не пусти!..

И билъ Савка головой въ землю передъ помѣщикомъ, такъ что даже мужиковъ въ слезы вогналъ; стали просить и мужики помѣщика за Савку.

— Мы помолчимъ, Василій Васильичъ, — никто не узнаетъ…

— Не могу, ребята, ей-Богу, не могу!.. Мнѣ и самому хорошаго мужика терять жаль… Вижу, что сдуру, да сдѣлать ничего нельзя… Ну, вы помолчите… а другіе-то узнаютъ?.. Нешто они молчать будутъ?.. Сказано-то при многихъ — не утаишь!.. Который добрый человѣкъ — промолчитъ… А ну, какъ кто поссорится или подерется съ Савкой?.. Или на меня кто злобу возымѣетъ?.. Сейчасъ и донесутъ «слово и дѣло»… А тогда, ребята, всѣмъ намъ не сдобровать!.. Всѣхъ кнутомъ выдерутъ да сошлютъ, — скажутъ: «зачѣмъ де не доносили!»… Видите, ребята, что никакъ нельзя!.. Не отослать его, — такъ всѣмъ подъ вѣчнымъ страхомъ ходить, всякому буяну да проходимцу угождать, каждой солдатской команды бояться!.. А потомъ все-таки не сдобровать, потому что «хорошее на печкѣ лежитъ, а худое по дорожкѣ бѣжитъ»!.. Добѣжитъ, до кого не слѣдуетъ!..

Понурились мужики и сознались, что иначе никакъ нельзя, и значитъ пропадать Савкиной головѣ изъ-за его глупости да дерзости.

— Слышь, брата, Савка!.. Василій-то Васильичъ вѣрно говоритъ… Никакъ нельзя! надо отослать…

Савка вылъ и метался по землѣ, какъ сумасшедшій; подошедшія бабы изъ дворни подняли вой; мужики стояли понурые.

— Братцы! Крещеные! Міръ честной! обратился Савка на колѣняхъ къ мужикамъ, — коли мнѣ пропадать, не покиньте, по крайности, жену съ малолѣтками!.. Земно вамъ кланяюсь и прошу!

— Что ты, Савка! Экъ ты надумалъ!.. Да нешто мы бросимъ? Будь покоенъ! Тягло твое возьмемъ и бабу убережемъ, а тамъ никто, какъ Богъ!.. Можетъ, только попарятъ, да и домой отпустятъ… Молись Богу, авось помилуетъ…

Взвыла баба, какъ узнала, что съ Савкой стряслось, что его домой не отпустятъ, а повезутъ прямо въ Москву, побѣжала на барскій дворъ и давай причитать, какъ по покойникѣ.

Однако ничего не подѣлаешь! Повезли Савку въ Преображенскій приказъ, а тамъ сейчасъ пытать: съ какого умысла, да не имѣлъ ли съ кѣмъ согласія, да кто тебя научилъ?.. и такъ далѣе.

Савка былъ пытанъ на дыбѣ два раза, въ 30 и въ 26 ударовъ кнута, а когда ничего новаго не добились, то князь Ѳ. Ю. Ромодановскій 15-го іюля того же года рѣшилъ дѣло: «Савкѣ Васильеву за его воровство и непристойныя слова учинить наказаніе: бивъ кнутомъ и урѣвавъ языкъ, сослать въ ссылку въ Сибирь на пашню съ женою и съ дѣтьми на вѣчное житье».

III.

Солдатъ — ненавистникъ мужиковъ.

(1782 г.).

