Los Novios (Салиас) — ДО

LOS NOVIOS.

ПОСВЯЩАЕТСЯ

Самой Героинѣ.

Mi linda nina, un dia, Por Dios os pido, Entregadme al odio, Mas no ai olvido! Autor.

ВСТУПЛЕНІЕ.

C'est le secret de polichinelle. Proverbe.

Les femmes qui ont du tempérament, ont ordinairement plus d'art, etde manège, que d'amour!… Vauvenargues.

Что городъ, то норовъ, говоритъ наша пословица, но скоро устарѣетъ она и уже не будетъ примѣнима къ жизни.

Наше столѣтіе быстро и успѣшно стираетъ съ лица земли всѣ національныя особенности и характерныя черты нравовъ и обычаевъ всякой страны. Много уже унесло оно дикаго и варварскаго, но много похоронило и хорошаго, патріархально чистаго и поэтическаго.

Одѣвая всѣ націи на одинъ общеевропейскій покрой, нашъ вѣкъ стушевываетъ физіономію каждой изъ нихъ. Индивидуальность всякой націи является взору какъ неудавшійся фотографическій портретъ, гдѣ виденъ одинъ абрисъ лица, а черты и особенности его, то есть выраженіе, расплылось въ туманное пятно.

Изъ всѣхъ европейцевъ испанцы и русскіе наименѣе поддались этой нивеллировкѣ и наиболѣе сохранили свою національную физіономію, которая поэтому рисуется ярче и болѣе крупными чертами. Переѣхавъ Пиринеи, положительно выѣзжаешь изъ Европы, и немногое, что еще можетъ ее здѣсь напомнить — слабо навѣяно, поверхностно и уродливо привито; все же коренное и существенное носитъ свой особый и характерный отпечатокъ, отличный отъ Европы.

Испанію долго уберегало ея географическое положеніе (какъ и Россію) и мѣшало ей вкушать до пресыщенія какъ хорошихъ, такъ и гнилыхъ плодовъ пресловутаго прогресса.

Такимъ образомъ, какъ у насъ въ Россіи, такъ и въ Испаніи, въ наши дни, en plein XIX siècle, еще устояли и процвѣтаютъ обычаи, происхожденіе которыхъ теряется во тьмѣ прошлаго. Никакой философъ, антикварій или простой старожилъ не объяснитъ, откуда взялся тотъ или другой своеобразный и стародавній норовъ Андалузіи, которая особенно богата въ этомъ отношеніи.

— Всегда такъ было! отвѣчаютъ пытливому туристу.

Самый крупный, извѣстный и самый странный изъ мѣстныхъ обычаевъ Испаніи, а въ особенности Андалузіи, есть безспорно обычай, называемый: pelar la pava — въ переводѣ: ощипывать индѣйку. Такъ опредѣляются отношенія novios, жениховъ и обрученныхъ или же большею частью просто двухъ влюбленныхъ или любовниковъ.

Главное основаніе отношеній новіевъ есть укрывательство и соблюденіе тайны. Все дѣлается и говорится, начинается и кончается подъ спудомъ.

Въ маленькомъ городкѣ (какъ всѣ города Андалузіи), всякій новій и всякая новія какъ бы ни старались скрыть тайну своей сердечной склонности, всѣ обитатели, разумѣется, знаютъ наизусть каждый ихъ шагъ и каждое слово, но, въ силу обычая, молчатъ и глядятъ сквозь пальцы. Сами новіи тоже знаютъ, что ихъ комедія или драма любви всѣмъ извѣстна, но все-таки укрываются изъ всѣхъ силъ.

Такимъ образомъ, настоящее опредѣленіе отношеній новіевъ или pelar la pava такое: это «общеизвѣстная тайна» или, какъ говорятъ французы: le secret de polichinelle!

Въ наше время, разумѣется, изъ десяти паръ novios, семь паръ дѣйствительно нуждаются въ соблюденіи тайны ради приличія, ибо обычай этотъ (въ особенности въ простомъ народѣ) уже принялъ такой характеръ, что сталъ не обычаемъ и не мѣстнымъ явленіемъ, а подходитъ подъ разрядъ того, что совершается безъ названія во всемъ мірѣ, какъ въ Мадридѣ, такъ и въ Москвѣ.

Прежде, говорятъ старожилы, отношенія новіевъ были поэтически чисты и невинны, всегда приводили молодую чету въ церковь, а между тѣмъ тайна отношеній этихъ все-таки строго соблюдалась и актерами и зрителями. Почему?

— Всегда такъ было!..

Вотъ предисловіе мое, чтобы пояснить слѣдующій разсказъ, слышанный мною отъ одного русскаго, который долго жилъ въ Испаніи и попалъ въ новіи. Не измѣняя разсказа этого ни въ чемъ существенномъ, не прибавивъ ни капли вымысла, я только придалъ ему нѣсколько иную форму.

I. UNA CHICA.

Въ какомъ городкѣ Андалузіи привелось мнѣ попасть въ число novios и на испанскій ладъ pelar la pava, мнѣ сказать неудобно, а вамъ совершенно безразлично. Моя бывшая новія еще живетъ и процвѣтаетъ, наша комедія любви не есть еще событіе «давно минувшихъ дней», а дѣло очень недавнее. Еслибъ отношенія наши не были образчикомъ оригинальнаго и мѣстнаго обычая, то я, конечно, умолчалъ бы обо всемъ, какъ о фактѣ изъ частной жизни.

