Волга (Александров) — ДО

Front matter

ВОЛГА.

ЭТНОГРАФИЧЕСКІЕ РАЗСКАЗЫ ДЛЯ ДѢТЕЙ

Н. Александрова.

ВОЛГА *).

) Въ древнѣйшія времена Волга извѣстна была подъ именемъ Ра, потомъ ее называли Атель, что на языкѣ народовъ финскаго племени значитъ рѣка. Слово Волга тоже финскаго нарѣчія и значитъ Святой.

РАЗСКАЗЪ ПЕРВЫЙ.

Отъ истока Волги до Костромскихъ лѣсовъ.

Прошла масляница, потянуло весной. Но только потянуло; и денекъ-другой теплынь, съ крышъ потекло, зачернѣла по снѣжному полю дорога, а потомъ опять заморозило, опять снѣжокъ и стужа; и снова скрипъ подъ санями, какъ на Рождество.

— Что, братцы, подъ лямку?… въ Рыбинскъ?… говорили, встрѣчаясь въ перепадающій теплый денекъ, бурлаки, и утѣшались, что проходятъ послѣдніе срѣтенскіе морозы, при которыхъ зима съ лѣтомъ только встрѣнутся — и пойдетъ тепло да тепло; и ужь поспѣвай у судовъ, да торопись на Волгу на работу. И около Зубцова, около Старицы, Твери, Кашина, и дале по Тверской и Костромской губерніямъ заполошились бурлацкія села. Направляются бурлаки въ Рыбинскъ, съ Рыбинска пойдутъ они, или потащутъ суда, вверхъ по Волгѣ по разнымъ водянымъ путямъ до Петербурга, потянутъ и внизъ до Саратова, до Астрахани, и оттуда обратно въ Рыбинскъ, Нижній, Симбирскъ, Казань, и пройдутъ Волгу за лѣто разъ шесть или восемь.

Поспѣшаютъ бурлаки добраться въ Рыбинскъ до вскрытія Волги и Вазузы. Вазуза «младшая сестра Волги» (какъ зовутъ ее тверитяне и зубцовцы) — почернѣла уже; и вотъ-вотъ въ одинъ солнечный денекъ готова покоробиться и разорвать свои зимнія оковы. Старички вѣщаютъ — не сегодня завтра развернуться ей и, отогрѣвая на крылечкахъ свои замерзлыя кости, они только и гуторятъ, что о Вазузѣ да Волгѣ.

— Вазуза (передаютъ они народное повѣрье) хотѣла было сдѣлаться Волгой, да не хватило силъ, — вотъ ей и приказано будить каждогодно Волгу; и Вазуза всегда поэтому вскрывается напередъ, а Волга матушка только заслышитъ — и сама шевелиться пойдетъ…

— «Волга-матушка, кормилица Волга, наше дно золотое», говорятъ старики-тверитяне и радуются не нарадуются, какъ покажетъ она свои воды и запестрѣетъ плотами да барками.

— Ни хлѣба-то у насъ по губерніи, говорятъ они, вдоволь не родится, ни скотинки нѣтъ, ни пастбищъ, — все болото, все — камень да лѣсъ; а тутъ — берега кишатъ народомъ и всѣхъ рѣка кормитъ: кто лѣсъ гонитъ, кто суда строитъ, кто рыбу ловитъ, кто бурлачить идетъ, иные на пристаняхъ работаютъ; а тамъ и дальніе руду желѣзную добываютъ, кимряки сапоги на всю Россію шьютъ, осташковцы косы, топоры дѣлаютъ; и всѣ все везутъ на Волгу, все сбываютъ по ней.

— И откуда взялась эта сила? говорятъ старики. И одни сказываютъ, что она тверская рѣка и началась въ осташковскомъ уѣздѣ; другіе знаютъ, что она проходитъ девять губерній, стоитъ на ней девять губернскихъ городовъ и течетъ она на три тысячи слишкомъ верстъ. Но нашелся бывалый старикъ, прошелъ онъ Волгу изъ конца въ конецъ нѣсколько разъ, и видалъ гдѣ начинается она и откуда становится рѣкой.

Говоритъ онъ и старикамъ и молодымъ, что онъ видалъ среди бездонныхъ болотъ въ Осташковскомъ уѣздѣ какой-то родникъ или четвероугольный колодезь. Зовутъ этотъ колодезь окрестные мужики «іорданомъ», и разсказываютъ, что стояла у колодца прежде часовня, и шелъ къ ней народъ со всѣхъ мѣстъ и излечивался отъ разныхъ недуговъ и болѣзней.

— Волга, — говоритъ старикъ, — пробирается изъ этого колодца ручейкомъ, проходитъ мелкія озера, питается глубочайшими, бездонными болотами и ужь за озеромъ, которое зовутъ Волго, она дѣлается рѣкой. Но сперва она точно и не рѣка, — берега плоскіе, а вотъ къ Зубцову подымаются они выше, становятся какъ горы; а тамъ за Старицей, — продолжалъ старикъ, вспоминая каждый разъ при разсказѣ о Волгѣ всю ее отъ начала до конца, — тамъ за Старицей опять покажутся оба берега плоскихъ, а не то явятся и на томъ и на другомъ холмы; иногда же бываетъ берегъ и гористый, но больше все плоскій, — и такъ до Нижняго; а ужь за Нижнимъ лѣвый-то берегъ вплоть до Астрахани все низкій, а правый подымается все выше, круче, и тамъ пойдутъ Жигулинскія горы, далѣе Затонскія, Дѣвичьи, Змѣевы, Ушьи и такъ до Царицына; а оттуда Волга разметалась по степямъ и нѣтъ счета ея устьямъ. Насчитываютъ ихъ до двухсотъ; да вѣрно ли? — кто знаетъ. Весной, какъ сольются они, такъ точно море стоитъ.