Настоящее дѣло производилось уже въ царствованіе Анны Іоанновны и довольно ярко рисуетъ нравы давно отжившихъ людей. Въ этомъ дѣлѣ мы видимъ случайное указаніе, какъ были деморализованы въ описываемую эпоху солдаты и вообще все военное сословіе. И были дѣйствительныя причины для того, чтобы солдаты считали себя какими-то особенными, привилегированными. Къ помощи ихъ прибѣгали сильные міра для достиженія своихъ политическихъ цѣлей, совершенія переворотовъ, — для этого заискивали у солдатъ, добивались ихъ расположенія деньгами, послабленіями въ дисциплинѣ и другими деморализующими средствами. Солдаты сознавали въ себѣ силу, воображали себя выше и важнѣе всѣхъ сословій и потому всякую милость, награду и похвалу, отданную не солдатамъ, считали похищенною у нихъ, будто сдѣлали это имъ въ оскорбленіе, — и возмущались.

Солдатъ Иванъ Сѣдовъ, который будетъ фигурировать въ этомъ дѣлѣ, видимо, служить выразителемъ не своихъ личныхъ мнѣній, а большинства солдатъ; онъ только переступилъ границы и потому попалъ въ бѣду, — безъ этого съ нимъ бы согласились всѣ, какъ со старымъ бывалымъ солдатомъ.

Въ Кронштадтѣ, въ казармѣ Новгородскаго полка, расположеннаго въ этомъ городѣ, валялись по нарамъ безо всякаго дѣла солдаты и разговаривали о томъ, о семъ. Кто тачалъ сапоги, кто чистилъ амуницію, кто курилъ трубку.

Въ казарму вошелъ ихъ капралъ, седьмой роты, Яковъ Пасынковъ, и объявилъ:

— Ребята, слушай полковой приказъ! Чтобы быть къ разводу и къ караулу въ готовности всѣмъ, по первому барабану, чтобъ всѣмъ быть готовымъ! Чисть амуницію и оружіе, натирай ремни!..

— Опять!.. Чтобъ ихъ разорвало!.. — послышались голоса.

— Отдохнуть не дадутъ!.. Тутъ съ тѣла спадешь!

— Завязался у насъ этотъ капитанъ, чтобъ ему…

— Худо намъ, братцы, безъ нашего маіора Шишкина! Послали его въ Петергофъ дороги мостить, а у насъ остался командовать вмѣсто него Ларіоновъ — капитанъ… Не чета тому! Тотъ былъ добрый, солдатъ берегъ: у него спи, сколько хочешь, а этотъ просто замучилъ!.. То смотръ, то разводы, то ученье да караулы, а то на работу погонитъ!.. Коли къ намъ Шишкинъ долго изъ Петергофа не вернется, тогда замучитъ насъ Ларіоновъ въ конецъ…

— Вотъ, кабы государыня императрица къ намъ въ Кронштадтъ пожаловала, — авось бы намъ отъ работы стало полегче.

— За-то отъ смотровъ потруднѣе.

— Смотровъ и теперь довольно у Ларіонова.

— Нынче у насъ императрица Анна Ивановна добрая, — заговорилъ капралъ Пасынковъ. — Перевели къ намъ недавно изъ Ладожскаго полка солдата Кирилу Семенова, — такъ онъ мнѣ разсказывалъ, что какъ-то имъ случилось, солдатамъ Ладожскаго полка, быть по лѣту на работѣ близъ императорскаго дворца. Окна были открыты, и у одного окна стояла императрица Анна Ивановна и на улицу смотрѣла. Кирила Семеновъ это самъ видѣлъ и слышалъ…

Солдаты при этомъ разсказѣ столпились около капрала, чтобы послушать что-то очень интересное.

— Идетъ только при этомъ случаѣ близко мимо дворца мужикъ, видитъ у окна государыню — зналъ ли, не зналъ ли, что стояла императрица, — поклонился, проходя, и шляпу снялъ.

Государыня милостиво на него посмотрѣла и остановила:

— Что де ты, мужичекъ, за человѣкъ? — спросила всемилостивѣйшая.

— Я де посадскій человѣкъ, — отвѣтилъ мужикъ.

— Это она съ мужикомъ заговорила, а съ солдатами, что тутъ были, не завела разговора?.. Ну, чудеса! — удивился одинъ изъ слушателей.