Довольно долго проживъ безвыѣздно въ одномъ изъ великолѣпнѣйшихъ городковъ Андалузіи, я поневолѣ перезнакомился и сталъ членомъ чрезвычайно гостепріимнаго и крайне неразвитого мѣстнаго общества. Остальное, незнакомое мнѣ лично населеніе тоже знало меня и привыкло (хотя съ трудомъ) къ моему бѣлому вуалю на шляпѣ, безъ котораго иностранецъ пропадетъ здѣсь, запеченный лучами раскаленнаго солнца. Часто люди мнѣ совершенно незнакомые указывали на меня, прибавляя мое имя: Don Andrés, Huso!

Городокъ этотъ былъ все-таки глушь. Я былъ здѣсь отчасти рѣдкостью. На меня звали, какъ зовутъ на пирогъ или на фокусника, то-есть приглашали знакомыхъ съ единственною цѣлью показать вблизи эту заморскую диковину, называемую дономъ Андресомъ. Приглашенные часто усаживались какъ можно ближе ко мнѣ, ничего не спрашивали, даже неохотно отвѣчали на мои вопросы и попытки завести рѣчь, а только смотрѣли мнѣ въ лицо, на руки или на вещи (какъ-то: часы, кольцо, шляпа) и, насмотрѣвшись, отходили какъ отъ неодушевленнаго предмета.

Часто слышалъ я за своею спиной такого рода разговоръ:

— Ну? Видѣли?

— Всего разглядѣлъ. Спасибо за приглашенье.

— Не правда ли muy fino (любезный или милый).

— О, да! Совсѣмъ какъ андалузъ!

— Куда же вы собираетесь?

— Домой. Своимъ разсказать про русскаго.

Нечего и говоритъ о томъ, что на вечерѣ, когда я появлялся въ дверяхъ patio или внутренняго дворика, служащаго гостиной, то я былъ какъ на сценѣ. Всѣ глаза двигались за мной и за всѣми моими движеніями. Каждый аборигенъ словно ждалъ, что вотъ… вотъ.. сдѣлаетъ русскій какую-нибудь преинтересную штуку, имъ еще никогда не виданную.

Впрочемъ, мѣсяца въ три моего пребыванія здѣсь, публика понемногу привыкла и стала ручнѣе.

Едва въѣхалъ я въ Испанію, какъ уже слышалъ сотни разъ про андалузское pelar la pava или ощипыванье индѣйки. Никто мнѣ не объяснилъ этого дикаго и отчасти грубаго наимснованія для отношеній болѣе или менѣе поэтичныхъ между молодежью обоего пола.

За то всякій могъ разсказать въ подробностяхъ, какъ все это ощипыванье происходитъ.

Молодой человѣкъ встрѣчаетъ una chica или малютку (то-есть молодую дѣвушку) на улицѣ, на гуляньѣ, въ театрѣ или на боѣ быковъ… Эта чика бросаетъ на него una mirada, то-есть многозначительный взоръ, и тогда онъ уже получаетъ право слѣдовать за ней до ея дома и, узнавъ мѣстожительство, быть около дома въ тотъ же вечеръ, когда смерклось.

Прежде всякій давалъ серенаду, стоя середи улицы, и объяснялся въ любви экспромтами подъ звуки гитары, теперь же… просто тихонько и словесно объясняется на общечеловѣческій ладъ, а дѣвушка отвѣчаетъ съ балкона въ случаѣ благосклоннаго пріема, или же броситъ два, три слова холоднаго спасибо и отказа сквозь ставню закрытаго окна.

Если завязывается незатѣйливая интрига, то бесѣды новіевъ длятся цѣлыя ночи напролетъ, каждую ночь, мѣсяцъ, два, годъ и болѣе года, и въ наше время изрѣдка приводятъ въ церковь, чаще кончается все ничѣмъ.

Въ простомъ народѣ pelar la pava приводитъ часто къ тому, что новія спускается съ балкона или отъ окна второго этажа къ окну нижняго этажа или къ чугунной рѣшеткѣ, замѣняющей входную дверь. Въ самые глухіе часы ночи окно это или рѣшетка отворяется и въ домъ входитъ уже любовникъ.

Bajar a la reja есть сакраментальное выраженіе.

Дѣвушка, которая хотя разъ была замѣчена ночью у рѣшетки, уже имѣетъ дурную репутацію, тогда какъ на балконѣ напротивъ… чѣмъ чаще съ разными лицами застаютъ ее въ ночной бесѣдѣ, тѣмъ большею славой красавицы и кокетки пользуется она въ обществѣ.

Старые знакомые, разумѣется, не могутъ быть новіями, такъ какъ главный интересъ заключается въ новизнѣ и въ томъ, что новіо, проводящій ночь подъ балкономъ своей красавицы, не знакомъ совершенно съ ея родными или же просто новый знакомый, еще не бывавшій запросто.

Поэтому иностранцу, говорящему по-испански и усвоившему себѣ болѣе или менѣе окружающіе норовы, легко попасть въ новіи.

Если молоденькая дѣвушка хвастаетъ новіемъ, пріѣзжимъ изъ сосѣдняго городка, то тѣмъ болѣе интересенъ для нея настоящій estrangero, то есть новіо изъ другой національности. Тутъ дѣйствительно есть чѣмъ похвастать.

