Фридрих Вильгельм I по Карлейлю (Дружинин) — ДО

I

«Это великолѣпно, это удивительно, но это не война!» сказалъ генералъ Винуа, глядя на гусарскую бригаду лорда Кардигана, возвращавшуюся послѣ сумазбродной атаки на русскую артиллерію подъ Балаклавой. Это удивительно, это блистательно, художественно, но это не исторія! хочется сказать и намъ послѣ прочтенія послѣднихъ вышедшихъ томовъ Карлейлевой Жизни Фридриха Великаго. Пять томовъ послѣдней Карлейлевой книги, какъ безъ сомнѣнія извѣстно читателю, по заглавію обѣщаютъ намъ жизнь Фридриха Великаго, но на самомъ дѣлѣ содержатъ въ себѣ только апоѳозъ, невозможнѣйшій изъ апоѳозовъ, апоѳозъ короля Фридриха Вильгельма I. Самому даровитому историку трудно быть прозорливѣе цѣлаго свѣта, и настоящіе успѣхи науки все болѣе и болѣе опровергаютъ тѣ эксцентрическія воззрѣнія на историческія личности, къ которымъ Карлейль, на горе себѣ, слишкомъ наклоненъ. Каждый человѣкъ, уважающій науку, вѣрующій въ прогрессъ и сочувствующій мирному развитію гражданственности, не въ состояніи оставить безъ протеста историческіе взгляды знаменитаго писателя; но, даже въ самыя горячія минуты своего протеста, онъ никогда не позабудетъ о томъ дивномъ талантѣ, съ которымъ Карлейль излагаетъ идеи, вызывающія это противорѣчіе. Дѣйствительно, два послѣдніе тома Исторіи Фридриха Великаго, принятые какъ историческій романъ, или какъ голосъ адвоката, страстно убѣжденнаго въ правотѣ имъ защищаемаго подсудимаго, стоятъ зваться чудомъ искусства. Затронулъ ли Карлейля такъ незнакомый ему, холодный пріемъ публикою первыхъ томовъ его Исторіи, увлекся ли онъ оригинальною стороною данныхъ, имъ объясняемыхъ, зашевелилась ли въ его душѣ старая идея всей жизни «о поклоненіи героямъ», но, во всякомъ случаѣ, четвертаго и пятаго томовъ Исторіи Фридриха невозможно ставить рядомъ съ первыми томами. Запутанное изложеніе смѣняется сжатымъ разказомъ, туманная Фантасмагорія — образами живыхъ лицъ, утомительная эксцентрическая Фразеологія цѣлыми эпизодами, исполненными грозы, страсти и прелести. Всякая мысль о неискренности увлеченія и о заранѣе-придуманныхъ софизмахъ исчезаетъ. Передъ такою задушевностью ошибки, передъ такою страстностью въ историческихъ симпатіяхъ, недостойнымъ подозрѣніямъ нѣтъ мѣста. «Не смѣйтесь надъ человѣкомъ, кидающимся на позолоченый грошъ, говоритъ самъ Карлейль въ одномъ изъ прежнихъ этюдовъ: въ этомъ грошѣ онъ поклоняется благородному металлу, и не его вина если червонецъ его воображенія оказывается дрянною монетой!» Апоѳозъ Фридриха Вильгельма I привелъ намъ на память эту тираду. Не раздѣляя взглядовъ историка, на всякое его доказательство припоминая по десяти несомнѣнныхъ опроверженій, мы зсе-таки не можемъ вполнѣ осудить защитника самой неудобозащищаемой личности за все осьмнадцатое столѣтіе. Только убѣжденіе всей жизни и пламенная страсть могутъ внушить страницы, передъ которыми меркнетъ художественное изложеніе самого Маколея. Только они могутъ заставить читателя, наперекоръ всѣмъ его идеямъ, уронить слезу при чтеніи разказа о послѣднихъ дняхъ и минутахъ существа, имъ описаннаго за сумазброднаго тирана! Въ словахъ нашихъ нѣтъ ни малѣйшаго преувеличенія. Слезы душили насъ при чтеніи послѣднихъ главъ пятаго тома, для которыхъ, въ художественномъ отношеніи, не пріищемъ достаточно-восторженнаго названія. Всѣ предсмертныя огорченія, предчувствія, причуды, вспышки и странности главнаго лица, помимо голоса исторіи, помимо общаго приговора, поэтическимъ ураганомъ волнуютъ душу читателя. Этотъ послѣдній объѣздъ Пруссіи, это горькое убѣжденіе въ измѣнѣ дорогихъ людей, это гордое предвидѣніе мстителя въ когда-то. угнетаемомъ сынѣ, эта борьба съ долгою болѣзнію, эти минуты ревности къ наслѣднику престола, эти эксцентрическія бесѣды съ духовникомъ и ночныя безпокойныя прогулки по пустыннымъ заламъ Потсдамскаго замка, — такая трогательная, такая грандіозная драма, до какой рѣдко возвышались даже первоклассные художники, какъ Маколей и Прескоттъ. У Вальтеръ-Скотта, въ зенитѣ его волшебнаго дарованія, можно найдти нѣчто подобное, хотя отчасти въ другомъ родѣ. Мы говоримъ про его Іакова I, такъ презрѣннаго для историка, и такъ обворожительнаго для всякаго, кто когда-либо раскрывалъ книгу абботсфордскаго чародѣя.