— Надо быть, не заговорила… Такая ея воля царская, — отвѣчалъ капралъ Пасынковъ и продолжалъ свой разсказъ:

— Что-жъ это ты, посадскій мужичекъ, — снова говоритъ императрица, — какъ смѣшно одѣтъ?

— Что смѣшного? — спрашиваетъ мужикъ.

— Мужикъ и есть! — снова послышалось изъ толпы солдатъ, — какъ онъ съ ея величествомъ разговариваетъ!.. Чистый вахлакъ! солдатъ бы вѣжливѣе отвѣтилъ: «такъ точно молъ, ваше величество!»…

— А какъ же не смѣшно: шляпа у тебя худая, а кафтанъ хорошій, — продолжаетъ императрица.

— Не собрался еще, — говоритъ мужикъ, — на шляпу-то, все съ деньгами не собьюсь…

— Какой ты, мужичекъ, бѣдный… На тебѣ на шляпу, да и ступай съ Богомъ!

При этомъ императрица вынула изъ кармашка два рублевика и дала мужику. Тотъ поклонился и пошелъ дальше. Вотъ сколь милостива наша государыня!..

— Да, милостива! — началъ одинъ Изъ слушателей, солдатъ Иванъ Сѣдовъ, — милостива, только не знаетъ, на кого свою милость изливаетъ!.. На-ка! мужику сѣрому даетъ деньги, а солдатамъ не дала!.. Развѣ это порядокъ? Развѣ можно мужика передъ солдатомъ уважить?.. Она бы лучше эдакія деньги солдатамъ отдала!.. Эка милостивая!.. Я бы ее за эдакую милость камнемъ сверху убилъ бы!..

— Что ты, подлецъ, говоришь! — вскинулся на него капралъ, — я сейчасъ донесу командиру за такія твои слова!..

— Какія мои слова?.. Что я сказалъ?

— А! не отвертывайся, — всѣ слышали! Этого скрыть нельзя!.. Не распускалъ бы лучше горла-то!..

Капралъ Пасынковъ тотчасъ же донесъ командиру полковнику Ртищеву, тотъ отписалъ генералъ-лейтенанту, ландграфу Гессенъ-Гомбургскому, а этотъ послѣдній распорядился послать въ Кронштадтъ Семеновскаго полка сержанта Ивана Бѣляева, чтобы взять изъ Новгородскаго полка Сѣдова, Пасынкова и свидѣтелей гренадера Тимоѳея Иванова и мушкатеровъ Малоглазова и Шарова. Сѣдова велѣно было сковать кандалами по рукамъ и по ногамъ и во время переѣзда черезъ взморье на буерѣ въ Петербургъ имѣть за нимъ строгій надворъ, чтобъ онъ чего нибудь надъ собою не учинилъ. Іюня 5-го 1732 года, всѣ вышеназванные солдаты были уже въ Тайной канцеляріи передъ генераломъ Андреемъ Ивановичемъ Ушаковымъ.

Допросили доносчика Пасынкова, — онъ повторилъ все сказанное; Иванъ Сѣдовъ показалъ о себѣ слѣдующее:

«Прежде онъ былъ крестьянинъ вотчины Петра Борисовича Черкасскаго, Галицкаго уѣзда, села Палкина. И тому нынѣ десятый годъ отданъ онъ въ рекруты и отосланъ въ Архангелогородскую губернію, а оттуда съ прочими рекрутами отосланъ въ С.-Петербургъ и опредѣленъ въ Новгородскій пѣхотный полкъ.

«1-го іюня говорилъ непристойныя слова простотою своею, понеже во время разговоровъ солдатъ мыслію своею завидовалъ онъ, Сѣдовъ, что изволила ея величество, кромѣ солдатъ, жаловать деньгами мужиковъ… А умыслу и злобы на ея императорское величество, какъ напредъ сего, такъ и нынѣ, онъ, Сѣдовъ, не имѣетъ и согласія о вышеописанномъ ни съ кѣмъ не имѣлъ и напредь сего ни съ кѣмъ не говорилъ. Самъ онъ, Сѣдовъ, близъ дворца никогда не работалъ и отъ роду своего ея императорское величество видѣлъ онъ однажды, какъ изволила въ нынѣшнемъ году шествіе имѣть изъ Москвы въ С.-Петербургъ, и онъ, Сѣдовъ, въ Петербуріѣ для встрѣчи былъ при полку въ строю. Грамотѣ не умѣетъ».