Попалъ я въ новіи отчасти поневолѣ.

Почти каждый день, около трехъ часовъ, я отправлялся аккуратно на почту за письмами и ворочался все по одной и той же улицѣ. Однажды на балконѣ второго этажа одного элегантнаго дома съ сажень отъ земли я увидѣлъ очень красивую молодую дѣвушку. Смуглая, черноволосая, какъ большинство здѣшнихъ красавицъ, она отличалась отъ видѣнныхъ уже мною своею миніатюрностью, то-есть не была тяжело и грузно красива, не была belle femme, а походила на прелестнаго чертенка (если таковые есть). Туалетъ ея былъ простъ: черное кисейное платье, роза въ волосахъ, роза на корсажѣ и пучекъ розъ за поясомъ. Она граціозно оперлась на рѣшетку балкона и, перевѣсившись, смотрѣла прямо мнѣ въ глаза. Взглядъ этотъ былъ, очевидно, не только una mirada, но даже una ojeada.

Говоря по-русски: она дѣлала мнѣ глазки.

Такъ какъ здѣсь это не диво, то я прошелъ мимо, но потомъ, поворачивая въ переулокъ, оглянулся. Она смотрѣла въ мою сторону, но при моемъ движеніи быстро повернулась ко мнѣ спиной, очевидно, нарочно.

Черезъ два дня я точно также шелъ по этой улицѣ и случайно проходилъ со стороны дома незнакомки… Вдругъ, чувствую, что-то стукнуло мнѣ по шляпѣ, и затѣмъ съ нея упала на тротуаръ большая роза… Я поднялъ голову и увидѣлъ себя подъ самымъ балкономъ красавицы. Она глядѣла на меня, но, однако, довольно серьезно.

«Поднять розу или нѣтъ?» мелькнуло у меня въ головѣ. Поднять опасно, ибо надо поблагодарить, а цвѣтокъ могъ упасть изъ ея рукъ нечаяно. Не поднять — лучше во всѣхъ отношеніяхъ.

Цвѣтокъ остался на тротуарѣ, а какая-то нищенка тотчасъ же подняла его. Поворачивая въ переулокъ, я снова оглянулся.

Незнакомка смотрѣла мнѣ въ слѣдъ… и погрозивъ мнѣ пальчикомъ полукокетливо, полусердито, исчезла съ балкона.

Можно было сказать: начало есть!..

Не черезъ нѣсколько времени (какъ бываетъ въ романахъ), а какъ разъ на другой же день и тоже въ три часа, я ворочался также съ почты, занятый чтеніемъ полученныхъ писемъ, и вдругъ… все подъ тѣмъ же, разумѣется, балкономъ, на меня посыпался градъ цвѣтовъ. Я поднялъ голову.

Незнакомка, усмѣхаясь, перевѣсилась черезъ перила. Одна рука пустая, бросившая цвѣты, а въ другой рукомойникъ съ водой въ угрожающемъ положеніи…

— Cuidado! Cuidado! шепчетъ она лукаво. (Осторожнѣе, то есть, берегитесь).

Меня собирались просто облить водой, если я опять дерзну не поднять цвѣтка; это была уже не шутка. Я поднялъ двѣ розы и, сказавъ какую-то пошлость, съ довольно глупою фигурой зашагалъ домой.

Въ тотъ же день я задавалъ себѣ вопросъ:

— Ну, а что жъ далѣе? Что дѣлать?

Пошелъ я посовѣтоваться съ однимъ лысымъ нѣмцемъ, который уже пятнадцать лѣтъ живетъ въ Испаніи. Къ туземцамъ мнѣ не хотѣлось обращаться, чтобы не разболтали.

Нѣмецъ комично объявилъ мнѣ, что такъ какъ съ нимъ еще ничего подобнаго не случалось, то онъ и не можетъ эмпирически дойти до заключенія: что дѣлать мнѣ?

— Вотъ когда вамъ какая-нибудь красавица плюнетъ на голову, то я знаю, что дѣлать.

— Что же?

— Да родителямъ жаловаться! А то заплюютъ совсѣмъ. Дѣвушки здѣсь бѣсенята, какихъ и въ аду не будетъ.

Не зная, что предпринять и не желая ставить себя въ глупое положеніе незнайки, я не ходилъ уже болѣе по этой улицѣ.

Дня черезъ два явился ко мнѣ одинъ мой пріятель туземецъ и предложилъ познакомить меня еще съ однимъ семействомъ, гдѣ тоже есть ила chica muy bonita.

Вообще когда молодого человѣка знакомятъ здѣсь, то считаютъ необходимымъ обѣщать, что онъ увидитъ красавицу, словно безъ этого онъ не согласится на знакомство. Такъ, какъ мнѣ эти знакомства и представленія начинали прискучивать, то я отказался наотрѣзъ.

Пріятель мой сталъ убѣждать меня, говоря, что дѣвушка или малютка en question львица здѣшняго общества, что всякій считаетъ за честь бывать у нихъ и любезничать съ доньей Долоресъ, которой всего шестнадцать лѣтъ, но по уму сорокъ…

Я заупрямился, и онъ ушелъ недовольный.

Прошла, кажется, недѣля. Пріѣзжая труппа актеровъ давала представленія въ какомъ-то балаганѣ, именуемомъ театромъ. Однажды, не зная что дѣлать, я отправился смотрѣть какіе-то водевили, поразившіе меня на афишѣ нелѣпыми названіями.