Послѣ всего нами сказаннаго, совершенно выясняется невозможность говорить о послѣднемъ трудѣ Карлейля въ его общемъ значеніи. Сторона историческая и сторона художественная поперечатъ одна другой до такой степени, что сліянія между ними быть не можетъ. Читатель, когда-нибудь изучавшій разбираемаго автора, можетъ-быть не посѣтуетъ на такія колебанія и даже признаетъ ихъ законность, но для лицъ, мало знакомыхъ съ Карлейлемъ, колебанія эти покажутся нестерпимыми. Карлейль у насъ извѣстенъ не многимъ, и извѣстенъ лишь съ своей геніальной стороны, а въ русскомъ переводѣ появлялись только его мелкіе этюды, въ которыхъ онъ неподражаемъ. По принятой рутинѣ, во всякой статьѣ объ этой огромной, но еще не выясненной личности, русскій читатель будетъ искать или полнаго подтвержденія прежнихъ похвалъ или рѣзкаго имъ противорѣчія: все другое покажется ему уклончивостью, неяснымъ понятіемъ предпринятой задачи. Имѣя это въ виду, мы намѣрены, не избѣгая противорѣчій въ отзывахъ, однакоже сгруппировать ихъ такъ, чтобы выводъ происходилъ самъ собою. Поэтому прежде всего мы будемъ говорить о Карлейлѣ какъ объ историкѣ и мыслителѣ, а потомъ уже, высказавъ весь запасъ должныхъ замѣчаній, перейдемъ въ ту область, гдѣ нашъ авторъ не имѣетъ ни сверстниковъ, ни соперниковъ, гдѣ всякое не симпатическое о немъ слово будетъ простымъ свидѣтельствомъ отсутствія всякаго художественнаго такта въ цѣнителѣ.

Историко-философскія воззрѣнія Т. Карлейля у насъ довольно извѣстны, хотя никто еще изъ русскихъ писателей не представлялъ ихъ въ возможно-послѣдовательномъ разказѣ. Они перелетѣли къ намъ какъ перелетаетъ изъ края въ край все оригинальное, причудливое и питающее собою тысячи плагіаристовъ. Одна идея забрела въ модный романъ и дала ему субстанціальность, другая пріютилась въ ежедневной газетѣ, третья мелькнула въ предисловіи къ ученому сочиненію, слѣдующая за тѣмъ принесла славу рецензенту, повидимому самому враждебному теоріямъ Карлейля. Самъ знаменитый эксцентрикъ никогда не высказывалъ своихъ теорій съ особенною послѣдовательностію, часто противорѣчилъ имъ въ подробностяхъ и даже путалъ читателя страннымъ ихъ изложеніемъ, скрываясь за своихъ Фантастическихъ друзей (профессора Зауэртейга и доктора Тейфельсдрека), чуть требовалось провести мысль уже слишкомъ причудливую. Наибольшей серіозности надо искать въ книгѣ Карлейля Сарторъ Резартусъ, въ его Фантасмагорической исторіи Французской революціи, въ лекціяхъ о поклоненіи героизму (Hero-Worship), наконецъ въ только-что начавшейся Исторіи Фридриха Великаго. Мы знаемъ, что сводъ, представляемый нами читателю, будетъ весьма неполонъ, потому что задача трудна и ей мѣшаютъ нѣкоторыя обстоятельства, не зависящія ни отъ редакціи журнала печатающаго, ни отъ пера, пишущаго эти строки.

