1 — ДО

МЛЕЧНЫЙ ПУТЬ

РОМАНЪ

I.

Нынѣшній Петербургъ, создавшійся на акціонерныхъ компаніяхъ и такъ-называемыхъ «новыхъ учрежденіяхъ», и совершенно заслонившій старый городъ департаментскихъ чиновниковъ и беззавѣтно кутящихъ дворянскихъ сынковъ, имѣетъ, какъ извѣстно, свои центры. Въ началѣ семидесятыхъ годовъ, однимъ изъ такихъ центровъ, и притомъ едва ли не самымъ пріятнымъ, былъ домъ Михаила Александровича Быковскаго, человѣка весьма извѣстнаго въ различныхъ петербургскихъ кругахъ.

Мущина лѣтъ сорока пяти, съ лицомъ выражавшимъ умнаго человѣка и вмѣстѣ барина — такія лица теперь встрѣчаются уже не часто — Валковскій, при многихъ привлекательныхъ качествахъ своей общительной натуры, владѣлъ въ особенности однимъ весьма важнымъ преимуществомъ: онъ съ головы до ногъ, всѣми своими вкусами и привычками, всѣмъ складомъ своего ума и характера, принадлежалъ новому Петербургу. Никто болѣе его не былъ преданъ новымъ идеямъ и новымъ условіямъ жизни; все что хотя бы внѣшнимъ образомъ носило признакъ европеизма встрѣчало въ немъ готоваго поклонника. Ему почти въ одинаковой степени нравились и мировые судьи, и земскія собранія, и вагоны желѣзноконной дороги, въ которыхъ впрочемъ онъ никогда не ѣздилъ. Онъ принадлежалъ къ хорошему, но обѣднѣвшему дворянскому роду, и хотя за нимъ числилось небольшое имѣніе въ средней Россіи, но жить доходами онъ не могъ. Окончивъ весьма не дурно университетскій курсъ, онъ поступилъ на службу, и вмѣстѣ съ тѣмъ пристроился въ качествѣ повѣреннаго къ одному золотопромышленнику обремененному процессами. Въ то же время онъ выступилъ и на литературномъ поприщѣ, помѣстивъ въ одномъ журналѣ рядъ статей въ существовавшемъ тогда отдѣлѣ «Наукъ и Художествъ». Вскорѣ за тѣмъ, при помощи того же золотопромышленника, онъ попалъ администраторомъ въ одно акціонерное учрежденіе отличавшееся колоссальными дивидендами. Онъ двигался по этой лѣстницѣ стяжаній съ самоувѣренностью, которая вырабатывается у людей никогда не знавшихъ неудачи, и умѣлъ во всѣхъ соприкосновевіяхъ съ практическою дѣйствительностью сохранять какую-то особенную нравственную щеголеватость. О немъ говорили что онъ украшаетъ собою каждое дѣло за которое берется. Съ открытіемъ новыхъ судовъ, онъ вступилъ въ составъ присяжныхъ повѣренныхъ. На послѣднее онъ рѣшился, впрочемъ, не столько для увеличенія своихъ къ тому времени уже большихъ средствъ, сколько опять по пристрастію ко всѣмъ новымъ учрежденіямъ и званіямъ. Въ литературѣ онъ больше не участвовалъ, но поддерживалъ связи съ тою частью журналистики которая подобно ему стояла на сторонѣ «новыхъ идей». Въ домѣ его можно было встрѣтитъ не только многихъ знаменитостей литературнаго и артистическаго міра, но и людей такъ или иначе стоявшихъ около преобразованій. Женатъ онъ никогда не былъ, но съ нимъ жила вдова его брата, и потому въ его большой и изящной гостиной по понедѣльникамъ появлялись дамы.

Наша исторія начинается именно въ одинъ изъ понедѣльниковъ.

Предоставивъ гостиную заботамъ хозяйки, Валковскій вышелъ въ кабинетъ, гдѣ многочисленное общество мущинъ курило, пило чай, разговаривало и пересматривало великолепные кипсеки покрывавшіе нѣсколько столовъ.

— Такъ вы говорите что ждете къ себѣ сегодня князя Юхотскаго? обратился къ хозяину одинъ изъ гостей.

— Непремѣнно; онъ былъ у меня поутру, чуть ли не прямо изъ вагона, и далъ слово пріѣхать вечеромъ. Мы вѣдь нимъ сосѣди по имѣнію, и я зналъ его еще мальчикомъ. Валковскій проговорилъ это съ явнымъ и даже нѣсколько тщеславнымъ удовольствіемъ, такъ какъ ему весьма пріятно было заявить о такихъ близкихъ отношеніяхъ къ лицу становившемуся предметомъ всеобщаго вниманія.

— Очень любопытно будетъ его увидѣть! проговорилъ гость, обводя глазами группу мущинъ, въ которой только о шелъ разговоръ о Юхотскомъ.

— Какъ вы хотите: человѣкъ съ княжескимъ титуломъ, выбирающій карьеру профессора, это чуть ли не первый примѣръ у насъ, замѣтилъ одинъ журналистъ. — Онъ къ тому же и богатъ, какъ говорятъ. Вы не видѣли его съ тѣхъ поръ какъ онъ исчезъ изъ Петербурга, послѣ диспута, надѣлавшаго столько шуму?

— Нѣтъ, съ тѣхъ поръ никто не видалъ его въ Россіи, отвѣтилъ хозяинъ: — доходили только слухи объ его успѣхъ въ Германіи, гдѣ онъ въ короткое время пріобрѣлъ репутацію блестящаго дѣятеля науки. Вамъ извѣстенъ отзывъ о немъ?