Всѣ свидѣтели солдаты показали точно съ Пасынковымъ, самъ Сѣдовъ не отрекался отъ своихъ словъ, но этого было мало для Тайной канцеляріи. Подозрѣвая вездѣ «умыслъ», «согласіе», «партію», не вѣря никакой «простотѣ», Тайная канцелярія приступила къ пыткамъ и подвергла Сѣдова двумъ вискамъ съ кнутомъ въ 16 и 11 ударовъ.

Новаго не выяснилось ничего, и 10 іюня генералъ Ушаковъ рѣшилъ дѣло: «Сѣдова за непристойныя передъ солдатами слова казнить смертію, но представить приговоръ на благоусмотрѣніе императрицы. Капитану Пасынкову и солдатамъ за правый доносъ выдать награду: первому 10 рублей, вторымъ по 6 рублей».

Касательно Сѣдова императрица рѣшила: вмѣсто казни сослать его въ Охотскъ.

IV.

Монахъ, недовольный женскимъ правленіемъ.

(1746 г.).

Императрица Елисавета Петровна была четвертою женщиною на русскомъ престолѣ, и такой порядокъ былъ совершенно дикъ для русскаго міровоззрѣнія, привыкшаго къ низменному, воспитанному «домостроемъ», взгляду на женщину. Владыкою надъ мужчинами русскіе никакъ не могли вообразить женщину, тѣмъ болѣе не считали женщину способною къ многотрудному и многодумному дѣлу управленія государствомъ. Царь, по живымъ еще воспоминаніямъ народа о царяхъ московскихъ и о крутомъ Петрѣ, представлялъ высшій разумъ въ государствѣ, руководившій умнѣйшими головами — царскою думой, приданною ему только въ помощь, а не въ руководство, представлялъ попечительнаго отца, обладающаго широкимъ и всеобъемлющимъ взглядомъ, — и вдругъ баба занимаетъ его священный престолъ, властвуетъ надъ мужчинами!.. Это было дико для русскаго понятія, просто непереваримо.

«Страха ради іудейска» народъ покорился такому порядку вещей, но общественная мысль не покорялась, «супротивные толки» и осужденія слышались всюду, составляли тему разговоровъ, а потомъ часто и поводъ къ разбирательству въ тайныхъ конторахъ и Тайной канцеляріи.

Русскому человѣку претило еще и господство нѣмцевъ, приглашенныхъ въ Россію съ разумною цѣлью Петромъ Великимъ, но возобладавшихъ при его не столь дальновидныхъ преемникахъ.

Эти двѣ темы — о бабьемъ правленіи и о нѣмцахъ — пришли въ голову пьяному монаху, и онъ, распространившись о нихъ, попалъ въ бѣду.

Іеромонахъ Ярославскаго Толгскаго монастыря Александръ сидѣлъ въ октябрѣ 1745 года подъ карауломъ въ Московской консисторіи, отосланный архимандритомъ Іоанникіемъ изъ монастыря подъ судъ за кражу.

Злость разбирала іеромонаха на архимандрита и другихъ монаховъ, которые отослали его въ судъ, и хотѣлось Александру имъ «насолить».

Наконецъ, — самъ ли онъ догадался, или, что вѣрнѣе, научили его сидѣвшіе подъ карауломъ, — средство для мести было найдено по тому времени превосходное, вѣрно бьющее въ цѣль, могущее впутать сколько угодно личныхъ враговъ въ кашу.

25 октября, іеромонахъ Александръ объявилъ за собою «государево слово и дѣло» по первому пункту, т.-е. касающееся особы царствующей.