И каждый годъ мѣняются устья, каждый годъ одно русло занесетъ въ половодье пескомъ, а на другомъ мѣстѣ явится другое.

— И что народу-то разнаго населилось на Волгѣ, — черемисы, мордва, татары, нѣмцы-колонисты, калмыки… Въ Астрахани лѣтомъ, или въ Нижнемъ на ярмаркѣ, какъ соберутся со всѣхъ мѣстъ, такъ площади, точно макомъ въ огородѣ, запестрятъ кафтанами да шапками: одинъ въ красной рубахѣ, другой въ пестромъ халатѣ, калмыкъ въ желтой шапкѣ, татаринъ-мулла въ чалмѣ, а бабы-то — счесть обсчитаешься нарядами…

— И что опять разсказовъ-то про нее, — и не вспомнишь всего. До царя-то Грознаго было на ней и царство Казанское, и царство Астраханское; шелъ изъ-за нея на Русь Батый, Мамай; подымалась не разъ татарва, черемиса, мордва непокорная; гуляла по ней вольница безголовая, грабила богатые товары шемахинскіе, бухарскіе, армянскіе и хивинскіе; наѣзжали на Волгу воровскіе казаки ватагами съ Дону и съ Яика, наводили они страхъ на все Поволжье, и разбивали высылавшуюся на нихъ царскую силу; разбойничала по Волгѣ и вся бѣглая и бездомная братія; погулялъ вдоволь и атаманъ Стенька Разинъ; поцарствовалъ и Емеля Пугачевъ; и только за Екатериной разсѣялись эти грозныя тучи и стали богатѣть села, да зашумѣли ярмарки и поплыли со всѣхъ концовъ суда съ товарами.

— Родился я на Волгѣ, — бѣдовалъ въ бурлакахъ всю жизнь, ослѣпъ подъ тяжелой бурлацкой лямкой и не разъ грозила Волга мнѣ смертію. Однажды, лѣтъ десять тому назадъ, наслала она на меня такую смерть, что и теперь духъ замираетъ, какъ вспомню. А все бы опять пошелъ по ней; все бы еще поглядѣлъ, полюбовался на родные ея берега и заурядъ съ бурлаками подъ старость тряхнулъ-бы:

Охъ, матушка Волга,

Широка и долга!

Укачала, уваляла,

У насъ силушки не стало.

— А что, дѣдушка, — говорили старику, собравшіяся вокругъ него дѣвушки и дѣти, — разскажи про бурлацкую жизнь, да про смерть, про какую ты сказывалъ сейчасъ…

— Разскажи, дѣдушка, приставали къ нему дѣти, про города, какіе ты видалъ…

— Разскажи про разбойниковъ, упрашивали другіе…

— Разскажи про Стеньку атамана, слышались голоса, — про татарина, мордву… И конца не было разнымъ запросамъ, и конца затѣмъ не было разохотившемуся дѣдушкѣ. Онъ любилъ помянуть свои давніе годы, и сначала, когда пристанутъ къ нему, отнѣкивается, да только охаетъ да рукой махаетъ, приговаривая: «эхъ, горька, горька, дѣтушки, была жизнь»; а потомъ, какъ начнетъ съ своего бурлачества, такъ точно живетъ будто съизнова и говоритъ точно видитъ, точно опять происходитъ у него все передъ глазами.

— Не перескажешь заразъ, — молвилъ по обыкновенію старикъ, — не вспомнишь… мало-ли что слышалось на вѣку… да и самъ-то видалъ… двадцать лѣтъ бурлацкую лямку тянулъ и всѣ должности произошелъ: мальчишкой лѣтъ одиннадцати въ бурлаки пошелъ, и напередъ кашеваромъ былъ, затѣмъ въ косные произвели — дали бичеву, вотъ эту веревку, на которой тащутъ бурлаки судно, — дали ее ссориватъ, т. е. сбрасывать, когда она цѣпляется за деревья, или за другое за что. Бывалъ и шишкой или дядькой и шелъ впереди, такъ какъ сила была… былъ потомъ водоливомъ — хозяйскимъ грузомъ завѣдывалъ и бурлаковъ рядилъ; сдѣлался и корщикомъ. Много потерпѣлъ… много произошелъ…

— Разъ вотъ въ эту же пору, еще и Вазуза не трогалась, отправились мы, какъ и всегда, артелью — человѣкъ съ пятокъ на Рыбинскъ. Въ Рыбинскъ, и теперь и тогда собирались всѣ верховые бурлаки со всѣхъ мѣста, и тамъ нанимались они въ работники и расползались по матушкѣ Волгѣ, и внизъ и вверхъ. Пришли мы въ Рыбинскъ, а по дорогѣ ужъ слышали, что судовщики хлопочутъ у судовъ, нанимаютъ работниковъ; бурлаковъ же на площади и по городу тысячами-тысячъ.