Нашъ міръ, говоритъ Карлейль, есть мѣсто горькаго труда и безконечной борьбы съ житейскою неправдой, — одни дураки и корыстные слуги своего чрева усиливаются представить его какою-то ареной тихаго преуспѣянія и земныхъ радостей, хотя бы предстоящихъ и будущимъ поколѣніямъ. Человѣкъ — не что иное какъ жалкое, хилое, грязное созданіе, животное, погрязшее въ тинѣ себялюбія, обмана, нравственной вялости. Хаосъ окружаетъ его со всѣхъ сторонъ, онъ вышелъ изъ хаоса и постоянно стремится къ нему, все-таки питая безсознательный ужасъ къ хаосу. Для собственнаго успокоенія и нѣкотораго противодѣйствія ужасамъ и лжи, его окружившимъ, человѣкъ силится увѣрить себя и другихъ, что разумъ его необыкновенно ясенъ, что дѣятельность его плодотворна подобно солнцу, что родники чего-то великаго ключомъ бьютъ въ груди человѣка, что его цѣль въ жизни — работать весьма не много, болтать чрезвычайно много и пожинать всякаго рода радости. Такое самообольщеніе чистый вздоръ. Разумъ человѣка не ясенъ и шатокъ, на одного плодотворнаго дѣятеля въ средѣ людской приходятся тысячи, милліоны служителей мрака; поступательное движеніе человѣчества, которымъ мы гордимся, есть можетъ-быть безпокойные повороты больнаго въ своей постели, повороты больнаго, указанные еще Дантомъ. Родники великихъ помысловъ въ груди человѣка — одно самообольщеніе; радости, къ которымъ предназначенъ смертный, — яблоки съ береговъ Мертваго Моря, внутри которыхъ не сладкій сокъ, а какая-то смрадная пыль и ничего болѣе. Изображенія эти не очень лестны, но горько ошибется тотъ, кто, основываясь на нихъ, почтетъ себя въ правѣ презирать и позорить человѣка. Или намъ противенъ ребенокъ, безпомощно потерявшійся въ лѣсу, между болотъ, проваловъ и блудящихъ огней, или мы не чувствуемъ жалости къ ночной бабочкѣ, опалившей свои крылья у свѣчки? Но не изъ одного состраданія скорбимъ мы о человѣкѣ. Есть въ немъ и лучшее начало, есть для него идея, которой онъ неукоснительно служитъ, даже въ самыя злыя эпохи своего неразумія. Идея эта — безсознательное поклоненіе силѣ правды, поклоненіе, вложенное въ человѣка его Создателемъ. Какъ утопающій простираетъ свои измученныя руки ко всякому подобію опоры, такъ человѣческое общество, погруженное въ свою родную пучину лжи и анархіи, судорожно тянется ко всему, что обѣщаетъ ему спасеніе отъ того и другаго. И на благо человѣка, для спасенія нашихъ обществъ, Провидѣніе время отъ времени выдвигаетъ впередъ людей, сосредоточившихъ въ себѣ начало силы и правды. Эти люди — герои, анти-анархи по своему призванію, вожди человѣчества, руководители его среди безотрадной пустыни. Иные изъ этихъ героевъ — цари и властители, другіе — частные люди, мыслители, третьи — мученики за правду. Имена ихъ извѣстны всякому: это Одинъ, это Карлъ Великій, Лютеръ, Оливеръ Кромвелль, это Магометъ, изъ хаоса создавшій религію и царства, это Гете, водворившій гармонію въ милліонахъ смутныхъ умовъ цѣлаго поколѣнія, это Самуилъ Джонсонъ, внесшій честность и чистоту въ развратное общество его времени, до конца боровшійся съ нуждою, ложью, духомъ тьмы, и оставшійся побѣдителемъ. Героизмъ и антианархическое начало въ человѣкѣ велики не по одной сферѣ ихъ дѣйствія; при самой скромной жизненной дѣйствительности можно быть героемъ, какъ былъ героемъ какой-нибудь Вальтеръ-Скоттъ, убившій себя работой для того чтобы расплатиться съ кредиторами, которымъ поручился за своего друга, или докторъ Франсія, положившій всѣ свои душевныя силы на то чтобы водворить порядокъ въ безобразной республикѣ, въ никому неизвѣстномъ уголкѣ Южной Америки. Великою стезей свѣта ознаменовывается появленіе каждаго героя въ нашемъ обществѣ; чтить этихъ героевъ долгъ всякаго отдѣльнаго человѣка, прославлять и истолковывать ихъ дѣянія — долгъ историка, разумѣющаго свое назначеніе. Но до сихъ поръ никогда историки не выполняли и не выполняютъ своего призванія: холодно проходятъ они, въ своемъ глупомъ величіи, мимо людей, бывшихъ истинными вождями человѣчества, а прилѣпляются къ какимъ-нибудь лже-героямъ въ красивомъ нарядѣ, съ преогромною саблей на боку, или съ безплодною Фразой въ устахъ, или анархическими стремленіями въ сердцѣ. Историкамъ, старымъ и современнымъ, нужны болѣе всего безплодныя бойни людей въ сраженіяхъ, массы безумнаго народа, волнующіяся туда и сюда въ анархической горячкѣ, государственныя потрясенія и хаосъ съ ними неразлучный. Они служатъ призракамъ, поклоняются дыму и праху и словамъ, оставляя безъ вниманія истинную сущность вещей и яркую стезю свѣта, ироведенную въ здѣшнемъ хаосѣ дѣятельностію героевъ, ведущихъ человѣчество. Истинный историкъ обязанъ противодѣйствовать лжеисторикамъ всѣми средствами, и отрицаясь лжи въ исторіи, подобно Діогену, всюду искать одного человѣка.

Не слѣдуетъ заключать изъ всего вышесказаннаго, чтобы жизнь всякаго истиннаго вождя человѣчества должна заключаться въ полной свободѣ ломать свѣтъ по произволу и совершать свой благотворный путь посреди раболѣпныхъ изъявленій восторга со стороны покорнаго человѣчества. Героизмъ душевный обязываете, и горе вождю великихъ способностей, уклоняющемуся отъ выполненія обязательствъ своихъ передъ слабыми собратіями. Горе ему, если онъ обратитъ ихъ повиновеніе въ орудіе своихъ корыстныхъ цѣлей; горе ему, если онъ отступитъ отъ необходимости принять мученическій вѣнецъ за свои убѣжденія; горе ему, если онъ посмотритъ на жизнь какъ на источникъ радостей или на поле для своего возвышенія! Герой настоящій — всегда труженикъ. Онъ долженъ быть похожъ на того индѣйскаго брамина, который увѣрялъ, что носитъ въ животѣ достаточно пламени для сожженія всѣхъ грѣховъ человѣчества. Его высшее званіе — слуга людей. Онъ первый рабочій на поденномъ трудѣ своихъ согражданъ, первый мститель за неправду, первый восторженный цѣнитель всего благаго. Если герой — царь, то ему нѣтъ покоя, пока хоть одинъ изъ его подданныхъ голодаетъ; если онъ мыслитель, ему нѣтъ отдыха, покуда хоть одна ложь считается не ложью. Изъ этого ясно, что дѣятельность его не терпитъ остановокъ, что онъ вѣчно стремится къ недостижимому идеалу. Если онъ разъ уклонился отъ избраннаго пути, онъ уже согрѣшилъ, если онъ разъ поставилъ свое личное я превыше интересовъ общихъ, онъ уже не герой, а служитель мрака. Измѣнивъ героическому призванію, онъ примыкаетъ къ безчисленной когортѣ псевдо-героевъ, которымъ къ сожалѣнію человѣкъ всегда готовъ покланяться, но которыхъ должно казнить и изобличать перо каждаго историка.