Въ театрѣ, во второмъ ярусѣ или бельэтажѣ, налѣво отъ меня, я увидѣлъ мою незнакомку въ бѣломъ платьѣ и все также съ розами въ волосахъ и на груди. Разница заключалась лишь въ томъ, что она была несравненно сумрачнѣе въ этотъ разъ, просто сердитая. Около нея сидѣла какая-то некрасивая женщина лѣтъ пятидесяти, сѣдая, толстая, съ заплывшимъ отъ жира лицомъ.

Красавица тотчасъ же увидала меня въ партерѣ, прищурила на меня свои красивые глаза, тотчасъ же поморщилась и отвернулась, Я счелъ долгомъ обидѣться, и тотчасъ же, вернувшись въ кассу, перемѣнилъ мѣсто свое на другое, прямо около ея ложи. Нѣсколько разъ поглядывалъ я на нее, но увы! Незнакомка словно забыла о моемъ существованіи. Я еще болѣе почувствовалъ себя вызваннымъ ею на борьбу, полагая, что я имѣлъ право на большее вниманіе.

«Какъ? думалъ я, вы заставляете насильно подымать ваши розы, а тутъ морщитесь и потомъ не удостоиваете и взгляда. Погодите же!»

Я ломалъ себѣ голову, чтобы придумать что-нибудь, но піесу сыграли, и я, разумѣется, ничего не придумалъ. Въ антрактѣ я всталъ съ кресла, снова гляжу во всѣ глаза на красавицу и снова не обращаю на себя ни малѣйшаго вниманія. Случай вывелъ меня изъ этого обиднаго положенія.

Носовой платокъ мой лежалъ на черной, подушкѣ кресла, и отчетливо отдѣлялось бѣлое полотно на черной шерсти. Зная, разумѣется, что Незнакомка играетъ равнодушіе, но въ сущности слѣдитъ за моими движеніями, я взялъ платокъ, свернулъ его жгутомъ, затѣмъ уложилъ крючкомъ на подушкѣ кресла и прибавилъ къ нему бѣлую коробочку, случившуюся, по счастью, въ карманѣ. Фигура вышедшая изъ этого соединенья была понятна, однако я обратился къ моему сосѣду.

— Caballero, извините пожалуйста… скажите мнѣ, что означаетъ эта фигура? Сосѣдъ добродушно разсмѣялся.

— Знакъ вопроса, да еще очень мастерски сдѣланный; не бойтесь, наши малютки отгадали бы, еслибъ и хуже было сдѣлано.

Отвѣтъ этотъ убѣдилъ меня, что я могу довести мой проектъ до конца, не скандализируя никого.

Нечего говорить, что красавица моя давно уже смотрѣла на мою работу и, укрываясь вѣеромъ, уже усмѣхалась…

Мать что-то спросила у нея, но она показала ей на какого-то толстяка и снова искоса стала смотрѣть на мое кресло.

Многіе изъ публики тоже глядѣли на мою работу, показывали ее другъ другу и затѣмъ добродушно усмѣхались.

— Что жъ? Отвѣтъ получили? обратился ко мнѣ сосѣдъ.

— Получилъ.

— А нельзя узнать, отъ которой?…

— Можно-съ. Ищите самую красивую!.. она и будетъ!

— Это испанскій отвѣтъ! восторженно воскликнулъ сосѣдъ. (Все, что нравится, здѣсь называютъ испанскимъ).

Я между тѣмъ принялся за новую работу, выдѣлывалъ изъ свитого платка буквы, давая время незнакомкѣ поочередно читать каждую. Такимъ образомъ, не безъ труда для меня, прочла она на подушкѣ кресла заповѣдное слово: quiero — люблю.

Рѣдко видывалъ я личико женское болѣе сіяющее и счастливое… Глаза красавицы такъ и горѣли отъ удовольствія. Она, казалось, забыла уже, что за полчаса назадъ презрительно прищурилась на этого иностранца.

Испанка, ребенокъ, незанятая ничѣмъ головка, — порывисто сказались въ ней. Особенно забавляло ее то обстоятельство, что вмѣстѣ съ ней читали буквы человѣкъ двадцать, если не болѣе, и искали глазами виновницу этого публичнаго объясненія въ любви. Я изрѣдка, и только искоса, взглядывалъ на ея ложу, и по мнѣ напрасно старались отгадать, съ кѣмъ я объясняюсь. Она же смотрѣла на мое кресло и затѣмъ на ложи, будто отыскивая тоже виновницу.

Слѣдующая піеса тянулась долго, но за то незнакомка уже безпрестанно косилась на меня и усмѣхалась, закрываясь вѣеромъ отъ матери.

Во второмъ антрактѣ въ ложѣ ихъ появился ребенокъ лѣтъ семи. Ко мнѣ подошли знакомые, и я не могъ снова заняться моимъ телеграфомъ, за то могъ видѣть комедію и мимику незнакомки… Она взяла ребенка къ себѣ на колѣни, обняла его и всякій разъ, что я взглядывалъ на нее, нагибалась и, глядя на меня чрезъ хохлатую голову ребенка, цѣловала его.

Сначала я даже не посмѣлъ увидѣть въ этомъ отвѣтъ… но когда то же самое повторилось разъ десять, то я не захотѣлъ остаться въ долгу и сталъ искать средства на подачу руки. Въ это время публика, выходившая покурить, ворочалась на мѣста, и судьба послала прямо мнѣ въ руки старичка и маленькаго мальчика.