Тутъ хозяинъ назвалъ имя одного изъ свѣтилъ нѣмецкой исторической науки.

Между присутствующими водворилось на минуту молчаніе; каждый въ душѣ немного завидовалъ тому кто былъ предметомъ разговора.

— Все что я знаю о князѣ Юхотскомъ, началъ опять хозяинъ, — заставляетъ сожалѣть что онъ избралъ ученую карьеру. Въ Европѣ это былъ бы политическій человѣкъ. Впрочемъ, онъ всегда интересовался общественными вопросами, я думаю что онъ приметъ въ литературѣ участіе которое сразу оживитъ ее. Вообще я не встрѣчалъ человѣка такъ разнообразно блестящаго. Его умъ изъ тѣхъ за которыми идутъ во слѣдъ. Я разчитываю что съ его пріѣздомъ наши молодыя силы получатъ то чего имъ не доставало въ послѣдніе время: главу и руководителя. Если не онъ, то я не знаю кто можетъ вывести насъ изъ усыпленія въ которое мы впали.

— Чортъ возьми какъ это интересно! привскочилъ одинъ еще очень молодой человѣкъ, который какъ-то ничего не сумѣлъ съ собой сдѣлать, и потому радъ былъ узнать что вся вина въ недостаткѣ руководителя.

Дверь изъ прихожей отворилась, и на порогѣ показался новый посѣтитель.

Всѣ глаза устремились на него. Большинство изъ бывшихъ въ кабинетѣ никогда прежде не видали князя Юхотскаго, но всѣ въ ту же минуту какъ-то поняли что это именно онъ. Вошедшій былъ немного повыше средняго роста, скорѣе тонокъ чѣмъ плотенъ. Лицо его поражало сочетаніемъ чрезвычайной серіозности съ блескомъ молодости, словно стрѣлявшей изъ темно-сѣрыхъ, ясныхъ и глубокихъ глазъ. Эти глаза и дополняли выраженіе строгаго, прорѣзаннаго чуть видными морщинками лба, и какъ будто противорѣчили ему: въ ихъ лучистомъ свѣтѣ было что-то изящно-веселое, смѣлое и своевольное, также какъ и въ очертаніи губъ, глядя на которыя непремѣнно хотѣлось видѣть ихъ улыбающимися. Молодой станъ князя обнаруживалъ почти женственную гибкость, подъ которою однако чувствовалась львиная сила мускуловъ.

Валковскій представилъ его гостямъ и придвинулъ ему кресло. Юхотскій очутился сразу въ томъ неловкомъ положеніи въ какое попадаетъ каждый становясь предметомъ вниманія и любопытства незнакомаго общества. Но хотя князь, отдавая большую часть своего времени научнымъ занятіямъ, мало жилъ въ свѣтѣ и не любилъ толпы, онъ легко находилъ въ себѣ въ подобныхъ случаяхъ равнодушное самообладаніе свѣтскаго человѣка. Первыя фразы которыми онъ обмѣнялся съ хозяиномъ и его гостями, тонъ его голоса, изящная непринужденность обращенія, сразу устранили стѣснительное ощущеніе, обыкновенно испытываемое всѣми въ подобныхъ случаяхъ. Повидимому, онъ совершенно не сознавалъ что служитъ центромъ общаго интереса и ожиданій. А между тѣмъ, воздухъ наполнявшій кабинетъ Михаила Александровича вовсе не располагалъ erо акклиматизоваться здѣсь. Онъ давно не былъ въ Петербургѣ и отвыкъ отъ него. Все что онъ слышалъ теперь, производило на него утомляющее и слегка раздражающее впечатлѣніе. Подъ этимъ поклоненіемъ новымъ идеямъ, соединившимъ собравшееся здѣсь общество, ему инстинктивно чувствовалась какая-то внутренняя безпомощность. Въ самоувѣренности сужденій и приговоровъ, ему слышался страшный недостатокъ оригинальности и творческой струнки. Эти люди производили на него впечатлѣніе умственныхъ паразитовъ, объѣдавшихъ возрастившее ихъ дерево. Ему страннымъ казалось что всѣ разспрашиваютъ его о Германіи, о Парижѣ, а ему, напротивъ, хотѣлось бы поговорить о Россіи, которую онъ оставилъ пять лѣтъ назадъ и о которой желалъ такъ много узнать. Но то что онъ слышалъ о ней, отзывалось чѣмъ-то до крайности ему антипатичнымъ, какимъ-то злораднымъ благёрствомъ. Еще пуще коробила его очевидная общая увѣренность что онъ обязанъ вторить этой нотѣ, что отъ него собственно ничего и не требуютъ другаго, и что въ этомъ смыслѣ и обращены къ нему заискивающія ожиданія, предметомъ которыхъ онъ себя чувствовалъ…

Впрочемъ, онъ нисколько не сердился. Онъ, напротивъ, хотѣлъ быть признателенъ этимъ добрымъ людямъ, такъ охотно предрасположеннымъ благоговѣть предъ нимъ и идти за нимъ. Ему хотѣлось доставить имъ удовольствіе, бросить имъ нѣсколько минутъ блестящей болтовни, частицу того чему они поклонялись въ немъ, еще не зная его. Его рѣчь стала скользить по предметамъ осыпая ихъ брызгами остроумія и веселости и предусмотрительно отклоняя всякую попытку договориться до общихъ идей. Онъ былъ неистощимъ въ частностяхъ и какъ будто же предполагалъ ничего цѣлаго. Разговоръ его перешелъ въ блестящую импровизацію; онъ очертилъ картину умственнаго движенія въ Германіи и положеніе партій въ виду католическаго вопроса и нарисовалъ нѣсколько яркихъ портретовъ изъ современной политической и академической жизни.