Псевдогероизмъ и бѣдствія, имъ пораждаемыя, неисчислимы. Отъ Лудовика XIV, сказавшаго l'état, c’est moi, и раззорившаго родину для потѣхи своего властолюбія и сластолюбія, до демагоговъ Французской революціи, влекшихъ за собою пьяныя толпы народа на всякое неистовство, всѣ ступени преобладанія надъ людьми наполнены группами ложныхъ героевъ. Нѣкоторые изъ нихъ, напримѣръ Французскіе писатели конца XVIII столѣтія, имѣютъ еще свое значеніе, какъ разрушители зла, не ими причиненнаго; но идеи положительной правды и анти-анархическаго принципа вы въ нихъ не отыщете. Большая ихъ часть — представители своеволія и мрака, волканы извергающіе грязь, палачи посланные Промысломъ, но все-таки палачи, то-есть созданія, отъ прикосновенія которыхъ порядочный человѣкъ отстраняется съ негодованіемъ. Менѣе чудовищны, но не менѣе вредны нсевдо-герои, ставящіе слово выше дѣла, призракъ выше дѣйствительности, честолюбіе выше человѣколюбія. Таковы вообще ораторы, бюрократы и хитроумные политики, дипломаты и газетчики, ласкатели народныхъ страстей и проводники безплодно-завоевательныхъ плановъ. Дѣятельность многихъ псевдо-героевъ вредна только въ отношеніи къ жизни частныхъ людей, нравы которыхъ растлѣваются чрезъ вліяніе ложнаго вождя, ими избраннаго; но когда псевдо-герой, то-есть представитель лжи, ведетъ за собой цѣлое общество, — безпредѣльны гибельныя послѣдствія, имъ причиняемыя. Цѣлыя государства повергаются въ океанъ всякой неправды, въ пучину призраковъ и преступленія, а за тяжкою болѣзнію политическаго организма слѣдуетъ или окончательное его разложеніе или кровавые катаклизмы съ полнымъ разгаромъ анархіи. Ложь никогда не остается безъ наказанія, и общество, покоряющееся лжи, должно вѣдать, что за годами гнилаго спокойствія, вѣрнѣе смерти, неизбѣжно, неминуемо, слѣдуютъ года тяжкихъ переворотовъ.

Здѣсь мы остановимся. Общій сводъ главнѣйшихъ положеній Карлейля приведенъ нами съ достаточною полнотой, хотя безъ мастерства въ изложеніи, которое дало этому писателю европейскую славу. Теперь мы можемъ оглянуться назадъ и произвести безпристрастную оцѣнку идеямъ, сейчасъ высказаннымъ. Въ частностяхъ своихъ онѣ имѣютъ несомнѣнную цѣну, какъ противодѣйствіе утопіямъ и моральной распущенности нашего поколѣнія, но взятыя въ сложности, какъ путеводная нить для историка, онѣ ведутъ къ пагубнымъ заблужденіямъ. Только личный характеръ Карлейля, съ его безукоризненною честностью, да еще то обстоятельство, что его теоріи появились въ свободной Великобританіи, устраняютъ предположеніе въ дурныхъ побужденіяхъ со стороны создателя теоріи. Явись она въ современной Франціи, вся Европа признала бы ее апологіей цезаризма, корыстнымъ восхваленіемъ существующихъ золъ и поводомъ къ злу дальнѣйшему. Patrie и Constitutionnel, какъ политическіе органы, Кассаньякъ и Лагерроньеръ, какъ публицисты, не могли бы дозволить себѣ большаго преклоненія передъ владычествомъ силы, большихъ одобреній власти, ничѣмъ не гарантирующей общество, большаго презрѣнія къ политической иниціативѣ управляемыхъ личностей, большихъ насмѣшекъ надъ либеральными стремленіями общества. При всей своей эксцентричности и самостоятельности многихъ подробностей, доктрина Карлейля далеко не новость; главныя ея основанія находятся въ трудахъ Гоббеса, за много лѣтъ назадъ проповѣдывавшаго, что нормальное стремленіе человѣческихъ обществъ есть стремленіе къ распрѣ и анархіи, отъ которыхъ единственное спасеніе — неограниченный произволъ людей, стоящихъ во главѣ государства.