— Стономъ-стонетъ площадь отъ говора и шума и столпились бурлаки кучками по артелямъ и идетъ ряда съ судовщиками и съ ихъ прикащиками. Примкнули сторонкой артелью къ толпѣ и мы. Смотримъ — идетъ на первыхъ же порахъ къ намъ судовщикъ, да такой жирный, въ длиннополомъ кафтанѣ, и рядитъ насъ на путину или въ путь за грузомъ на Царицынъ. Стали торговаться — не сошлись; попыхтѣлъ онъ разсердился и ушелъ. Пождали часокъ; глядимъ, — нѣтъ никого, а бурлаки старичане, стоявшіе возлѣ насъ, нанялись уже, вытащили имъ хозяева водки, бренчатъ они задатками, дразнятъ насъ поговоркой: «Ты чей молодечъ?» — Зубчевскій купечь. — «А гдѣ былъ?» — Въ Москвѣ по міру ходилъ. — Мы имъ тоже отговариваемъ: «Старичане пѣтуха съ хлѣбомъ-солью встрѣчали»; а у самихъ-то мутитъ на душѣ: прозѣвали, думаемъ, рядчика, придется по одиночкѣ, куда кому выдастся, разбрестись. Такъ ждемъ да ждемъ, не сходимся съ рядчиками; анъ воротился, глядимъ, нашъ жирный-то, покричалъ, посердился опять, да и поладилъ какъ слѣдъ. Купилъ намъ ведро, выпилъ съ нами чарку, наказалъ на другой день явиться на берегъ, и пошли у насъ пѣсни; а пиръ бурлацкій стономъ ужъ всю площадь залилъ.

— Перекликаются бурлаки поговорками; тверитяне дразнятъ ярославцевъ, а ярославцы — тверитянъ; осташковцы кричатъ торжковцамъ: "Новоторы-воры! " а тѣ имъ въ отвѣтъ: «Ну и осташи хороши!» Задѣваютъ бурлаки и рыбинскихъ жителей, говорятъ имъ, что они «съ дѣвушки родимое пятнышко смывали и нарочно для этого баню топили»; — зовутъ угличанъ «толоконниками, — толокномъ Волгу, говорятъ, замѣсили»…

— И не перескажешь всѣхъ бурлацкихъ переговоровъ да шутокъ. Помню вотъ — подпили, подгуляли, и подходятъ изъ одной артели къ другой и начинаютъ затрогивать. Подходитъ къ артели, гдѣ много молодыхъ бурлаковъ, также молодой бурлакъ, но изъ другой артели, и говоритъ имъ: «какъ на низъ-то поплывете ребята, такъ не забудьте сосками запастись; а то вѣдь ребятишки-то заревутъ, — они пожалуй тогда и парусъ-то на соски изрѣжутъ». — «Ну, мимо нашего стола — дорога столбова, — отвѣчаютъ ему, — проваливай, нѣча побираться… держи ушки на макушкѣ»… и пошли перебранки; слово за слово, побранка за побранкой и завязалась драка… И въ одномъ, въ другомъ мѣстѣ, а потомъ ходенемъ заходила и вся площадь. Пошли — стѣна на стѣну… и ни полиція, ни какое начальство, никто тутъ не мѣшайся; а сунется кто, такъ и тому не сдобровать…

— Бьются бурлаки, разшибаютъ себѣ носы да головы, а на другой день дерутъ уже у берега, подпершись руками въ виски, залихватскую пѣсню. «Сизъ голубчикъ дорогой, жаль разстаться мнѣ съ тобой».

— Помню и я грѣшный, — хоть и не любилъ пить водки, а тутъ и загулялъ и подрался.

— Но на другой день всежъ былъ на берегу. Какъ теперь помню, случилось это на вербной недѣлѣ. Ледъ стоялъ вплоть до вербной, а тутъ во вторникъ къ полудню и тронулся. Но тронулся да и остановился; и трогался затѣмъ нѣсколько разъ — тронется да и станетъ, тронется да и опять сомкнется, а дней черезъ пятокъ повалилъ и совсѣмъ. Всѣ мы тогда и судохозяинъ стояли у расшивы. Денекъ былъ солнечный, но ледъ двигался страшною силою и у рѣки было вѣтрено и холодно. Съ судовъ на берегъ подали крѣпкія чалки или канаты, чтобы суда не оторвало и не стащило льдомъ. А судовъ то этихъ по берегу — что лѣсъ дремучій, — и счесть не пересчитать. Тутъ и расшивы, что внизъ идутъ, и мокшаны съ Оки и Мокши, и верховыя легкія барки, полубарки, паромы, шитики коломенскіе, осланки, тихвинки, сурлки, унженки, соминки, да и не назовешь всѣхъ. Растянулись онѣ по пристани верстъ на девять или на десять.

— Какъ пошелъ ледъ, — чалки натянулись на всѣхъ судахъ точно струны. Судохозяева ожидали сильнаго натиска и ледъ правда шелъ густой, нѣкоторыя суда выперло уже и на берегъ. На одномъ чалка вытянулась, однако выдержала; на другомъ чалка, толщиною въ двѣ руки, вытянулась, — но не сдержала и со свистомъ лопнула. Хозяинъ того судна ахнулъ и поблѣднѣлъ. Расшиву стало переть на берегъ. Сжалъ ее ледъ какъ въ тиски, задрожала она, — а потомъ, какъ треснетъ, какъ покачнется на бокъ и въ тужъ минуту поплылъ по ней ледъ, — а бокъ такъ и провалился.