Впечатлѣніе произведенное на гостей Михаила Александровича этою пестрою импровизаціей было самое счастливое. Бойкое слово очаровало всѣхъ. Замѣтили что Юхотскій избѣгаетъ высказаться, но это тѣмъ болѣе подстрекало любопытство. Общее мнѣніе было такое что это личность въ высшей степени замѣчательная. Только молодой человѣкъ искавшій руководителя для своего поколѣнія, нашелъ что въ этотъ день онъ нисколько не подвинулся въ рѣшеніи вопроса: куда идти и что дѣлать. Поэтому онъ сказалъ себѣ что Юхотскаго необходимо при первомъ же случаѣ приперетъ къ стѣнѣ и заставить объявиться кто онъ такой.

А Юхотскій, находя что въ кабинетѣ ему больше дѣлать нечего, очень обрадовался приглашенію хозяина перейти въ гостиную. Тамъ его уже давно нетерпѣливо ждали. Толки предшествовавшіе его появленію возбуждали любопытство дамъ въ той же мѣрѣ какъ и мущинъ. Выраженіе этого безучастнаго, празднаго любопытства, которое Юхотскій войдя въ гостиную замѣтилъ на всѣхъ лицахъ, опять непріятно покоробило его. Онъ покорно выдержалъ церемоніалъ представленій и обвелъ глазами комнату, какъ бы отыскивая уголокъ гдѣ бы удобнѣе было укрыться отъ этого навязчиваго и безпокойнаго вниманія.

Тутъ только замѣтилъ онъ что изъ-за этой толпы безучастно-любопытныхъ лицъ, на него глядѣла пара добрыхъ сѣрыхъ глазъ, на которыхъ съ выраженіемъ радостной неожиданности остановился его взглядъ. Въ слабо освѣщенномъ углу гостиной, полузакрытая трельяжемъ, молодая женщина неотступно слѣдила за нимъ съ той самой минуты какъ онъ вошелъ въ комнату, не трогаясь съ мѣста и не торопясь быть имъ замѣченной. Подлѣ нея никого не было и она перебирала рукой альбомъ не глядя въ него. Овальное, тонкое, немного сухощавое лицо ея вдругъ повѣяло на Юхотскаго такимъ ласковымъ, близкимъ участіемъ что онъ весь встрепенулся. Дорогое, внезапно засвѣтившееся воспоминаніе встало предъ нимъ и заслонило все окружающее. Да, онъ хорошо помнилъ это нѣжное, доброе лицо; эти глаза точно также, съ тѣмъ же выраженіемъ ласковаго, ничего же требующаго участія глядѣли на него на зарѣ его жизни.

Онъ быстро подошелъ къ этой женщинѣ.

— Возможно ли? Маня… Марья Константиновна! произнесъ онъ поспѣшно и сконфуженно поправляя обмолвку, въ которую ввело его это далекое, овладѣвшее имъ воспоминаніе. — Первый день въ Петербургѣ, и вдругъ васъ встрѣчаю, послѣ столькихъ лѣтъ!

Молодая женщина протянула ему руку.

— И я рада васъ видѣть, проговорила она. Ея глаза радостно, дружески разглядывали его, торопясь разсмотрѣть въ чемъ онъ перемѣнился съ тѣхъ поръ какъ мы не видали другъ друга.

— Все такой же… добавила она улыбаясь, и эта улыбка вымолвила: хорошій.

— А вы… въ васъ перемѣна, которую я сразу не могу опредѣлить, продолжалъ Юхотскій, съ восхищеньемъ оглядывая ее съ головы до ногъ. — Выросли, пополнѣли… нѣтъ, только выросли, и поблѣднѣли немного… Боже мой, да вы въ траурѣ! воскликнулъ онъ, тутъ только замѣтивъ черные ноши охватывавшіе вмѣсто воротничка ея шею.

— Я овдовѣла, тихо произнесла молодая женщина.

Тѣнь омрачила оживленное лицо Юхотскаго. Онъ съ минуту молчалъ, со щемящею грустью глядя на потупившуюся головку Мани.

— Давно? спросилъ онъ, садясь подлѣ нея.

— Скоро годъ уже, отвѣтила молодая женщина.

— И не грѣхъ вамъ что я до сихъ поръ ничего не зналъ! упрекнулъ Юхотскій.

— Вы были далеко; я тогда вообще никому ни писала, проговорила Маня.

Съ минуту оба опять помолчали. На душѣ у обоихъ проплыла длинная череда воспоминаній, волновавшихъ ихъ тѣмъ тихимъ ощущеніемъ какое производятъ отодвинутыя временемъ впечатлѣнія.