Прославляя произволъ въ мірѣ политическомъ, историческая доктрина Карлейля поощряетъ необузданный произволъ и въ воззрѣніяхъ каждаго историческаго писателя. При полномъ презрѣніи къ выводамъ предшествовавшихъ мыслителей, при разладѣ съ каждымъ научнымъ авторитетомъ (разладѣ, возведенномъ въ принципъ и требуемомъ во что бы ни стало), и Карлейль, и всякій писатель, усвоившій себѣ его теоріи, какъ бы обязываются быть проницательнѣе всего свѣта, всѣхъ представителей науки, a priori уже заклейменныхъ именами лжецовъ и служителей мрака. Всякое историческое обобщеніе для нихъ не пособіе, а преграда, которую слѣдуетъ разрушить. По ихъ понятіямъ, историкъ долженъ забывать все сдѣланное другими ранѣе его. Томы Прескотта, Мотлея и Маколея, историковъ, зараженныхъ теоріей призраковъ, — ничто передъ малѣйшимъ анекдотцемъ изъ-подъ пера современника, передъ частнымъ письмомъ, передъ запыленною хроникой, кидающими нелживый свѣтъ на изучаемыя событія. Но тутъ-то и оказывается ясно, къ какому произволу ведутъ такія теоріи, особенно въ столь смутномъ дѣлѣ, какъ характеристика героевъ и псевдо-героевъ. Гдѣ критеріумъ для оцѣнки первыхъ и послѣднихъ? Нѣтъ изверга, у котораго бы не было поклонниковъ, нѣтъ великаго человѣка, котораго бы не хулили; если для насъ анекдотецъ и письмо неизвѣстнаго современника дороже оцѣнки общей выведенной изъ соображенія всѣхъ данныхъ, то наша отвѣтственность становится ужасна. Въ прославленіе Марата отыщутся нѣсколько задушевныхъ, искреннѣйшихъ свидѣтелей; про Фридриха Великаго, его враги оставили намъ свѣдѣнія, отъ которыхъ волоса дыбомъ становятся. Шахъ-Надиръ, передъ въѣздомъ котораго въ покоренный городъ по улицамъ становились пирамиды отрубленныхъ головъ, какъ пріятное украшеніе, былъ совершеннымъ анти-анархистомъ; очень вѣроятно, что его подданные были проникнуты духомъ повиновенія, и что иные поэты прославляли его отъ чистаго сердца; но изъ этого еще далеко не слѣдуетъ, чтобы подданнымъ шаха было хорошо жить, и что они не имѣли бы основаній предпочесть иного служителя мрака такому анти-анархисту. Послѣдняя книга Карлейля яснѣе всѣхъ другихъ его сочиненій показываетъ, до какого произвола способенъ доходить онъ въ своихъ оцѣнкахъ. Совершая свой апоѳозъ короля Фридриха I, нашъ авторъ нѣсколько разъ касается личности Петра Великаго, и почти всегда касается ея въ жесткихъ, насмѣшливыхъ, самыхъ не симпатическихъ выраженіяхъ. Петръ Великій, какъ понимаютъ его всѣ историки Россіи и Европы, есть по преимуществу герой Карлейля, вѣчный врагъ хаоса, первый рабочій на тронѣ, вожатый человѣчества, анти-анархистъ и все что хотите. Сумрачныя стороны характера Пеіра и крутыя мѣры въ исполненіи его реформъ не могли бы, кажется, поперечить удивленію Карлейля, весьма снисходительнаго не только къ Фридриху I, при которомъ тысячи солдатъ умирали подъ палкою, но даже къ мусульманскимъ Фанатикамъ-завоевателямъ. На основаніи какихъ же данныхъ нашъ историкъ рѣшается унижать Петра, за которымъ предшествовавшіе авторитеты науки (сыны мрака и призраковъ) утвердили прозвище Великаго? На основаніи шутливыхъ записокъ маркграфини Байрейтской, нѣсколькихъ придворныхъ анекдотцевъ и одного архискандалезнаго разказа, источникъ котораго даже не обозначенъ съ ясностію! Если въ такія крайности можетъ впадать историкъ съ геніальными способностями, то чего же можно ожидать отъ настоящихъ и будущихъ адептовъ его исторической доктрины?

О томъ, на сколько идеи Карлейля перечатъ всему что намъ дорого въ мірѣ прогресса и гражданственности, на сколько онѣ содержатъ въ себѣ благотворной правды, и на сколько убійственной лжи, — говорить мы считаемъ лишнимъ. Желающимъ поближе ознакомиться съ этою стороной дѣла, мы совѣтуемъ заглянуть въ Эдинбургское Обозрѣніе и другіе англійскіе журналы 1859 и 1860 годовъ. Тамъ они найдутъ рядъ рецензій крайне строгихъ, не нуждающихся въ дополненіяхъ, которымъ наконецъ и предѣлы этюда нашего полагаютъ препятствіе. Итакъ, вмѣсто того чтобы продолжать дальнѣйшее обсужденіе историческихъ теорій Карлейля, постараемся указать на ихъ воплощеніе въ его послѣдней книгѣ, и потомъ, покончивъ съ областью исторіи, обратимся къ области историческаго романа, въ которой, какъ мы уже сказали, Карлейль не имѣетъ себѣ равнаго.