Александра безъ допроса отправили въ московскую Тайную контору, учрежденіе, подчиненное Петербургской Тайной канцеляріи.

Тамъ онъ объяснилъ, въ чемъ заключается его дѣло: онъ вспомнилъ разговоръ, происходившій полгода тому назадъ въ монастырской кельѣ между монахами.

Въ маѣ мѣсяцѣ, спустя дней пять послѣ Николина дня, онъ, доносчикъ Александръ, и живущіе съ нимъ въ одной кельѣ «головщикъ» (запѣвало, регентъ въ пѣвческомъ хорѣ), монахъ Савватій, «бѣлой попъ» (не монахъ, въ отличіе отъ «чернаго» попа, монаха) Ѳедоръ Петровъ и іеродіаконъ Игнатій легли спать. Монахи, какъ видно, сильно выпили; одинъ изъ нихъ, «головщикъ» Савватій, сперва началъ, лежа, пѣть духовные стихи, а когда это надоѣло, перешелъ къ мірскимъ пѣснямъ. Напѣвшись и потѣшивъ слушателей пѣснями, Савватій завелъ разговоры на политическія темы. Темы эти въ то время до добра не доводили, ибо легко было провраться. Проврался и Савватій:

— Бабьи города не стоять николи!.. А вѣдь нынѣ государство баба держитъ!.. Баба не какъ человѣкъ!..

Тутъ Савватій приправилъ свое разсужденіе крѣпкимъ словомъ и продолжалъ:

— Приняла она къ себѣ невѣрныхъ: наслѣдникъ у нея Петръ (III) Ѳедоровичъ, сынъ герцога Голштинскаго и Анны Петровны, невѣрный, да и наслѣдница (Екатерина (II), дочь герцога Ангальтъ-Цербстскаго), такая же невѣрная!.. Не могла она здѣсь въ Россіи людей выбрать!..

Выбранившись еще разъ, Савватій заснулъ; другіе монахи, видя, что Савватій несетъ опасную чепуху, благоразумно промолчали на это и тоже заснули, — и дѣло это такъ бы и кануло въ вѣчность, если бы черезъ полгода Савватій не поссорился съ іеромонахомъ Александромъ. Тотъ вспомнилъ этотъ пьяный бредъ и изъ мести донесъ въ тайную контору. Заканчивая свой доносъ, Александръ ехидно прибавилъ нѣсколько словъ для погубленія ненавидимаго имъ архимандрита Іоанникія.

— Объ этихъ неистовыхъ рѣчахъ Савватія я тогда же докладывалъ архимандриту Іоанникію, однако онъ оставилъ это дѣло втуне и Савватія простилъ.

Тотчасъ же послали за всѣми оговоренными въ Ярославскій Толгскій монастырь и привезли всѣхъ, купно съ архимандритомъ, къ допросу.

Свидѣтели подтвердили доносъ Александра, только архимандритъ заперся въ томъ, что ему было донесено о буйныхъ рѣчахъ Савватія.

— Ничего мнѣ Александръ не говорилъ, клянусь Богомъ, а оговариваетъ меня доносчикъ знатно потому, что сердитъ на меня за то, что я отослалъ его въ консисторскій судъ за кражу.

Архимандриту дали очную ставку съ доносчикомъ, и Александръ повинился передъ всѣми, что солгалъ на Іоанникія.

Добившись главнаго, тайная контора снеслась съ Тайною канцеляріей и получила разрѣшеніе: Савватія, по обнаженіи священническаго и монашескаго сана, пытать и спросить накрѣпко: «съ какого подлинно умыслу вышеобъявленныя, важныя, злодѣйственныя слова онъ произносилъ, и не слыхалъ ли онъ тѣхъ непристойныхъ словъ отъ другихъ кого, и не разглашалъ ли онъ ихъ другимъ кому, и въ какомъ именно намѣреніи?»