Юхотскій помнилъ Маню еще съ дѣтства. Она была сирота и воспитанница его матери. Они вмѣстѣ росли, вмѣстѣ играли, вмѣстѣ начали учиться. Между ними было только два года разницы; про нихъ шутя говорили что они родились влюбленными другъ въ друга. Можетъ-быть именно эта шутка къ которой они прислушались съ дѣтства и помѣшала имъ потомъ влюбиться на самомъ дѣлѣ. Когда Юхотскаго отвезли въ учебное заведеніе, Маня осталась дома, продолжая уроки у Англичанки и у деревенскаго священника; потомъ къ ней сталъ ѣздить изъ города гимназическій учитель. Молодой князекъ, пріѣзжая домой на каникулы, сначала спокойно входилъ въ свои прежнія права надъ Маней, но съ каждымъ годомъ отношенія ихъ по необходимости становились менѣе близкими и дѣтскими. Поступивъ въ университетъ, Юхотскій первые два года не пріѣзжалъ домой, а когда явился на третье лѣто, Маня была уже замужемъ за небогатымъ сосѣднимъ помѣщикомъ и мировымъ посредникомъ Боярцовымъ. Это былъ простоватый, но безподобнѣйшій человѣкъ, и Маня повидимому была съ нимъ счастлива. Юхотскаго на первыхъ порахъ какъ-то странно поразила эта перемѣна въ положеніи Мани, точно онъ никогда не разчитывалъ видѣть ее замужемъ; но мало-по-малу онъ привыкъ къ ея новому положенію. Предъ самымъ концомъ университетскаго курса, мать Юхотскаго умерла; сдавъ экзамены, онъ прожилъ въ деревнѣ цѣлый годъ, приводя въ нѣкоторый порядокъ запущенныя женскимъ управленіемъ дѣла и готовясь къ магистерскому испытанію. Въ этотъ годъ онъ очень часто видѣлся съ Маней, и между ними опять установились дружескія, почти родственныя отношенія. Благодушный мужъ, зная что они выросли вмѣстѣ, и безконечно довѣряя женѣ, ни мало не косился на ихъ близость. Да они и сами какъ-то умѣли и привыкли вовремя обходитъ все то что могло усложнить и измѣнить ихъ отношенія. Воспоминанія сохраненныя Юхотскимъ объ этомъ годѣ его жизни были до прозрачности чистыя. Они и потомъ, во время его скитальчества по Европѣ и напряженныхъ умственныхъ занятій, вносили въ его душу тихую и ласковую свѣжесть Это чувство тайными путями закрадывалось къ нему и теперь когда онъ сидѣлъ подлѣ Мани, съ нѣжнымъ любопытствомъ разглядывая ея поблѣднѣвшее, но все такое молодое личико, и ея все тѣ же добрые, сѣрые, слегка затуманившіеся глаза.

— Вы совсѣмъ теперь въ Петербургѣ? прервала Маня длившееся между ними молчаніе.

— Кажется что совсѣмъ. Но разкажите лучше почему вы здѣсь, какъ вы устроились, что думаете дѣлать?

— Этого я еще сама хорошенько не сообразила, отвѣтила Маня. — Я ѣхала сюда не надолго, мнѣ по смерти мука нестерпимо было оставаться дома. Тутъ у меня хоть бликіе люди есть, все наши же, тамошніе. Имѣнье мнѣ удалось сдать въ аренду, такъ что о средствахъ не приходится заботиться. Можетъ-быть и останусь здѣсь. Коля мой подрастаетъ, скоро учитъ надо будетъ, здѣсь это удобнѣе…

Въ глазахъ Мани, пока она говорила, все время стояли слезы,

— Но какъ же вы тутъ устроились? спросилъ Юхотскій.

— Очень удобно, право. Маленькая квартирка, маленькое хозяйство: вы знаете, я вѣдь неприхотлива. Вожусь съ сыномъ, выхожу рѣдко, у себя никого не принимаю кромѣ нашихъ, то-есть Волковскихъ и Лазориновыхъ.

— Ахъ да, Лазориновы, вспомнилъ вслухъ Юхотскій. — И не скучно вамъ?

Маня какъ будто задумалась надъ этимъ вопросомъ и повела двумя пальчиками по лбу.

— Да, иногда скучно бываетъ, отвѣтила она просто. — Но что что жъ дѣлать? въ деревнѣ меня пуще тоска бы взяла. Я рада что Коля хорошо ростетъ, дальше мнѣ съ нимъ больше дѣла будетъ.

Юхотскій слушалъ ее и глядѣлъ на нее съ тѣмъ слегка щемящимъ чувствомъ жалости которое онъ такъ любилъ въ себѣ. Это чувство почему-то всегда примѣшивалось къ его мысли о Манѣ. Ему нравилось въ ней больше всего то что она совсѣмъ не была свѣтскою женщиной. Онъ любилъ припоминать ее себѣ такъ какъ чаще всего встрѣчалъ ее въ тотъ послѣдній годъ въ деревнѣ: въ ситцевой блузѣ, съ брилліантовою брошью, съ бархатною трессъ на головѣ (то было время головныхъ уборовъ). И ему именно нравилось это странное сочетаніе ситцевой блузы съ бархатомъ и брилліантами, которое на всякой другой женщинѣ показалось бы безвкусіемъ, но къ ней это шло, придавая ей видъ какой-то наивной и изящной убогости.

Маня встала и протянула ему руку.

— Мнѣ пора, я не могу долго засиживаться, сказала она.

— Но мы будемъ видѣться, не правда ли? остановилъ ее Юхотскій: — вы позволите завтра зайти къ вамъ?

— Разумѣется, отвѣтила какъ-то нерѣшительно Маня, и вдругъ быстро поправилась: — нѣтъ, приходите завтра къ Лазориновымъ, я тамъ буду.

Она еще разъ пожала ему руку, и скользя по ковру своимъ траурнымъ шлейфомъ, подошла къ хозяйкѣ прощаться.

II.