II

Про русскаго писателя Кайданова говорили, что въ его исторіи всякій государь, восходя на тронъ, застаетъ свое царство въ прегнусномъ видѣ, и, умирая, оставляетъ его на вершинѣ благополучія, что однакоже не мѣшаетъ преемнику того же царя найдти государство опять въ гнусномъ видѣ и опять-таки возвести его на вершину величія. Хотя почтенный г. Кайдановъ по всей вѣроятности ничего не слыхалъ о доктринѣ поклоненія героямъ (Hero-Worship), и хотя талантъ его относится къ дарованію Карлейля какъ капля прѣсной воды къ соленому океану, но между его наивною манерой и крайностями герое-поклонниковъ имѣется нѣчто общее. При безвѣріи въ инстинкты самой жизни, при стремленіи видѣть во всякомъ человѣческомъ обществѣ царство лжи и анархіи, историку поневолѣ приходится хвататься за отдѣльныя выдающіяся личности и повременамъ восклицать вмѣстѣ съ Байрономъ: «героя мнѣ нужно, героя, во что бы ни стало!» Задача Карлейля, въ его послѣдней книгѣ, усложняется еще тѣмъ, что историкъ открыто заявляетъ свое презрѣніе къ цѣлому столѣтію, въ теченіи котораго имѣетъ происходить все имъ разказываемое. «XVIII столѣтіе, говоритъ нашъ историкъ, для меня не очень любезно, о томъ всѣ знаютъ. Нечего о немъ и говорить, и помнить его нечего безъ особенной надобности. Жалкое, мотоватое, злостно-банкротское столѣтіе, напослѣдокъ дошедшее до того, что въ карманѣ его не осталось настоящаго гроша, между тѣмъ какъ лавочники и поставщики отказались принимать его ложь и лицемѣріе въ уплату вмѣсто денегъ… Для меня во всемъ этомъ столѣтіи нѣтъ ничего великаго, кромѣ этого великаго, всеобщаго самоубійства, нареченнаго Французскою революціей, самоубійства, которымъ столѣтіе заключило свою недостойную жизнь, запаливъ огнемъ и себя, и свое старое жилище, разсыпавшись въ пламени и волканическихъ взрывахъ по весьма памятному и замѣчательному способу. И людьми было бѣдно это полоумное, сомнамбулистическое столѣтіе, говоритъ мой другъ Зауэртейгъ; все небольшое количество дѣла, имъ сдѣланнаго, олицетворено въ Фридрихѣ, все малое количество мысли, имъ придуманное, зовется Вольтеромъ. Въ этихъ двухъ людяхъ, за неимѣніемъ лучшихъ, проявились намъ два оригинальныхъ человѣка за все столѣтіе… Все остальное, поистинѣ, должно исчезнуть и пропасть, потому что все остальное — толпа эфемерныхъ явленій, ѣдоковъ своего времени, глашатаевъ довольно сносной болтовни съ чужаго голоса…»

Повидимому задача очень проста и никакого вышеупомянутаго нами ея усложненія быть не можетъ. Фридрихъ Великій признается однимъ изъ двухъ, довольно плохихъ, но единственныхъ героевъ крайне-плохаго столѣтія. Ни Вашингтонъ, ни Петръ Великій, ни лордъ Чатамъ, ни артиллерійскій поручикъ Бонапартъ, ни другіе дѣятели вѣка, даже въ свое время воспѣтые Карлейлемъ, не удостоены, подобнаго признанія. Стало-быть, особеннаго обилія героевъ намъ бояться нечего. Но тутъ-то и совершается историческій Фокусъ, напоминающій собою государства Кайданова, постоянно достающіяся властителямъ въ прегнусномъ видѣ и возводимыя ими на верхъ величія. Разказывая намъ о судьбахъ до-Фридриховой Пруссіи, а потомъ о дѣтствѣ и юношествѣ Фридриха Великаго, Карлейль совершенно неожиданно открываетъ, что храбрые люди жили до Агамемнона, что до появленія въ свѣтъ единственнаго героя Пруссіи, существовало въ этомъ небольшомъ уголкѣ Европы другое созданіе со всѣми признаками героизма, съ душой поэтическою, ищущею риѳмическаго смысла въ жизненной неурядицѣ, съ понятіями, пригодными для вождей человѣчества, существо, отмѣченное перстомъ Создателя, но непонятое и оклеветанное безумными историками. «То былъ дикій человѣкъ, но человѣкъ настоящій, правдивый какъ старыя скалы и съ страшнымъ волканическимъ огнемъ души въ придачу. Въ него вложена божественная идея дѣйствительности, призраки и ложь для него ненавистнѣе чѣмъ для кого-либо… Правосудный человѣкъ, неспособный кого-нибудь обидѣть напрасно, правосудный человѣкъ, говорю я, да еще правдивый и безстрашный… Онъ былъ король, исполненный произвола. Но большая доля его arbitrium и неограниченной воли совпадала съ произволомъ Воли Предвѣчной… За исключеніемъ Самуила Джонсона, не было въ ту эпоху человѣка по правдивости равнаго королю Фридриху Вильгельму I. То былъ человѣкъ полный раздражительной, нѣжной чувствительности, хотя онъ былъ грубъ и косматъ кожей… Я признаюсь, для меня велика цѣна такого существа въ такую скорбную эпоху…»