Я живо овладѣлъ послѣднимъ и отвѣчалъ тѣмъ же способомъ. Красавица моя уже стояла въ глубинѣ ложи и едва замѣтно съ необыкновеннымъ искусствомъ грозилась мнѣ вѣеромъ. Ребенокъ скоро заревѣлъ, однако, отъ моихъ поцѣлуевъ, и я освободилъ его. Началась третья піеса…

При выходѣ изъ театра, на подъѣздѣ стояла цѣлая кучка молодыхъ людей. Очевидно, тутъ было болѣе десятка такихъ же заинтересованныхъ, какъ и я…

Скоро появилась толстая мамаша и за ней моя красавица. Я всталъ какъ можно ближе къ проходу… Когда она поравнялась со мной — то вѣеръ выпалъ у нея изъ рукъ на полъ. И, Боже мой, какъ естественно, искусно… выпалъ?!

Я поднялъ, подалъ и услышалъ громкое:

— Gracias! Спасибо. И затѣмъ шепотъ: — Testarudo! Упрямецъ!..

Затѣмъ онѣ, какъ и вся публика, пѣшкомъ направились домой.

— Упрямецъ? повторилъ я. — Что жъ бы это значило?

За мной раздался голосъ:

— Что жъ? Развѣ не стоитъ съ ней познакомиться? Una chica preciosa! говорилъ мой пріятель. — Вдобавокъ, она опять просила меня объ этомъ. Удивлялась, отчего я не приведу васъ къ нимъ до сихъ поръ.

— Представьте меня. Я очень буду вамъ благодаренъ.

— Да вѣдь вы же отказались прошлый разъ.

Я чуть не треснулъ себя по лбу. Красавица была донья Долоресъ. Слово testarudo, то есть крѣпкоголовый или упрямый, было окончательно объяснено.

«Если вы желаете познакомиться, то нечего времени терять, говорилъ я самъ себѣ. Но ужъ не за-просто, а на испанскій ладъ».

Не медля ни минуты, я направился къ дому незнакомки, догналъ обѣихъ женщинъ на пол-дорогѣ, и когда онѣ вошли въ домъ, сталъ подъ балкономъ… На сосѣдней башнѣ било полночь. Прохожихъ почти не было… Въ окнахъ дома забѣгали огоньки и остановились въ крайнемъ окнѣ. Вѣроятно, мать и дочь спать ложились…

Однако я не двигался, ибо уже два раза кто-то чуть-чуть шевелилъ ставней одного изъ темныхъ оконъ.

Пробило четверть перваго… Я не унывалъ!.. Пробило половину перваго и погасъ огонекъ въ крайнемъ окнѣ!.. Я уже начиналъ конфузиться предъ самимъ собой, и счелъ долгомъ раскашляться… Кто-то захихикалъ за одною изъ ставней.

«Небось. Не спитъ…» подумалъ я.

Вдругъ изъ-за рѣшетки окна нижняго этажа кто-то шепчетъ:

— Caballero, подойдите!

Я приблизился, разглядѣлъ женское личико, но другое.

— Sinorita велѣла вамъ сказать, чтобы вы ушли.

— Скажите сеньйоритѣ, что я не уйду, пока она не выйдетъ на балконъ.

— Какъ можно?! Что вы!..

— Можно! Можно! Подите скажите…

— Нельзя!.. Нельзя! Ужъ мнѣ лучше знать!.. Вотъ и видно, что иностранецъ. Не понимаете приличій…

— Чего? Какихъ приличій?.. Скажите…

— А вашъ предшественникъ. No esta todavia despachado.

Я невольно разсмѣялся, ибо выраженіе было чисто лакейское и по-русски будетъ: «его еще не спровадили».

— Такъ у сеньйориты есть новій?

— Maria Santisima! воскликнула вдругъ громко горничная. — Да что жъ вы думаете, у васъ одного глаза есть, чтобы видѣть и отличить красавицу отъ некрасивой. Yalga me Dios! Господь мнѣ помоги! Я чай, всякій видитъ, что сеньйорита una chica bellisima! Да подъ нашимъ балкономъ камни протоптали наши enamorados! — Обожатели!

— Вотъ какъ? Ну а когда же спровадятъ моего предшественника?

— Кажется, нынче же. Ужъ не знаю, чѣмъ вы такъ угодили…

— Нынче?.. Да теперь часъ ночи!..

— Поздно развѣ?

— Разумѣется!

— Вамъ же не поздно! усмѣхнулась она.

— Стало быть, онъ еще придетъ?

— Вы же пришли!

— И сеньйорита его ждетъ?..

— Чтобы спровадить!

— Правда? Ну а когда же меня будутъ ждать?

— А вотъ мы увидимъ! Стоите ли вы еще нашего вниманія? разсмѣялась она. — Мало чего кому хочется? Мнѣ вотъ хотѣлось бы видѣть будущій бой быковъ, а билета нѣтъ, ибо дороги…

Это былъ намекъ, — и не тонкій.

— Завтра въ эту пору вы его получите… если мнѣ буетъ сюда по дорогѣ.

— Gracias! Такъ ужъ пусть будетъ вамъ по дорогѣ… Въ два часа ночи я буду васъ ждать у этого окна!..

— Вы?! воскликнулъ я.