Какъ только Маня уѣхала, Юхотскому опять почувствовалось что онъ находится среди совершенно чужаго общества. Это ощущеніе было для него всегда одно изъ самыхъ непріятныхъ. Его всю жизнь сопровождали привязанности, и это составляло для него потребность. Слова Мани напомнили ему что тутъ, чрезъ два дома отъ Валковскаго, жилъ Жакъ Лазориновъ, съ которымъ по утру ему едва удалось перемолвить нѣсколько словъ. Жакъ былъ его давишній пріятель, и въ настоящую минуту послѣ Мани самое близкое ему лицо во всемъ Петербургѣ. По утру онъ заѣзжалъ къ нему, но тотъ собирался въ какую-то коммиссію, и имъ едва удалось перемолвить нѣсколько словъ. Юхотскій подумалъ что гораздо пріятнѣе, было бы вмѣсто того чтобы служить предметомъ развлеченія для незнакомаго общества, посидѣть теперь въ кабинетѣ, у Жака, съ которымъ онъ столько лѣтъ не видался, такъ много имѣлъ сказать ему, услышать отъ него. Онъ посмотрѣлъ на часы — было безъ четверти двѣнадцать. Жакъ вѣрно еще не спитъ, и не удивится если Юхотскій зайдетъ къ нему. Рѣшивъ такимъ образомъ, князь отыскалъ свою шляпу, и не простившись и съ кѣмъ, потихоньку скрылся изъ гостиной.

Въ тѣ десять минутъ которыя потребовались чтобы дойти до Лазоринова, онъ однако едва не перемѣнилъ своего намѣренія. Онъ вспомнилъ что во время его продолжительнаго отсутствія изъ Россіи Жакъ женился. Большая разница знать человѣка холостымъ, и послѣ долгаго промежутка времени встрѣтить его женатымъ. Юхотскій совсѣмъ не зналъ его жены, и хотя поддерживалъ съ нимъ довольно дѣятельную переписку, но Жакъ въ письмахъ говорилъ о своей семейной жизни лишь въ самыхъ общихъ выраженіяхъ. Юхотскій зналъ однако что это былъ бракъ по любви, и что Жакъ не получилъ за женою ни состоянія, ни связей, хотя то и другое было бы не лишнее для него, потому что собственныя средства его были незначительны и онъ зависѣлъ отъ службы. Юхотскій не сомнѣвался что если его пріятель женился при такихъ условіяхъ, то слѣдовательно былъ страстно влюбленъ въ эту женщину. «Стало-быть счастливъ», торопился онъ сдѣлать заключеніе каждый разъ когда письма Жака своею сдержанною уклончивостью относительно нѣкоторыхъ предметовъ возбуждали въ немъ недоумѣніе. И въ то же время тайное чувство, котораго онъ стыдился въ себѣ, подсказывало ему что если его другъ счастливъ, то это счастіе должно отразиться неминуемымъ ущербомъ на привязанности соединявшей ихъ когда Жакъ былъ холостымъ. Юхотскому непріятно было объ этомъ думать, но онъ считалъ бракъ чѣмъ-то такимъ что затягиваетъ человѣка совсѣмъ, цѣликомъ, разомъ обрывая всѣ нити связывающія его съ прежнею жизнію.

Подходя къ дому гдѣ жилъ Жакъ, онъ рѣшилъ что если подъѣздъ будетъ запертъ, то онъ не станетъ звонить къ швейцару и отложитъ посѣщеніе до другаго раза. Но подъѣздъ былъ еще отпертъ и лѣстница освѣщена. Юхотскій поднялся въ третій этажъ и осторожно дернулъ за ручку звонка.

— Яковъ Васильичъ дома? спросилъ онъ лакея, довольно не скоро отворившаго ему дверь.

— У себя, отвѣтилъ слуга, съ явнымъ недоумѣніемъ къ такому позднему посѣщенію.

Изъ неосвѣщенной передней одна дверь вела въ кабинетъ, другая въ гостиную. Изъ первой выглянуло удивленное лицо Жака, на порогѣ второй показалась женская фигура, вся въ бѣломъ.

— Ахъ, это ты, Платонъ! проговорилъ не то обрадованнымъ, не то сконфуженнымъ голосомъ Жакъ, и схвативъ гостя за руку, поспѣшно ввелъ его въ кабинетъ. Изъ передней Юхотскій разслышалъ вопросъ, довольно громко произнесенный недовольнымъ женскимъ голосомъ:

— Что такое? кто это такой?

Слуга шепотомъ объяснилъ что-то.

— Да что такое? кто жъ такъ поздно приходитъ? повторилъ тотъ же очевидно недовольный и въ то же время пѣвучій и мягкій голосъ.

«Ахъ, какъ это глупо», можно было прочесть на сконфуженномъ лицѣ Жака.

— Я не помѣшалъ ли тебѣ? извинился Юхотскій, уже раскаиваясь въ своемъ несвоевременномъ посѣщеніи.

— Нѣтъ, нѣтъ, пожалуста не думай объ этомъ, я чрезвычайно радъ тебѣ, успокоивалъ его Жакъ, подвигая кресло.

Дверь въ прихожую осталась непритворенною, и Юхотскому видно было какъ бѣлая женская фигура остановилась за порогомъ и глядѣла на него съ неделикатнымъ любопытствомъ. Благодаря свѣту падавшему изъ кабинета, онъ могъ нѣсколько разсмотрѣть ее: она была очень тонка и стройна, и вѣроятно еще недавно была красива, когда лицо ея не отливало такой болѣзненною, обрюзглою желтизной. Голубые, мягкіе и нѣжные, съ какимъ-то идеальнымъ оттѣнкомъ глаза были и теперь еще прекрасны и сообщали всей наружности вѣяніе чего-то неземного и воздушнаго. А между тѣмъ во взглядѣ этихъ глазъ Юхотскій неотразимо чувствовалъ что-то тяжелое и какъ будто злое, страшно противорѣчившее всей внѣшности молодой женщины.