— Нашъ хозяинъ, какъ кончилась обѣдня, пригласилъ священника, отслужилъ священникъ молебенъ. Бурлаки приложились ко кресту и стали приготовляться къ отвалу, а ледъ шелъ еще во всю Волгу. Лоцманъ влезъ на кресла, — такъ зовется на расшивѣ подвижная каютка, — погладилъ бороду и вскричалъ хриплымъ голосомъ: «отваливай!»

— Мы отчалили, и принялись отталкивать расшиву отъ берега въ самый ледъ.

— Молись Богу! крикнулъ лоцманъ. Всѣ сняли шапки и каждый проговорилъ: «Богъ намъ на помочь! съ отваломъ поздравляемъ, хозяинъ!»

— Хозяинъ поставилъ водки, самъ выпилъ первую чарку, и поплыли мы со льдомъ, какъ на пароходѣ. Расшиву отнесло на середь Волги. Принялись мы за пѣсни, и стоимъ да глядимъ только, какъ проходятъ мимо насъ деревни да города. Повсюду на берегахъ народъ, бабы машутъ платками, судовщики что-то кричатъ — привѣтствуютъ; и тихо стало подъ вечеръ, только ледъ вокругъ шуршитъ, да нѣтъ-нѣтъ треснетъ нашу расшиву, и заскрипитъ она то въ одномъ боку, то въ другомъ.

— Смотри, — слышимъ вдругъ кричитъ лоцманъ, — островъ! Глянули, — анъ расшива прямо бѣжитъ на него. Что дѣлать? Мы туды — сюды, хватили багры; — да что тутъ съ баграми подѣлаешь! Стоимъ, смотримъ на островъ, а сердце такъ и замерло у каждаго. Но вотъ льдина большущая-пребольшущая наскочила на островъ и отперла насъ, — мы такъ и пошли по надъ берегомъ. Соскочили на него, упираемся руками въ расшиву, отталкиваемъ ее, — да ничего не беретъ, точно мухи трудимся и бѣжимъ по о-бокъ. Я позади всѣхъ, и только было оглянулся назадъ, чтобы перевесть духъ да поглядѣть — великъ ли островъ, а бурлаки крикнули: «садись!», а сами сразу всѣ и вскочили въ лодку, что была привязана у расшивы. Я за ними; и только было добѣжалъ до лодки, анъ берегъ то какъ ножемъ такъ и отрѣзало. Бросили мнѣ веревку — не добросили, кричатъ, ругаются, машутъ руками; а мнѣ что дѣлать, — хотѣлъ на льдину вскочить, да нѣтъ ни одной большой у берега, все мелочь идетъ. Что тутъ? пропалъ теперь! думаю себѣ. Стою столбнякомъ, гляжу во слѣдъ расшивѣ, а она точно ужь лодочка зачернѣла вдали; вижу — подошла къ горѣ и скрылась за ней. Ну такъ и помертвѣлъ я тогда, — нѣтъ спасенія. Кругомъ пусто все, ни на томъ, ни на другомъ берегу ни деревни, ни жилья, и кричи не кричи — не услышитъ и не увидитъ никто.

А ночь наступаетъ, вода подымается все выше и выше, берегъ начинаетъ затоплять. Выбралъ я пригорокъ, усѣлся. Гляжу, а льдины кругомъ двигаются да шумятъ; всматриваюсь въ даль, — не идетъ ли какая расшива изъ Рыбинска, — нѣтъ, чернота кругомъ; мы послѣдніе вышли въ тотъ день изъ Рыбинска.

Настала ночь; небо въ тучахъ. Ну, думаю, когда бъ до утра Господь далъ дожить! А вода все пуще и пуще заволакиваетъ островъ: хотѣлъ сойти съ пригорка — а вода, и весь островъ покрыла. Слышу, толкутся у ногъ маленькія льдинки, хлещетъ по ногамъ волна, а къ полуночи добралась и до колѣнъ. Прозябъ, ноги подкашиваются, дрожу весь точно въ лихорадкѣ, а льдины такъ и напираютъ на меня, и все ихъ больше да больше, все крупнѣй идутъ; отталкиваюсь, упираюсь въ нихъ, выстаиваю кое-какъ, чтобъ не сшибло съ ногъ и не снесло, и вижу, помню, ползетъ по бокъ меня громадная льдина. «Николай, мой батюшка святитель! сяду, думаю, что Богъ дастъ». Хватился, разъ — два, а ледъ то хрупокъ — я и оборвался; и опять вскорабкался на пригорокъ, опять кое-какъ уставился на немъ; и такъ потомъ стою да стою, борюсь со льдинами; — и ужь къ первымъ-то пѣтухамъ, сталъ ледъ маленько потише идти; а вода хоть и выше колѣнъ поднялась, но я словно окоченѣлъ въ ней и стою не шевелясь, точно столбъ. Такъ до полудня простоялъ, и ужь къ полудню шла съ Рыбинска расшива и взяла меня совсѣмъ что помертвѣлаго. Не забуду, въ жизнь не забуду я этой ночи; всегда она мнѣ мерещится и во снѣ ее иной разъ вижу. Натерпѣлся страху, за всю жизнь натерпѣлся…

— Горька, тяжела бурлацкая доля и много страху навидишься въ ней, — но мнѣ ужь казалось потомъ все ни почемъ. Не боялся я ни бури, когда расшиву нашу разбило и я тонулъ; не струсилъ и разбойниковъ, когда напали они въ Жигулинскихъ горахъ; и я точно побратался послѣ этой ночи со смертью и знать смерти не хотѣлъ.