— Охъ, иностранцы! Не сеньйоритѣ же васъ караулить на балконѣ. Ну, да ужъ не безпокойтесь, я моего новіо съ вами не смѣшаю, отплатила она мнѣ за понятое ею восклицаніе.

— Спасибо! Доброй ночи.

— Que la pase bien проводила меня болтушка принятымъ выраженьемъ: Проведите ее (то есть ночь) хорошо!

Я вернулся домой довольный и не могъ не смѣяться при мысли, что донья Долоресъ занята въ эту минуту спроваживаньемъ моего предшественника… Черезъ мѣсяцъ же будетъ вѣроятно despachar и меня — для третьяго.

Утромъ я досталъ обѣщанный билетъ на бой быковъ и дожидался ночи съ большимъ нетерпѣніемъ если не влюбленнаго, то путешественника, для котораго интересна всякая черта нравовъ Испаніи. Мысль же — узнать на себѣ что такое эти пресловутыя отношенія новіевъ и pelar la pava, меня дѣйствительно занимала.

Часовъ въ семь вечера, я вышелъ на гулянье, которое во всякомъ городѣ Андалузіи есть для всѣхъ — мѣсто сбора и отдыха послѣ утомительно жаркаго дня. Одно изъ первыхъ лицъ, мнѣ попавшихся, былъ мой пріятель.

— Она въ церкви, слушаетъ Rosario! шепнулъ онъ мнѣ наскоро и очевидно отыскивая кого-то въ толпѣ.

— Кто: она! отвѣчалъ во мнѣ иностранецъ.

— Какъ кто?! Развѣ у васъ еще другая есть?.. совершенно естественно удивился онъ. — Я говорю о Долоресъ.

— Да что жъ мнѣ за дѣло до того, гдѣ она! шутливо отвѣтилъ я. Онъ помолчалъ и прибавилъ:

— Извините меня. Я забылъ, что вы иностранецъ. У насъ принято помогать другъ другу. Вы ее ищете, ну я и говорю вамъ, гдѣ она, чтобы доставить вамъ удовольствіе и ей тоже…

— Спасибо! Но почему же — и ей тоже?

Онъ разсмѣялся добродушно надъ недогадливостью и странностями иностранца и отвѣчалъ вопросомъ:

— А почему вчера въ половинѣ перваго вы были вонъ въ той улицѣ, а въ два часа явился ко мнѣ изъ той же улицы мой двоюродный братъ Рамонъ и клялся истребить иностранца… Впрочемъ, не безпокойтесь, завтра же онъ будетъ (хотя только для виду) занятъ другою. Если и будутъ на васъ нападенія съ его стороны, то словесныя. А вы достаточно знаете нашъ языкъ, чтобы защищаться тѣмъ же оружіемъ. Ну, до свиданья. Я ищу мою…

Убѣдясь, что я съ моею таинственностью играю глупую роль, я прямо и поспѣшно отправился въ сосѣднюю церковь. На паперти я нашелъ моего знакомаго, а нынѣ уже и соперника, донъ Рамона, съ другимъ молодымъ человѣкомъ.

Мнѣ, не испанцу, стало какъ-то совѣстно и неловко. Мы молча раскланялись. Входя по ступенямъ, я услыхалъ двѣ фразы, сказанныя со злобой:

— Пожалуй, женится!..

— Даже навѣрное…

Въ испанскихъ церквахъ съ цвѣтными окнами всегда страшная темь, особенно же въ сумерки. Я около двухъ минутъ простоялъ, никого и ничего не видя, и только понемногу пріучивъ глаза къ этой темнотѣ, разглядѣлъ въ нѣсколькихъ шагахъ отъ себя три женскія фигуры, на колѣняхъ предъ однимъ изъ предѣловъ.

Въ срединѣ была толстая мать, направо какая-то худенькая блондинка, налѣво Долоресъ. Около получаса пришлось продежурить, пока онѣ повторяли свои Ave Maria и Pater noster. Наконецъ, всѣ три поднялись…

Я сталъ въ дверяхъ. Долоресъ тотчасъ замѣтила меня и ловкимъ маневромъ очутилась послѣдняя. Когда мать и блондинка были уже на цаперти, она поровнялась со мной.

— Въ два часа я буду подъ балкономъ красавицы Долоресъ, выговорилъ я какъ можно тише и скорѣй.

Въ ту же секунду шляпа моя, которую я держалъ въ рукахъ, выскочила и покатилась куда-то. Долоресъ вышибла, ее ударомъ вѣера.

Это была фамильярность, то есть милостивый отвѣтъ.

Я насилу отыскалъ шляпу у ногъ какого-то на колѣняхъ молившагося пикадора съ косичкой на затылкѣ, въ отличіе отъ простыхъ смертныхъ. Когда я вышелъ, Долоресъ тихо и чинно шла за матерью и не оглянулась на церковь.

Я отправился въ кафе, гдѣ всегда собирается молодежь предъ тѣмъ, какъ итти куда-нибудь на вечеръ, и поглощаетъ страшное количество мороженаго. Въ девять часовъ мой пріятель и двое другихъ собрались итти на вечеръ къ доньѣ Долоресъ.

— Ну, а ты идешь? обратился онъ шутя къ моему сопернику, сидѣвшему въ углу за игрой въ домино. Человѣка три разсмѣялись и покосились на меня.

«И эти знаютъ все?» подумалъ я и приготовился на словесный поединокъ.