Онъ находился въ самомъ неловкомъ положеніи, не зная поклониться ли ему этой бѣлой фигурѣ, занявшей такое странное положеніе въ полусвѣтѣ за порогомъ кабинета, или сдѣлать видъ что не замѣчаетъ ея. Жакъ видимо выходилъ изъ себя; онъ нервно подвинулъ свое кресло, переставилъ безъ всякой надобности ящикъ съ сигарами, наконецъ всталъ и захлопнулъ дверь.

Этихъ двухъ минутъ достаточно было Юхотскому чтобы почувствовать отношенія существующія въ домѣ. Онъ раскурилъ сигару и пристально взглянулъ на своего друга.

Жакъ былъ существо въ высшей степени нервное. Это выражалось въ блѣдно-нѣжной кожѣ его лица, въ задумчивомъ взглядѣ его блестящихъ карихъ глазъ, въ его голосѣ и движеніяхъ. Какъ у всѣхъ людей съ нервною организаціей, одушевленіе быстро смѣнялось у него выраженіемъ утомленія. Юхотскій замѣтилъ что когда глаза его тускнѣли, въ нихъ являлось что-то безнадежное и апатическое, чего прежде не было. Вообще онъ весь какъ бы полинялъ въ послѣднее время: кожа стала желтѣе и прозрачнѣе, волнистая свѣтлорусая борода порѣдѣла, складки на лбу приняли тотъ упорный изгибъ, который уже не разглаживался.

Подъ вліяніемъ внезапно стиснувшаго его чувства, Юхотскій, вмѣсто того чтобъ обойти больное мѣсто которое онъ угадывалъ, придвинулся къ Жаку, и близко взглянувъ ему въ глаза спросилъ ласково зазвенѣвшимъ голосомъ:

— Тебѣ плохо живется, Жакъ?

Тотъ нервно передернулъ плечомъ и скользнулъ нерѣшительнымъ взглядомъ.

— Скучно, Платонъ, проговорилъ онъ.

— Развѣ тебѣ нечего дѣлать? спросилъ Юхотскій.

— Нѣтъ, не то, отвѣтилъ Жакъ. — Но видишь ли, когда человѣкъ женится, онъ дочитываетъ книгу своей жизни; это я только теперь узналъ. А читать прочитанное скучно.

— Но откуда у тебя такой взглядъ? перебилъ Юхотскій — Не ты ли говорилъ всегда что чувствуешь себя созданнымъ для семейной жизни, что она облагораживаетъ человѣка, даетъ ему цѣль, и такъ далѣе?

— Это не я говорилъ, это говорила потребность любви, привязанности, возразилъ Жакъ. — Я впрочемъ и теперь готовъ повторять. Да, я дѣйствительна созданъ для семейной жизни; но вѣдь не всегда же находишь ее въ бракѣ!

— Ты не сошелся съ твоею женой, Жакъ? тихо и участливо спросилъ Юхотскій.

Жакъ съ минуту не отвѣчалъ, обхвативъ колѣна своими худыми, бѣлыми руками. Въ четыре года брачной жизни ему въ первый разъ приходилось говорилъ съ человѣкомъ въ дружбу и въ сердце котораго онъ безгранично вѣрилъ. Въ эти четыре года ѣдкая, жгучая горечь капля за каплей падала ему на душу, а онъ никому не открылъ своей боли. Сегодня онъ больше не хотѣлъ молчать.

— Скажи мнѣ, Платовъ, заговорилъ онъ, поднявъ на Юхотскаго заблиставшіе глаза: — зачѣмъ наши дѣвушки выходятъ замужъ за людей которые имъ не нравятся, которые для нихъ не годятся? Можешь ты мнѣ разрѣшить этотъ вопросъ?

— Это ты про себя говоришь? переспросилъ Юхотскій.

— Да, про себя. Болѣе неудачнаго выбора моя жена не могла бы сдѣлать. Ни моя личность, ни мои средства, ни мое общественное положеніе не удовлетворяютъ ея. Она не раздѣляетъ ни моихъ понятій, ни моихъ увлеченій, ни моихъ вкусовъ. Но она считаетъ себя въ правѣ глядѣть на мужа какъ на крѣпостнаго раба, какъ на ничтожество, и совершать надъ нимъ, въ теченіе многихъ лѣтъ, операцію медленнаго смертоубійства.

— Но почему же, за что? воскликнулъ Юхотскій.

Жакъ нервно передернулъ плечомъ.

— Ты спрашиваешь такъ какъ будто въ подобныхъ отношеніяхъ можетъ существовать логическая причинность, возразилъ онъ. — Развѣ ты не знаешь что есть цѣлая категорія женщинъ которыя рады-радешеньки выйти за перваго встрѣчнаго, чтобы потомъ всю жизнь твердить что онѣ что-то принесли въ жертву, и что мужья что-то безпощадно разбили въ нихъ. Почему это у насъ такъ случается, я не знаю; но отсюда вытекаетъ ихъ право на ежедневное возмездіе. А возмездіе такъ легко! Вѣдь эта женщина съ которою у меня нѣтъ ничего общаго, въ которой я чувствую тайнаго врага своего, она имѣетъ право врываться въ самыя интимныя подробности моей жизни, запускать обѣ руки въ мою душу, становиться между мной и всѣмъ тѣмъ что для меня дорого. Развѣ это не безобразнѣйшее нравственное насиліе?

Юхотскій съ томительно-стѣсненнымъ чувствомъ глядѣлъ на ожесточившееся лицо своего друга. «А вѣдь Жакъ женился по любви», думалъ онъ. «Сколько ядовитыхъ терзаній долженъ былъ перенесть этотъ человѣкъ чтобы въ четыре года дойти до такихъ отношеній къ любимой женщинѣ!»