— Какъ же, дѣдушка, попалъ ты опять на свою расшиву? спрашивали старика.

— Много мытарствъ протерпѣлъ, отвѣчалъ охая старикъ. За смертію смерть еще пущая настигла… Насилу откупился… Паспортъ остался у хозяина, а высадили меня за Ярославлемъ, — туда шла и расшива. Дальше ѣхать было не на чемъ. Пошелъ въ станъ — заявилъ о своемъ горѣ, а писарь-то тогда мнѣ и говоритъ: «ты бѣглый». Я было такъ и такъ — пошелъ къ становому; и становой говоритъ: «бѣглый»… Что дѣлать? Выложилъ какія были деньжонки, откупился, — и пошелъ христовымъ именемъ по надъ Волгой изъ села въ село, изъ деревни въ деревню. Всюду праздникъ; народъ пѣсни играетъ. Встрѣтилъ нашихъ тверитянъ: ярославцы то, какъ ихъ зовутъ — «красавцы», все по Питеру да по Москвѣ въ прикащикахъ да въ гостинницахъ, а дома то и не живутъ, на лѣто за себя работниковъ нанимаютъ, и нашихъ тверскихъ много по губерніи лѣтомъ работаетъ. Я имъ и говорю: «вотъ, братцы, горе какое». Подумали они, потолковали и сказываютъ: «ничего, какъ нибудь сладимъ, — тутъ бабы исправляютъ начальство». А въ Любимскомъ-то уѣздѣ бабы являются на сходки, бабы же и десятскіе, и выборные. И такъ у нихъ почитай что по всей губерніи. Ростовцы — садовники и огородники; угличане — тѣ колбасники, коптильщики и торговцы съѣстнымъ товаромъ; даниловцы — лавочники, печники и огородники; изъ Рыбинскаго и Мологскаго уѣздовъ — лоцмана, судорабочіе, плотники и столяры; изъ Мышкинскаго — виноторговцы, шорники и горшечники; изъ Романовскаго — овчинники, тулупники и кузнецы; и только одни пошехонцы — домосѣды и занимаются больше по лѣсной части. Оттого-то и говорятъ про нихъ: «Пошехонцы — слѣпороды, въ трехъ соснахъ заблудились и на сосну лазили Москву смотрѣть».

— «Уладимъ съ бабьемъ», говорили земляки — тверитяне; да ничего не уладили, и чуть-чуть опять было не попалъ къ становому. Такъ прошелъ надъ Волгой бурлацкимъ путемъ вплоть до Костромы. Зашелъ за Кострому, да и думаю: не прожить мнѣ и христовымъ именемъ безъ паспорта и не догнать расшивы. Кострома-же, какъ говорятъ, веселая сторона и Костромичи, также какъ и Ярославцы, не сидятъ дома: кто за Кавказъ ушелъ, кто въ Сибирь, кто въ Польшу, кто въ Москву, а галичане — тѣ мастера, плотники и печники; ветлужане — судорабочіе; иные же костромичи — шапочники, иные — фабричники. Пригляжу, думаю, гдѣ нибудь лодку, да и съ Богомъ, какъ дѣлаютъ бурлаки, когда имъ возвращаться домой не на чемъ и съ заработковъ ничего не осталось. Сталъ я такъ думать; а тутъ подошла «красная горка»: дѣвки на излюбленныхъ холмикахъ у Волги весеннія пѣсни поютъ, хороводы водятъ, — народу вездѣ пропасть, — лодку-то никакъ нельзя приспособить. И вотъ, какъ теперь помню, въ Ѳомино воскресенье, — что въ Костромской губерніи зовется «радоницею» (оттого, будто-бы, что родители радуются, когда ихъ приходятъ на могилки поминать и христосоваться съ ними), смотрю, въ радоницу-то въ эту — около одного села на кладбищѣ весь народъ. Поминаютъ родителей, женихи съ невѣстами цалуются, выспрашиваютъ у покойныхъ родителей благословенія, кладутъ на могилы яйца; угостили, какъ прохожаго, и меня; надавали яицъ, хлѣба; и ужь подъ вечеръ загуляли они, а я все думаю да думаю, какъ бы лодку-то это раздобыть. Сталъ высматривать у берега — нѣтъ ли подходящей; а у самого ноги-то такъ и подламываются. А что дѣлать? Христовымъ именемъ безъ паспорта не пройдешь, — пожалуй еще въ острогъ посадятъ; а въ работу безъ паспорта тоже никуда не принимаютъ; и волей-неволей пришла пора либо топиться, либо грѣхъ на душу взять. Взялъ грѣхъ, — высмотрѣлъ лодку, раздобылъ весла, да и уплылъ въ ночи; только собаки въ деревни залаяли и пьяный мужикъ закричалъ съ берегу: «Богъ на помочь!»…

— И помогъ Богъ… отыскались въ лодкѣ и котелокъ, и рыбацкія снасти, чѣмъ рыбу удить, нашлась въ мѣшечкѣ и крупа. Ну, думаю, видѣлъ Господь мою печаль, — доберусь какъ нибудь до Царицына. Ѣду ночь, ѣду день, а послѣ полудня остановился у одного затона, да и сталъ рыбу ловить. Только къ вечеру слышу изъ-за горы бурлацкая пѣсня:

«Ой разъ, ой разъ,

Еще разикъ, еще разъ!