На пыткѣ Савватій, теперь уже Сергій, повинился и могъ сказатъ только, что говорилъ безъ умыслу, отъ безмѣрнаго пьянства.

Тайная контора отослала экстрактъ изъ дѣла въ Тайную канцелярію и просила окончательнаго рѣшенія, держа пока всѣхъ подъ арестомъ.

Рѣшенія Тайной канцеляріи пришлось ждать три мѣсяца: оно пришло 13 января 1746 года и не обрадовало доносчика и свидѣтелей. Имъ за недонесеніе о семъ въ свое время велѣно учинить наказаніе, бить плетьми и отослать обратно въ монастырь, а для дерзкаго разстриженнаго іеромонаха Сергѣя приговоръ былъ покруче:

«Дабы Сергѣй впредь отъ такихъ важныхъ продерзостей имѣлъ воздержаніе, сверхъ бывшаго ему розыска (т.-е. пытокъ), учинить жестокое наказаніе, бить кнутомъ нещадно и сослать его въ Оренбургъ въ работу вѣчно».

V.

Безпокойный поручикъ.

(1746—1768 гг.).

Поручикъ Ростовскаго пѣхотнаго полка, Аѳанасій Кучинъ, главное лицо настоящаго дѣла въ Тайной канцеляріи, — типъ чрезвычайно любопытный, продуктъ своего времени. Набожный и суевѣрный, замкнутый, повидимому, въ себѣ и безпокойный, вѣчно заводящій ссоры и сутяжничества, онъ, благодаря этимъ несчастнымъ качествамъ своей натуры, разъ попавъ въ Тайную канцелярію, окончательно испортилъ себѣ жизнь.

Дѣло это интересно обиліемъ мелкихъ частностей, которыя могутъ пригодиться занимающимся бытовою исторіею прежняго времени.

Дѣло началъ собственно не Кучинъ, а другой поручикъ Архангелогородскаго полка, Иванъ Вельяминовъ-Зерновъ, и при обстоятельствахъ, характеризующихъ слабость тогдашней военной дисциплины.

Оба эти поручика сидѣли съ марта мѣсяца 1746 года подъ арестомъ при полковой канцеляріи Рязанскаго пѣхотнаго полка по приговорамъ кригсрехта: Вельяминовъ-Зерновъ — по представленію Архангелогородскаго полка секундъ-маіора Якова Ламздорфа, за безпрестанное его, Зернова, пьянство, а Кучинъ — за много различныхъ дѣлъ: поношеніе чести лейбъ-кампанскаго сержанта Михаила Осипова, за насильное отнятіе отъ мастера заказаннаго серебрянаго креста и чеканныхъ евангелистовъ на Евангеліе, за самовольную отлучку отъ команды и другія преступленія.

Сидя вмѣстѣ, поручики почему-то между собою не поладили и враждовали. Вражда ихъ выразилась въ слѣдующемъ.

4-го апрѣля 1746 года, Вельяминовъ-Зерновъ вмѣстѣ съ сержантами Рязанскаго полка Васильемъ Пахомовымъ и Иваномъ Вѣяннымъ за карауломъ одного солдата былъ кѣмъ-то отпущенъ изъ-подъ ареста послѣ вечеренъ въ гости къ сержанту же того полка Ѳедору Фустову.

По дорогѣ Зерновъ, сильно, какъ онъ увѣряетъ впослѣдствіи, пьяный, началъ говорить шедшему рядомъ съ нимъ Пахомову:

— Возьми меня обѣдать къ себѣ. Я все съ Кучинымъ обѣдалъ, а теперь не хочу… Буду просить полковника фонъ-Трендена, чтобы разсадилъ насъ съ Кучинымъ порознь… Давай вмѣстѣ обѣдать!

— Тебѣ съ Кучинымъ пристойнѣе обѣдать, — отвѣчалъ Пахомовъ, — вы оба оберъ-офицеры, онъ тебѣ настоящая компанія.