Такими-то чертами обозначается передъ нами отецъ Фридриха Великаго, самый невозможнѣйшій изъ всѣхъ героевъ Карлейля. До послѣдней страницы пятаго тома, кончающейся, какъ извѣстно, восшествіемъ на престолъ настоящаго героя повѣсти, — и самъ герой и все его окружающее, неумолимо приносится въ жертву полубогу, вызванному изъ мрака эксцентрическимъ историкомъ. Начавъ свое дѣло съ нѣкоторымъ колебаніемъ, Карлейль весь отдается ему съ полною и безмѣрною страстью. Человѣкъ, защищающій свою жизнь противъ неправеднаго приговора, не станетъ защищать ее съ большею горячностью, чѣмъ Карлейль защищаетъ своего идола. Всѣ средства, отъ диѳирамба, горящаго поэтическимъ пламенемъ, до мизернѣйшей казуистики придворнаго хвалителя, пущены въ дѣло. Всѣ историки противоположнаго мнѣнія обруганы съ ожесточеніемъ, всѣ архивы анекдотовъ и сплетенъ перевернулись вверхъ дномъ для открытія какой-нибудь похвальной черты въ королѣ, за которымъ потомство утвердило не добрую славу. Самыя вопіющія дѣла разказаны небрежно, смягчены шуткою, отнесены или къ болѣзни, или къ «поэтической сторонѣ» права, или къ вѣроломству окружающихъ; въ замѣнъ того, при разказѣ о какомъ-нибудь, хотя бы незначительномъ, но кидающемъ хорошій свѣтъ на героя событіи (а въ томъ, что отецъ Фридриха Великаго, въ промежуткахъ пьянства и неразумія бывалъ честнымъ человѣкомъ, ни одинъ историкъ не сомнѣвался), Карлейль истинно одушевляется, и благодаря своему огромному дарованію, набрасываетъ страницы не только удивительныя по изложенію, но неодолимо увлекающія читателя въ міръ исторической неправды, такъ вдохновенно изображенной.

Здѣсь не мѣсто въ подробности опровергать выводы Карлейля о значеніи короля Фридриха Вильгельма. Предѣлы статьи понуждаютъ насъ остановиться лишь на нѣсколькихъ пунктахъ процесса, самыхъ важнѣйшихъ. Первый пунктъ, по нашему мнѣнію, заключается въ томъ, основательны ли взгляды Карлейля на своего героя, какъ короля и администратора; второй же въ томъ, основателенъ ли взглядъ Карлейля на Фридриха какъ на отца и семьянина. Мы знаемъ хорошо, что, даже покончивъ съ этими пунктами, мы далеко не исчерпаемъ данныхъ, представленныхъ намъ знаменитымъ историкомъ, но надѣемся, что возможно-ясное изложеніе хотя двухъ спорныхъ вопросовъ можетъ до нѣкоторой степени пояснить тяжбу, поднятую современнымъ врагомъ историковъ противъ заключенія всѣхъ его писателей-предшественниковъ.

Имя короля Фридриха Вильгельма I до сей поры не безъ уваженія произносится въ Пруссіи, и сами историки, которыхъ Карлейль клеймитъ такъ нещадно, вовсе не вмѣняютъ себѣ въ обязанность позорить его передъ потомствомъ болѣе нежели онъ самъ того заслуживаетъ. Гибельные слѣды тяжкаго гнета совсѣмъ изгладились; въ памяти народной живетъ лишь образъ сердитаго чудака, не воевавшаго въ ту пору, когда вся Европа рѣзалась, и не мотавшаго денегъ въ періодъ общаго мотовства и банкротства. Прусакъ простолюдинъ помнитъ, что этотъ сердитый и не трезвый чудакъ родилъ великаго Фрица, а изъ дурныхъ дѣлъ чудака хранитъ онъ въ своей памяти лишь нещадные рекрутскіе наборы, да звѣрское обращеніе съ тѣмъ же самымъ великимъ Фрицомъ. Остальное забыто. Историки, ненавистные Карлейлю, болѣе памятливы на доброе. Они говорятъ, что старый король подготовилъ сыну хорошую армію, украсилъ Берлинъ, хотя съ жестокими притѣсненіями для его жителей, поселилъ на своихъ земляхъ 20.000 протестантовъ, гонимыхъ въ Тиролѣ, и возвысилъ политическое значеніе Прусскаго государства. Таковы несомнѣнныя заслуги короля Фридриха I какъ администратора. Но Карлейль ими не довольствуется. Карлейлевъ Фридрихъ 1 создалъ Пруссію изъ хаоса. Съ помощію волканическаго огня правды, въ немъ заключеннаго, онъ истребилъ злыя сѣмена злаго вѣка въ своемъ государствѣ. Изъ песчаныхъ пустынь создалъ онъ плодоносныя области, изъ толпы сыновъ мрака — ревностныхъ исполнителей на свои свѣтлыя предначертанія. Его Фронтовое безуміе и страсть къ гренадерамъ высокаго роста были признаками души поэтической и пророческой: онъ зналъ, что сыну его понадобится много военной силы. Подъ черствою оболочкой онъ заключалъ всѣ способности героя и вождя человѣчества. Его деспотическія наклонности и презрѣніе ко всему, что походило на науку, имѣли корнемъ ненависть къ празднословію, къ призракамъ, къ Фразамъ, не переходящимъ въ область Фактовъ. Оттого онъ по сію пору ненавистенъ политическимъ празднословамъ, историкамъ, исполненнымъ духа партіи. Всякій ударъ злобы попадаетъ въ особу Фридриха Вильгельма I, потому что эта грандіозная Фигура, какъ гигантъ между пигмеями, высится надъ всѣмъ столѣтіемъ, всегдашнею цѣлью для стрѣлъ злонамѣренности.