Вглянись, другъ,

Возьмись вдругъ,

Да и у — ухъ!…»

— Упалъ я духомъ, услышавши эту пѣсню; такъ мнѣ стало больно за себя и тяжело; такъ тяжело, что слеза ажь прошибла. Вспомнилъ я и нашу расшиву, новенькую, чистенькую; предстала предо мной, какъ на яву, и вся артель съ лоцманомъ въ красной рубахѣ и съ хозяиномъ. Думаю: идутъ теперь мои товарищи, работаютъ весело да поютъ пѣсни; и всюду, думаю, люди какъ люди, всюду глядятъ они смѣло на свѣтъ Божій, а я ни за что, ни про что скитаюсь какъ тать ночной; и пропадутъ мои заработки, не заплачу и податей. — Гляжу на гору, изъ-за которой раздается пѣсня, а бурлаки-то, смотрю, выступаютъ въ двѣ шеренги по песчаному берегу, человѣкъ до тридцати, и налегаютъ напослѣдокъ передъ отдыхомъ на лямки. Бодрятъ они другъ друга разными понуканьями да пѣснями, и мѣрно, шагъ за шагомъ, идутъ правой да правой ногой, и придвигаютъ лѣвую къ правой. Устали, утомились, вижу, бурлаки, — тяжела ихъ работа, а такъ бы вотъ и бросился къ нимъ и потянулъ бы за всѣхъ. Слышу — прервали пѣсню, остановились и затянули шагъ за шагомъ: «сѣно — солома! сѣно — солома! сѣно — солома!» Это задремалъ, стало быть, бурлакъ и сбился съ ноги.

— Но вотъ бурлаки подходятъ ко мнѣ ближе и ближе, и ужь темнѣетъ, — пора на отдыхъ, пора варить и кашу. Остановились. Подъѣхалъ и я къ нимъ съ лодкой. Спрашиваютъ: «какой ты будешь?» Говорю: «села Васильевскаго». «Рыбакъ?» — «Рыбакъ», говорю. «А не похожъ что-то, точно нашъ братъ», замѣтили нѣкоторые. «Много рыбы?» спросилъ съѣхавшій съ расшивы лоцманъ. «Нѣтъ, мало совсѣмъ; къ утру собрался — отвѣчаю — а теперь только приманивалъ».

— Разложили костеръ, стали варить кашу, солонину; разлеглись, разсѣлись бурлаки вокругъ костра. Сварилъ и я себѣ въ котелкѣ рыбу съ кашей; да попался-то одинъ окунекъ, жирный, большой, — угостилъ я вожатаго бурлаковъ, шишку; попотчивали за это и они меня солониной, и пошли у насъ разговоры да разспросы, — кто гдѣ бывалъ, что видалъ, и не было конца поговоркамъ и шуткамъ, и бурлацкимъ исторіямъ и разсказамъ. Одинъ начнетъ, другой за нимъ, а остальные только подговариваютъ да поддразниваютъ.

Такъ ночь наступила, и только стали было говорить о томъ, что нынѣшней весной въ Нижнемъ разливъ большой, а лоцманъ-то и объявляетъ бурлакамъ: «А слышали-ль братцы, какъ рыбинскій-то бурлакъ нонѣ весной погибъ?»… И сталъ разсказывать лоцманъ обо мнѣ, и до того разсказалъ хорошо, что бурлаки подшутили было сначала надъ тѣмъ, какъ остался я на островѣ точно заяцъ, а потомъ стали и жалѣть.

— А что, братцы, если мы найдемъ теперь его тамъ? сказалъ бурлакъ изъ солдатъ.

— Ну… ишь опомнилась, солдатская голова… заговорили бурлаки; — недѣля-то прошла, а онъ не ѣвши будетъ все ждать тебя тамъ…

— Унъ мугъ и Волга переплысть, замѣтилъ, принанятый на дорогѣ въ подмогу бурлакамъ, татаринъ…

— Ухъ… бараньи-то твои мозги! отозвались всѣ разомъ; — такъ онъ тебѣ и «мугъ Волга переплысть», когда ледъ-то шелъ, — смѣялись бурлаки надъ татариномъ, котораго такъ же не любили, какъ не любятъ ихъ и вездѣ въ бурлацкихъ артеляхъ.

— Вѣрнѣй, что на расшиву какую-нибудь попалъ и догоняетъ теперь своихъ, — предположилъ одинъ изъ бурлаковъ.

— А по мнѣ вѣрнѣй, — замѣтилъ другой, — что затопило его въ туже ночь и понесло «внизъ да по матушкѣ».

— Ну, ишь ты, такъ вотъ и затопитъ сейчасъ бурлака, — замѣтилъ молодецки лоцманъ, — онъ, можетъ, на льдиночкѣ, какъ на лодочкѣ…

— Это-то вотъ, почитай, что такъ и было, — сразу поддакнули всѣ бурлаки, и одинъ сталъ уже разсказывать, какъ онъ спасался на льдинѣ....