— А ну его!… «Онъ состоянія недобраго», сумасшедшій, что ли! Онъ вонъ весь генералитетъ поносить, да не токмо, что генералитетъ, а и про самое государыню говорить, будто она гвардіи съ маіоромъ Шубинымъ жила…

Пахомовъ ничего не отвѣтилъ на это, а намоталъ на усъ.

Побывъ у Фустова съ четверть часа, всѣ воротились въ полковую канцелярію, за исключеніемъ Пахомова, который отправился прямо къ командиру фонъ-Трендену, чтобы объявить на Зернова «слово и дѣло».

По дорогѣ къ полковнику Пахомовъ встрѣтилъ солдата Песошнаго, который прежде служилъ въ Семеновскомъ полку, а потомъ, за корчемство битый батогами, былъ переведенъ въ Рязанскій полкъ, и спросилъ его:

— Слыхалъ ты что нибудь про маіора Шубина?

— Слыхалъ: онъ служилъ въ Семеновскомъ полку и вышелъ въ отставку генераломъ.

Пахомовъ ничего больше не спросилъ у Песошнаго и, явившись къ фонъ-Трендену, донесъ ему обо всемъ.

На другой день полковникъ отправилъ всѣхъ оговоренныхъ: Кучина, Зернова, Бѣлина, Песошнаго и доносчика Пахомова, къ бригадиру графу Григорью Чернышеву, а этотъ послѣдній — въ Тайную канцелярію, къ А. И. Ушакову.

Приведенныхъ тотчасъ же обыскали, причемъ у Кучина нашли рукописную апокрифическую тетрадку «Сонъ Пресвятой Богородицы» и «Сказаніе о двѣнадцати пятницахъ», переписанную его собственною рукою, каковую тетрадку тотчасъ же отъ него и отобрали.

Первый допросъ былъ сдѣланъ доносчику Пахомову, разсказавшему все вышеписанное; второй допросъ былъ Вельяминову-Зернову.

О себѣ онъ показалъ, что происходитъ изъ дворянъ, испомѣщенъ въ Бѣлевскомъ уѣздѣ (Тульской губ.), въ службѣ съ 1732 года, началъ ее солдатомъ и, прошедъ всѣ чины, съ 1742 г. поручикомъ. Въ говоренныхъ имъ про Кучина словахъ онъ сознался, только объяснилъ, что говорилъ все "съ простоты своей, вымысля, отъ себя, въ безмѣрномъ своемъ пьянствѣ, а отъ Кучина и ни отъ кого таковыхъ непристойныхъ словъ никогда, нигдѣ, ни въ какихъ разговорахъ не слыхивалъ, и съ чего въ то время затѣялъ онъ о тѣхъ словахъ на Кучина Пахомову, — онъ и самъ не знаетъ!… Затѣмъ пошли обычныя увѣренія о неимѣніи ни съ кѣмъ согласія, злобы на императрицу и т. д.

О поношеніи Кучинымъ генералитета Зерновъ не отрекся и объяснилъ:

— Какъ приходилось мнѣ сидѣть съ Кучинымъ подъ арестомъ, и онъ, ходя по свѣтлицѣ, съ сердцемъ говаривалъ: «Держатъ меня подъ арестомъ напрасно, и военная коллегія дѣлаетъ самовольно указы, противно регуламъ и законамъ, и обираетъ взятки. Я де ихъ проберу, и тѣхъ, которые при дворѣ въ долгихъ шубахъ ходить!.. И съ тѣхъ у меня ленты сойдутъ („а какія именно — не выговорилъ“).

Зерновъ, будто бы, на это ничего не отвѣчалъ Кучину, а не доносилъ объ этомъ раньше „простотою своею“.

Позвали къ допросу Кучина: этотъ поразсказалъ о своей безпокойной жизни побольше.