Донъ Рамонъ немного вспыхнулъ и обратился ко мнѣ:

— Don Andres, сколько времени вы думаете пробыть въ нашемъ городѣ?

— Право, не знаю. Собирался выѣхать… но теперь думаю, что запоздаю и ранѣе мѣсяца не уѣду.

— Вотъ какъ?! насмѣшливо выговорилъ донъ Рамонъ, — черезъ мѣсяцъ?!

— Что жъ дѣлать! Мнѣ нужна перемѣна мѣстъ и лицъ. Я врагъ постоянства по испанской пословицѣ: Constante y tunante — dos primos (постоянный и глупый — двоюродные братья).

Молодежь разсмѣялась и закричала:

— Такъ! Такъ!

— Въ такомъ случаѣ я пойду на вечеръ къ доньѣ Долоресъ чрезъ мѣсяцъ! объяснилъ донъ Рамонъ громко, чуть не всей публикѣ.

Снова послѣдовалъ смѣхъ, ибо это былъ намекъ, что послѣ меня онъ опять будетъ новіемъ Долоресъ.

— А вы развѣ знакомы съ доньей Долбресъ? улыбаясь, спросилъ я.

— Да, и если угодно, я самъ сейчасъ же поведу васъ къ ней и представлю.

— Крайне вамъ благодаренъ, но я не могу… я долженъ немедленно итти спать, чтобы быть на ногахъ въ два часа ночи.

Снова смѣхъ. Онъ всталъ и пошелъ къ дверямъ.

— Que la pase bien! (Проведите ее хорошо!) произнесъ, онъ насмѣшливо, съ удареніемъ, и эта принятая фраза получила другой смыслъ.

— Gracias! Lie va usted feliz viaje! (Спасибо! Добраго пути вашей милости!), отвѣчалъ я тоже принятымъ выраженіемъ, которое, однако, въ иныхъ случаяхъ употребляется въ смыслѣ: убирайтесь къ черту.

Продолжительный смѣхъ закончилъ этотъ первый. словесный поединокъ.

Воротясь въ гостиницу, я напился чаю (и даже московскаго чаю), легъ спать и велѣлъ себя разбудить въ половинѣ второго, наказывая лакею не проспать.

— Да я совсѣмъ не лягу, если вашей милости надо итти pelar la pava! вкрадчиво замѣтилъ онъ, понявъ, разумѣется, зачѣмъ иностранецъ хочетъ вставать вдругъ среди ночи.

Я заснулъ самымъ не влюбленнымъ образомъ. Разбойникъ-лакей залегъ также и проспалъ…

Среди ночи я увидѣлъ его предъ собой съ огаркомъ въ рукахъ, заспаннаго, лохматаго и вопіющаго ко мнѣ:

— Caballero! Caballero! Два часа! Уже пробило два на башнѣ… У меня часовъ нѣтъ! Виноватъ!

«Ну вотъ и здравствуйте!» подумалъ я. «Хорошо начало. Нѣтъ, видно, надо для этого испанцемъ родиться!»

Чрезъ полчаса я бѣжалъ по пустыннымъ улицамъ уснувшаго города.

Когда я остановился подъ балкономъ Долоресъ, пробило три четверти третьяго…

II. PELAR LA PAVA.

Ночь была великолѣпная, тихая, ароматная… андалузская ночь. Гдѣ-то вдали слышалась пѣсня, разумѣется, съ кастаньетами и гитарой!..

Когда я подошелъ къ дому Долоресъ, горничная, на-сторожѣ у нижняго окна, встрѣтила меня угрюмо:

— Это мода, что ли, у иностранцевъ — заставлять на первое же свиданье дожидаться себя.

— Нѣтъ. Но лучше позднѣе, чѣмъ слишкомъ рано; здѣсь мѣсто бойкое… Вотъ обѣщанное!..

Я передалъ ей билетъ на бой быковъ.

— Gracias! О, да вы знатокъ. Это лучшее мѣсто. Asiento de aficionado. Мѣсто аматёра.

Дѣйствительно, мѣсто было отличное, то есть у самаго барьера, гдѣ можно при счастьи и на рога быку попасть. Сюда же постоянно перелетаютъ пикадоры, вышибаемые быкомъ изъ сѣдла, и давятъ собой публику. Иной, пожалуй, найдетъ это мѣсто сквернымъ. У всякаго свой вкусъ. Дѣвушка была въ восторгѣ, какъ я и ожидалъ.

— Ну, погодите, я доложу сеньйоритѣ.

— Она спитъ?

— Спитъ? Какъ спитъ?! Вы по себѣ судите. Я объ закладъ бьюсь, что вы уже спали. А вотъ Пепа уже 24 часа не спала!

— Кто это Пепа?..

— Пепа? Я. Или Пепита. Какъ хотите. Ахъ, да… Вы вѣдь иностранецъ. Если кто мимо пройдетъ, вы отъ балкона отойдите, да лицо-то плащемъ закройте.

— Котораго на мнѣ нѣтъ.

— И то правда! Да какъ же это вы идете подъ балконъ безъ плаща. Вѣдь это непростительно! Охъ! Иностранцы!

— Да если у меня совсѣмъ нѣтъ плаща!

— Jesus! Чѣмъ же вы закрываетесь, когда надо? Платками носовыми. Ахъ, нѣтъ, я забыла… Вы платками пишете на креслахъ!.. И Пепита начала смѣяться надъ своими намеками.