— Но тутъ я не выдержалъ и объявилъ, что бурлакъ, оставшійся на островѣ, это я самый и есть.

— Какъ.... ты?… брешешь!… ты рыбакъ… загалдили съ перваго разу бурлаки, видя при мнѣ и рыбацкія снасти, и лодку.

— Я имъ разсказалъ обо всемъ, какъ и что со мной было. На другой день, давши мнѣ хлѣба и соли, лоцманъ сказалъ только: «ну, теперь смотри не попадайся властямъ, да пошибче догоняй своихъ, а то пожалуй они далеко ужь уплыли».

На другой день съ ранняго утра подулъ мнѣ попутный, вѣтерокъ; расшивѣ же онъ былъ противный, и лоцманъ только сердился и покрикивалъ на бурлаковъ. Бурлаки принимались за лямки, налегали на нихъ что силъ; но вѣтеръ крѣпчалъ, судно по теченію двигалось назадъ, и лоцманъ, бросивъ якорь, крикнулъ бурлаковъ на расшиву. А я сладилъ свой парусъ, но пока я ладилъ-то изъ своего зипуна парусъ, началась на расшивѣ завозня. Одни бурлаки на лодкѣ завезли якорь съ канатами впередъ, а другіе, надѣвъ на себя лямки, прикрѣпленныя къ другому концу этого каната, потянули канатъ съ одного конца расшивы на другой, и расшива двинулась. Лоцманъ крикнулъ: «веселѣе, братцы!», и грянула разомъ бурлацкая пѣсня:

Вотъ пошелъ, таки пошелъ!

Онъ пошелъ да и пошелъ,

Онъ и ходомъ, ходомъ, ходомъ,

Ходомъ на ходу пошелъ!

Разыгралось тогда мое сердце; не выдержалъ я, и, схватившись за весла, налегъ на нихъ и что было мочи гаркнулъ за бурлаками:

Онъ пошелъ, да и пошелъ!

Онъ и ходомъ, ходомъ, ходомъ,

Ходомъ на ходу пошелъ!

Лодка-то моя понеслась, и не успѣлъ я опомниться, какъ расшива скрылась изъ глазъ, и я опять остался одинъ и опять задумался. «Догоню-ли, думалъ, свою расшиву, или нѣтъ?» И, признаться, сокрушила меня въ тотъ часъ совсѣмъ моя доля, сокрушила такъ, что радъ утонуть бы былъ; и день-другой не отходила отъ меня такая тоска, что не зналъ я какъ мнѣ и быть съ собой. А какъ быть? Одинъ исходъ — расшиву догнать… И плылъ я день и ночь, и не зналъ чѣмъ ужь и прокормиться, но Господь и тутъ меня сираго не покинулъ. Въ концѣ Костромской губерніи, въ Ветлужскомъ уѣздѣ, на устьяхъ Ветлуги, попались мнѣ добрые люди и помогли они мнѣ въ моемъ горѣ. Лѣса тамъ на Ветлугѣ непроходимые и живутъ тамъ промышленники — мочальники да судовщики. Лѣса эти идутъ отъ самой Унжи и вплоть до Камы. Дѣлаютъ въ нихъ мочалу, рогожу, кули, лапоть, липовыя доски для иконъ, чашки; но больше все мочалу, лубъ али лубокъ, и разныя суда, отчего и зовутся промышленниками мочальниками да судовщиками. Въ маѣ и въ іюнѣ, когда сокъ идетъ въ дерево и свободнѣе отъ него отдѣляется лубъ, всѣ села и деревни въ Ветлужскомъ уѣздѣ пустѣютъ, — мочальники, забираютъ женъ и дѣтей, и отправляются въ лѣса.

Тамъ тогда встрѣтилъ я одну пустую починку, — это называется у нихъ селище менѣе чѣмъ въ пять дворовъ. Сошелъ я у этой починки на берегъ и дай, думаю, попрошу хлѣба. Подошелъ къ избамъ, — нѣтъ никого; постоялъ, постоялъ, — вдругъ вижу вышелъ изъ одной избы сѣдой, пресѣдой старикъ. Попросилъ я у него хлѣба; а онъ зорко посмотрѣлъ на меня да и спрашиваетъ: «а ты не злой человѣкъ?» Вижу — добрый старикъ; взялъ да и разсказалъ ему все какъ было. Вошли въ избу. Въ избѣ гляжу сидитъ за станкомъ старуха и дѣлаетъ рогожу; возятся на полу ребятишки; и видно, что зажиточный старикъ, и изба что полная чаша. Велѣлъ дать мнѣ поѣсть, а самъ усѣлся на лавку и принялся ковырять лапоть. Ковыряетъ лапоть, и все поглядываетъ на меня да выспрашиваетъ: какъ я нанялся, изъ какой деревни, гдѣ мой паспортъ, какъ я лодку досталъ… Я ему по истинной правдѣ, какъ передъ священникомъ, такъ все и разсказалъ. Смотрю: мотаетъ старикъ головой, а самъ межь тѣмъ приговариваетъ старухѣ: «подлей, подлей ему щецъ да дай каши». Старуха тоже охаетъ и жалѣетъ меня, и пообѣщала уже дать мнѣ рогожи для паруса; крупы, хлѣба посулила. Ну, отлегло тутъ у меня отъ сердца, пріободрился я, — точно въ родимый домъ попалъ; и сталъ я разсказывать съ стариками о ихъ промыслѣ и объ ихъ сторонѣ. А старикъ весь вѣкъ въ лѣсахъ прожилъ, и бывалъ и въ Вятской губерніи, и въ Казанской, и въ Нижегородской, въ Симбирской, въ Пензенской, — вездѣ, гдѣ стоятъ дремучіе лѣса и гдѣ живутъ лѣсные промышленники. Натерпѣлся въ свою жизнь много онъ горя и наговорилъ мнѣ про лѣса такихъ чудесъ, что и по всей Волгѣ я ничего такого не слыхалъ. Разскажу вамъ когда нибудь послѣ; я и самъ потомъ живалъ въ этихъ лѣсахъ и видалъ многое. Говорилъ мнѣ тогда старикъ и про татарина, про черемиса, мордву, живалъ онъ и съ ними; и многому чему онъ меня въ этотъ день научилъ; и вѣчная память старику, помогъ онъ мнѣ въ эту горькую минуту какъ отецъ родной.