Онъ изъ дворянъ, испомѣщенъ въ Ростовскомъ уѣздѣ, въ службѣ съ 1728 года въ Ростовскомъ пѣхотномъ полку, началъ службу съ солдата. Съ марта 1742 года по январь 1744 года былъ при дворѣ ея величества у смотрѣнія дѣланія алмазныхъ вещей въ командѣ камеръ-юнкера, что нынѣ камергеръ, Никиты Возжинскаго, а въ 1744 г. онъ изъ дворца уволенъ въ военную коллегію.

— Зачѣмъ у тебя находилась тетрадка о „Снѣ Пресвятой Богородицы“, переписанная твоею рукою?

— А находилась она по такому случаю: въ томъ же 1744 году, послѣ увольненія изъ дворца, посланъ я былъ въ Ригу изъ комиссаріата съ денежною казною. Въ Ригѣ поступила на меня жалоба, что я забиралъ по подорожной лошадей безъ платежа прогонныхъ денегъ (чего по слѣдствію не явилось), и былъ я арестованъ и отданъ подъ судъ. Я находился въ превеликой тоскѣ, и нападалъ на меня страхъ, и въ то время находившійся у меня въ командѣ солдатъ, нынѣ капралъ Михаилъ Матвѣевъ, показалъ мнѣ тетрадку о „Снѣ Богородицы“, прочелъ ее и велѣлъ себѣ списать таковую же (а Матвѣеву тетрадку далъ монахъ Псково-Печерскаго монастыря, имени не помнить). „Кто де эту тетрадку спишетъ самъ и будетъ ее при себѣ держать, а въ субботу и воскресенье съ вѣрою читать, — и тому никакое зло не приключится!“ {Рукопись „Сна Богородицы“ и понынѣ еще держится у суевѣровъ, какъ талисманъ противъ всякихъ бѣдъ. Въ концѣ ея между прочимъ сказано: „Кто сонъ твой спишетъ и въ дому у себя держитъ въ вѣрѣ и чистотѣ, — и тотъ человѣкъ избавленъ вѣчныя муки, огня геенскаго и осьми дочерей Иродовыхъ (лихорадокъ), и отъ человѣкъ лукавыхъ никакое зло не пристанетъ, и защититъ того Царица Небесная своимъ святымъ покровомъ нынѣ и присно и во вѣки вѣковъ. Аминь“.

Въ рукописи Кучина, скопированной въ Тайной канцеляріи, есть приписка:

А сей листъ найденъ у гроба Господня. А сей листъ писалъ Исусъ Христосъ въ Іерусалимѣ. 1462 года, мѣсяца іюля, 1-го дня». Этой приписки нѣтъ въ изданіи Памятн. старинн. русск. слов." Кушелева-Безбородки, т. 3 (отреченныя книги).}.

— По этимъ Матвѣева словамъ я и списалъ, — продолжалъ Кучинъ, — тетрадку, желая себѣ отъ страха свободы, и понынѣ всегда держалъ ее при себѣ и читалъ, и отъ страха и тоски было мнѣ облегченіе, а потому я и приписалъ отъ себя на тетрадкѣ: «Воистину должно сію книжицу въ чистотѣ при себѣ держать и много зла творить не надлежитъ».

Что въ этой тетрадкѣ есть многія церкви святой противности, Кучинъ отозвался, что признать того не могъ, самъ противъ церкви противности не имѣетъ и ни съ кѣмъ по тетрадкѣ толкованія не имѣлъ.

На очной ставкѣ Кучина съ Зерновымъ они остались каждый при своихъ прелестныхъ рѣчахъ.

Показанія Былина и Песошнаго не прибавили ничего; они скоро вмѣстѣ съ Пахомовыхъ были отпущены изъ Тайной канцеляріи съ подпискою подъ угрозой смертной казни о молчаніи и съ обязательствомъ являться до окончанія дѣла въ канцелярію.

Когда Кучину послѣ допросовъ предложили подписать допросные пункты, то онъ не захотѣлъ этого сдѣлать и объявилъ секретарю Набокову:

— Не подпишу. Тутъ не все записано, не записано, что крестъ и евангелисты были сдѣланы не изъ настоящаго серебра.