Но не одно чувство личнаго состраданія щемило Юхотскаго. Отъ признаній Жака на него пахнуло какою-то тусклою будничностью, такъ мало отвѣчавшею подъему его собственнаго настроенія. Онъ замѣчалъ что входить въ какую-то сѣренькую, низменную, мѣщански-узкую жизнь, это ощущеніе сырымъ холодомъ пробѣгало по его нервамъ. Самъ Жакъ показался ему такимъ маленькимъ съ его личнымъ горемъ, среди стоячихъ водъ пошлой дѣйствительности…

— Если вы такъ мирно сошлись, то въ остается мирно и прилично разойтись, сказалъ онъ вслухъ.

Жакъ злобно засмѣялся.

— Пожалуста, покажи мнѣ способъ, возразилъ онъ. — Э, да что объ этомъ говорить! Голубчикъ, Платонъ, перемѣнимъ разговоръ. Я увлекся, четыре года близкой души подлѣ меня не было. Будемъ лучше говорить о тебѣ. Я вѣдь пять лѣтъ не видалъ тебя, а для такого человѣка какъ ты пять лѣтъ — цѣлая Иліада, да еще съ Одиссей на придачу!

Юхотскій улыбнулся. Онъ очень радъ былъ отвлечь Жака отъ горькаго для него разговора.

— Я хорошо провелъ эти пять лѣтъ, сказалъ онъ. — Трезвые, рабочіе годы. Я много узналъ, много думалъ…

— Ты писалъ о профессорѣ Овергагенѣ, припомнилъ Жакъ. — Дѣйствительно, замѣчательный человѣкъ?

— Какъ нельзя дѣйствительнѣе. Мы сошлись съ нимъ оставаясь на самыхъ противоположныхъ точкахъ зрѣнія и будучи вообще наименѣе сходными людьми въ цѣломъ мірѣ. Онъ не переработалъ меня, но наши споры были для меня полезнѣе всего что я видѣлъ, слышалъ и читалъ. Во многомъ онъ большой циникъ, но въ сущности благороднѣйшій человѣкъ. Мои сношенія съ нимъ, это цѣлая пережитая жизнь. Сколько разъ жалѣлъ я что тебя не было со мною въ то время какъ онъ давилъ меня своими клещами. Я чувствовалъ что все во мнѣ трещитъ, ломается; я почти сходилъ съ ума. Устоялъ не мозгъ, я думаю, а моя добрая натура. Да, вынести подобную передрягу, вотъ что значитъ созрѣть. Теперь я уже не задумаюсь ни предъ какимъ распутьемъ жизни и мысли.

Жакъ уныло взглянулъ на своего друга.

— Имѣетъ ли ты понятіе о нашихъ русскихъ распутьяхъ? сказалъ онъ, и встрѣтивъ какъ бы недоумѣвающій взглядъ Юхотскаго, добавилъ: — Я, вѣдь, потому говорю что знаю что ты не ограничишься задачей профессора, не замкнешься въ добросовѣстномъ исполненіи долга и пр. Ты нырнешь въ жизнь, то-есть въ сѣрый гороховый кисель, называемый современною русскою дѣйствительностью.

— Да, нырну, отвѣтилъ съ невинною улыбкой Юхотскій.

— И ступишь въ трясину, которая пострашнѣе клещей твоего нѣмецкаго профессора. Душа моя, я эту трясину, къ несчастію, хороню извѣдалъ… Да и семейная жизнь моя тоже кусочекъ нашей русской трясины… впрочемъ, объ этомъ покончили. Нѣтъ, Платонъ, идти твердо можно только по твердой землѣ. А какъ ты будешь бороться съ киселемъ изъ-за того что онъ кисель?

Юхотскій взялъ изъ ящика новую сигару, медленно срѣзалъ кончикъ и медленно раскурилъ. Онъ еще не зналъ что въ эту минуту отвѣтить Жаку. Ему подумалось что то что онъ видѣлъ и слышалъ напримѣръ у Валковскаго, въ самомъ дѣлѣ походило на какой-то кисель.

— Я понимаю, продолжалъ Жакъ, — что для такого человѣка какъ ты, жить, значитъ бороться. Но ты увидишь что и это невозможно. Я допускаю борьбу когда существуетъ опредѣленная, сплоченная враждебная сила. У насъ такой силы нѣтъ. Есть только какая-то безформенная слякоть въ которой все тонетъ. Ее ничѣмъ не проймешь: хлыстнешь по ней бичомъ, рубецъ тотчасъ затянетъ, кисельная поверхность опять сплывется.

— Жакъ, довольно! остановилъ его Юхотскій. — У тебя сегодня какая-то проклятая способность отыскать самую скверную сторону каждаго явленія. Въ тебя вселился злой духъ профессора фонъ-Овергагена. Что за странный вѣкъ, въ который матеріалисты и романтики начинаютъ говорить почти однимъ и тѣмъ же языкомъ!

— Ты уходишь? я надоѣлъ тебѣ? проговорилъ Жакъ, видя что его другъ берется за шляпу.

— Милый мой, за послѣдній вопросъ я могу только побранить тебя. Теперь уже поздно, а нашъ разговоръ мы возобновимъ когда ты будешь нѣсколько веселѣе смотрѣть и Божій свѣтъ. Сегодня я уже много наслушался, есть о чемъ подумать. А вотъ что я тебѣ забылъ сказать: у Валковскихъ я встрѣтилъ Mme Боярцову, она мнѣ своего адреса не дала, а велѣла быть завтра у тебя. Стало-быть я буду.