Поѣлъ я у него, отдохнулъ, и далъ онъ мнѣ на дорогу и крупъ и хлѣба; далъ мнѣ и денегъ. Переночевавши, утромъ на другой день заправилъ я парусъ; приправилъ старикъ мнѣ мачту, благословилъ и сказалъ: «съ Богомъ! будешь мимо идти — заходи».

Такъ пошелъ я подъ парусомъ и подъ веслами, и опять день и ночь; и ужь неподалеку отъ Царицына вижу — стала расшива на мель. Кричитъ лоцманъ на бурлаковъ, а тѣ перетаскиваютъ на якорѣ завозню и запѣваютъ унылую пѣсню:

Ой разъ, ой разъ,

Еще разикъ, еще разъ!

Подъѣзжаю ближе, вглядываюсь; вглядываюсь попристальнѣе, — кажись, на видъ наша расшива. Лоцманъ такой же щеголь, какъ и нашъ, въ красной рубахѣ и также все громко кричитъ на всю расшиву: «Пошелъ, батюшки, пошелъ!!… пошелъ ходомъ!!… пой, ребята, пой веселѣй!» Гляжу — завозятъ якорь-съ расшивы и, кажись, наши. Только сталъ я это приближаться, анъ слышу, бурлаки, что везутъ завозню, кричатъ мнѣ: «Антошка, это ты?» Вижу — остановились и глядятъ на меня, съ расшивы же привсталъ и лоцманъ и тоже кричитъ: «Антошка, твоя голова?»…

Я такъ отъ радости и замеръ, руки такъ и опустились — едва откликнулся… Спрашиваютъ меня всѣ: «какъ? что?» Разсказалъ я имъ что было, лоцманъ вынесъ мнѣ водки, и тутъ же сейчасъ надѣлъ я и лямку; мель была большущая, а ужь вечерѣло и скоро приходилось на отдыхъ.

Лоцманъ сидитъ въ своихъ креслахъ, держитъ правило и покрикиваетъ только: «веселѣе, братцы! перейдемъ, да и шабашъ; налягъ, кричитъ, Антошка! налягъ съ приходу-то!» А я чуть ужь не за четверыхъ налегаю, и ажь одурѣлъ и въ глазахъ помутилось…

«Ну, ребята; ну, пой, пой веселѣе!» подзадориваетъ лоцманъ, а ребята натуживаются что силъ, но расшива ни съ мѣста; и поютъ они:

Не — й — детъ!… не — й — детъ!…

За — у…у...у, да — а — а — у — у — ухъ!

Не — й — детъ!… не — й — детъ!…

И такъ мучились мы чуть не до ночи. Лоцманъ все покрикиваетъ, а мы то запоемъ:

Пошла да повела,

Правой лѣвой заступи!

то перемѣнимъ погудку, да и начнемъ:

Сорвали, сорвали,

Сорвали, да сорвали.

Ты опять говори,

Что сорвали, сорвали,

У меня чуть ноги тогда не подкосились, и чуть я не упалъ, такъ рвался подъ своей лямкой и такъ мнѣ хотѣлось поговорить и поглядѣть на своихъ земляковъ.

А земляки натуживаются и ни одинъ ни слова; только кричатъ пѣсню да поглядываютъ изрѣдка на меня. Такъ бились, бились мы, и ужь стемнѣло, какъ расшива сдвинулась, и лоцманъ, выйдя на берегъ, далъ всѣмъ водки и сказалъ мнѣ: «Ну, счастливъ ты, Антошка: паспортъ твой у меня; а ужь хозяинъ хотѣлъ было предъявить его, да боялся, что затаскаютъ…» Хозяинъ послѣ того догналъ насъ, и такъ и ахнулъ какъ увидалъ меня. А вправду я и самъ долго не вѣрилъ, что я опять попалъ на свою расшиву и такъ благополучно спасся отъ той гибели, которая нашла на меня той ночью, какъ остался я на островѣ. Тяжела, дѣтки, бурлацкая жизнь, такъ тяжела, что и нѣтъ ея тяжелѣй. Подростете, авось увидите, а авось попытаете и сами.