— Ну, ну, зовите сеньйориту…

— Вы заведите однако плащъ. Безъ него ступить нельзя. Не даромъ говорится: Quien tiene сара — escapa! (Кто въ плащѣ — улизнетъ!). Болтушка насилу ушла. Я сталъ на другомъ тротуарѣ и началъ дожидаться появленія своей новіи.

Минутъ черезъ десять дверь балкона тихонько отворилась, и появилась Долоресъ въ черномъ платьѣ, съ черною мантильей на головѣ.

Она оперлась на рѣшетку балкона, и невольно пришли мнѣ на умъ слова поэта:

Скинь мантилью, ангелъ милый,

И явись какъ яркій день.

Сквозь чугунныя перила

Ножку дивную продѣнь!

Дѣйствительно, мантилья и перила были на лицо, ножка дивная — тоже на лицо. Ангела только нѣтъ, а скорѣе черный бѣсенокъ, но хорошенькій, слѣдовательно оно почти то же, если не лучше.

Обстановка ли была виновна, или уже сказывались первые припадки влюбленности въ моей головѣ, но дѣло въ томъ, что Долоресъ показалась мнѣ восхитительно хороша, мила и граціозна.

Слова, которыми я встрѣтилъ ея появленье на балконѣ, были приготовлены и ей понравились, но привести ихъ, право, не хватитъ храбрости. Черезъ чуръ они глупы. Дѣвушка сѣвера отвѣчала бы на нихъ мысленно: — Вотъ дуракъ-то!

Но донья Долоресъ поблагодарила и отвѣчала на нихъ, вставивъ эпитеты: Hijo de mi alma! Сынъ души моей! Luz de mis ojos! Свѣтъ очей моихъ!

Послѣ этого ужъ не удивительно глупъ покажется мой отвѣтъ: Reyna de mi corazon. Царица моего сердца!

Достаточно этихъ обращиковъ. Глупѣе ничего не было сказано… Развѣ мои и ея увѣренья. Я клялся въ безумной любви! Она тоже! Она клялась въ вѣрности до гробовой доски! Я — и за гробомъ! Она увѣряла, что я идеалъ любовника, новіо, мужа. Я увѣрялъ, что за одну улыбку такой новіи, какъ Долоресъ — можно умереть съ наслажденіемъ.

Наконецъ, словарь любви и напускной страсти былъ истощенъ… на башнѣ било половина пятаго и… о, ужасъ!.. я скоропостижно зѣвнулъ… Она тоже!.. Долоресъ поглядѣла на небо и замѣтила, что оно великолѣпно. Я замѣтилъ мысленно, что у меня безумно шея болитъ, но однако ничего не сказалъ.

Да и какъ не болѣть? Стоять, опрокинувъ голову на спину, чтобы видѣть ее на балконѣ. Поневолѣ приливъ крови сдѣлается.

Тишина вокругъ насъ была удивительная, весь городъ спалъ (исключая новіевъ), изрѣдка только появлялись сонные, запоздалые пѣшеходы. Тогда Долоресъ пряталась за ставню, я отходилъ на секунду вправо или влѣво, представляя прохожаго.

Сначала болтовня наша шла кой-какъ, но мало по-малу начала прерываться уже совершенно откровенною зѣвотой. Изрѣдка я потиралъ себѣ шею ладонью и кивалъ головой, какъ кукла, чтобы привести въ порядокъ кровообращенье…

Наконецъ, стало разсвѣтать, и мы простились.

— Завтра въ одиннадцать часовъ я буду у обѣдни! объявила Долоресъ. — Adios, hijo no. Прощайте, сынъ мой!

— То-есть не завтра, а сегодня!

Она послала мнѣ съ балкона поцѣлуй и скрылась.... не скажу: какъ видѣнье, а скорѣе какъ бѣсъ долженъ при первомъ крикѣ пѣтуха провалиться сквозь землю.

Я пошелъ домой, потирая шею, и думалъ:

«Въ одиннадцать часовъ! Встать надо, стало быть, въ десять, а теперь шестой… Плохо!.. Да она-то сама? Развѣ не устала? Или такой образъ жизни уже въ привычку вошелъ. Добро бы она была у окна, или я на балконѣ… Или въ гостиной, на покойномъ диванѣ. Такъ я согласенъ ночи напролетъ сидѣть… А на улицѣ, задравъ голову, трудновато!.. Вотъ и пресловутое pelar la pava. Что жъ нравится?!. Вотъ и новія — красавица. Что жъ? Много выигралъ?»

Не преувеличивая, скажу, что весь день у меня болѣла шея.

Въ церковь къ обѣднѣ я, разумѣется, опоздалъ, и когда былъ на паперти, то всѣ уже выходили и впереди всѣхъ Долоресъ въ бѣломъ платьѣ съ накинутою черной мантильей, съ цвѣтами въ волосахъ, бѣленькая, свѣженькая, хорошенькая: глаза не красные, лицо не распухшее, взглядъ не лѣнивый, не сонный.

Словно всю ночь почивала она въ покойной, мягкой постели, дѣтски-невиннымъ, невозмутимымъ сномъ… Невольно подивился я на нее!..

Она рядомъ съ матерью важно прошла мимо меня… Я, разумѣется, не поклонился ни той, ни другой, ибо былъ равно для обѣихъ простымъ прохожимъ.