— Да, да, у васъ вторники, жена устроила, проговорилъ съ полугримасой Жакъ. — Пріѣажай.

Юхотскій пожалъ ему руку, пристально посмотрѣлъ ему въ глаза, и обнялъ его

— Только слышишь, Жакъ, не закисай, это мое условіе! сказалъ онъ своимъ бодро-зазвенѣвшимъ голосомъ.

Жакъ махнулъ рукой и, взявъ свѣчу, самъ подалъ ему шубу и проводилъ на лѣстницу.

Ночь пахнула Юхотскому въ лицо морозомъ. Но даже морозъ не могъ разрѣдить густой сѣрой мглы повисшей надъ Петербургомъ. Въ этой мглѣ, кажется, можно было ощупать тяжелыя испаренія поднявшіяся изъ закоулковъ и задворковъ большаго города. Ни одна звѣзда не блистала на небѣ; только фонари мигали, распространяя вокругъ себя мутное сіяніе. Юхотскій въ первую минуту какъ будто даже не могъ сообразить что это такое: онъ ужь успѣлъ привыкнутъ къ другимъ ночамъ, къ другому небу. Морощно-сырой воздухъ тяжело ложился ему на грудь, и ему казалось что онъ вступилъ въ какое-то выморочное царство, гдѣ сама природа опочила въ болѣзненномъ изнеможеніи и все живущее чахнетъ и старится, никогда не зная молодости.

Добравшись до своего отеля, Юхотскій долго еще ходилъ взадъ и впередъ по комнатѣ, одиноко провѣряя впечатлѣнія этого перваго дня въ Петербургѣ. Его упругая натура усиливалась сбросить тяжелое чувство тяготѣвшее надъ нимъ. Что-то доброе вставало со дна души его, мгла рѣдѣла, вѣрный образъ Мани плылъ предъ нимъ, и онъ ощущалъ на себѣ ласковый взглядъ ея сѣрыхъ глазъ. И тутъ же вспоминалось ему открытое, мужественное лицо профессора Овергагена, его высокій лобъ съ жидкими прядями полусѣдыхъ волосъ, стальные глаза и крупныя, характерно-очерченные губы. Это воспоминаніе заслонило всѣ остальныя. Онъ присѣлъ къ столу и принялся писать на почтовомъ листѣ.

«Привѣтъ вамъ, мой далекій другъ, изъ моей печальной родины въ вашъ укромный уголокъ, гдѣ я провелъ годы своего послушанія, смиренно внимая глаголу устъ вашихъ, дорогой мудрецъ! Привѣтъ вамъ, и да хранятъ васъ ваши языческіе боги!

«За этимъ классическимъ вступленіемъ позвольте сказать совершенно просто что я цѣлый день думаю о васъ и каждую минуту веду заочную бесѣду съ вами. Среди новыхъ впечатлѣній, обступившихъ меня съ перваго шага на петербургскую почву, моя мысль неотвязчиво просится къ вамъ, въ ваши маленькія Аѳины, куда я принесъ во дни оны возбужденные аппетиты молодаго ума, алкавшаго знанія и дисциплины. Съ изумительною отчетливостью возникаютъ здѣсь передо мной наши долгія цѣломудренныя бесѣды въ вашемъ уединенномъ кабинетѣ, куда я зашелъ съ благоговѣйнымъ чувствомъ варвара впервые вступающаго въ римскій храмъ, откуда вынесъ самое цѣнное пріобрѣтеніе — дружбу умнѣйшаго и благороднѣйшаго человѣка.

«Помните ли вы также живо какъ я это ясное зимнее утро, когда съ дорожною сумкой черезъ плечо я пришелъ къ вамъ въ послѣдній разъ пожать вашу руку? У меня до сихъ поръ звучатъ въ ушахъ ваши напутственныя слова, въ суровый смыслъ которыхъ я неотступно вдумываюсь. "«Знайте, сказали вы мнѣ, что я хотѣлъ предохранить васъ отъ медленнаго самосгаранія, отъ вѣчнаго блужданія вслѣдъ убѣгающему призраку, отъ скорби и муки разочарованій. Я хотѣлъ чтобъ вы поняли вмѣстѣ со мною что въ исторіи человѣчества нѣтъ ни вѣчныхъ идеаловъ, ни прогресса и что конечная цѣль всего живущаго — разрушеніе. Посмотрите, сказали вы мнѣ съ послѣднимъ дружескимъ пожатіемъ, здѣсь, на почвѣ многовѣковой культуры, уже чувствуется неодолимый напоръ подспудныхъ силъ, стремящихся низвергнуть стройное зданіе цивилизаціи; а тамъ, на вашей скудной роднѣ, даже матерія отвѣка являетъ истощеніе творческихъ силъ, и многомилліонный народъ прозябаетъ тысячу лѣтъ въ историческомъ безсиліи.» Эти слова гнались за мною по пятамъ, и всю дорогу я чувствовалъ за собою вѣяніе какого-то злаго духа. Но сказать ли вамъ, мой дорогой другъ, что чѣмъ далѣе уносило меня отъ вашихъ центровъ цивилизація, тѣмъ сильнѣе разгоралась во мнѣ вѣра въ идеалы, въ культуру, въ тѣ призраки, которые вы называете празднымъ вырожденіемъ поэтовъ. Во мнѣ, вѣроятно, дѣйствуетъ та же сила которая нѣкогда неотразимо влекла варваровъ изъ изъ холодныхъ лѣсовъ къ прекрасному югу Италіи. Здѣсь, въ моей скудной родинѣ, пасынокъ культуры, я больше вѣрую въ ея зиждительную силу чѣмъ ея родныя, балованныя дѣти.