Выводъ остроуменъ и смѣлъ, — но вся исторія Пруссіи есть одно опроверженіе этого вывода. Не безъ намѣренія Карлейль пытается всѣми силами поколебать довѣріе читателя къ историкамъ, своимъ предшественникамъ по избранной темѣ. Эти историки, отъ Ранке до Маколея, отъ Фезе до лорда Довера, всѣ говорятъ одно и то же. По ихъ свидѣтельству, Пруссія XVII и XVIII столѣтій никогда не была хаосомъ. При вступленіи на престолъ Фридриха I, край не нуждался ни въ какихъ анти-анархистахъ и суровыхъ вождяхъ съ волканическимъ пламенемъ въ сердцѣ. Прусскія области, еще не получившія въ политическомъ отношеніи значенія, въ послѣдствіи выпавшаго на ихъ долю, все-таки были заселены народомъ спокойнымъ, достаточнымъ, промышленнымъ, трудолюбивымъ, извѣстнымъ по всей Германіи за его честность. Прусская администрація и духъ порядка экономіи, въ ней, развитый, существовали задолго до Фридриха I. Никакая пучина мрака не грозила Пруссіи, ни отъ какой пагубной доли спасать ее не было надобности. Если уже необходимо нужно искать основателя Пруссіи, то основателемъ этимъ окажется не Фридрихъ I, а дѣдъ его Фридрихъ Вильгельмъ (такъ называемый великій курфирстъ). Онъ сплотилъ, расширилъ у укрѣпилъ свои разрозненныя области, очистилъ Померанію отъ Шведовъ, доставилъ своему государству голосъ въ совѣтахъ сильныхъ государствъ, далъ первые успѣхи его оружію и довелъ свое войско до той цифры (30.000), которая оказывалась необходимою для обезпеченія добытыхъ успѣховъ. И курфирстъ Фридрихъ Вильгельмъ не выводилъ Пруссіи изъ хаоса, но надо сознаться, что онъ, имѣя отъ роду двадцать лѣтъ, принялъ свое государство въ довольно-незавидномъ состояніи, послѣ моровой язвы, неурожаевъ, послѣ войнъ и съ новыми войнами впереди. Со всѣмъ этимъ зломъ курфирстъ справился какъ слѣдуетъ честному и умному государю, безъ волканическаго огня въ груди, но съ свѣтлою головой. При немъ развилось народное благосостояніе, города отстроились, онъ пріютилъ тысячи Французовъ, пострадавшихъ отъ Нантскаго эдикта, неусыпно покровительствовалъ земледѣлію и промышленности, и хотя, по суевѣрію своему, тратилъ большія суммы на дѣланіе золота, но въ частной своей жизни былъ скорѣе бережливъ чѣмъ расточителенъ. Сынъ его Фридрихъ, первый король Пруссіи, не имѣлъ достоинствъ отца и расшаталъ Финансы края черезъ слишкомъ большое рвеніе жить на королевскій манеръ, но ничего анархическаго онъ не внесъ въ жизнь своей родины и, умирая, оставилъ ее въ полной безопасности отъ всякаго хаоса, морей лжи и тому подобныхъ Феноменовъ.

Послѣ всѣхъ этихъ Фактовъ, подкрѣпленныхъ тысячею самыхъ уважительныхъ свидѣтельствъ, потребность въ такомъ волканическомъ героѣ, каковъ король Фридрихъ Вильгельмъ I, оказывается совершенно излишнею, а героическія дѣла косматаго исполина во многомъ кажутся не подвигами спасителя человѣковъ, а причудами необузданнаго сумасброда. Воинъ, стремительно несущійся въ бой, въ моментъ тяжкаго сраженія, возбуждаетъ въ насъ симпатію, но если человѣкъ понесется во весь опоръ, давя людей и махая саблею, для того чтобы купить фунтъ чая въ магазинѣ, мы не обидимся, коли полиція остановитъ и арестуетъ его. Фридрихъ Вильгельмъ I топталъ людей, не изъявлявшихъ ни малѣйшаго ему неповиновенія и на смерть муштровалъ государство, не проявлявшее ни малѣйшихъ анархическихъ тенденцій. Онъ сократилъ расходы, размноженные его предшественникомъ, уменьшилъ дворцовую пышность, и это было очень хорошо; но онъ довелъ скаредность до того, что члены его семейства вставали голодными изъ-за обѣда, а въ этомъ для Пруссіи особеннаго блага не оказывалось. Частная жизнь его поражала простотою, но ежедневное пьянство и возмутительная невоздержность на чужихъ обѣдахъ доказываютъ, что простота эта не могла зваться очень идиллическою. Какъ администраторъ, король былъ трудолюбивъ и строгъ, но это еще не давало ему права вѣшать чиновниковъ за растрату казенныхъ денегъ и колотить изъ своихъ рукъ всякаго человѣка, почему-либо ему не полюбившагося. Вообще на драку онъ былъ скоръ до крайности, что мы еще увидимъ, говоря о раздорахъ въ семействѣ королевскомъ. Король Фридрихъ билъ иногда кулаками, а чаще палкою, — судей, генераловъ, солдатъ, придворныхъ служителей, женщинъ и гражданъ. На ученьи онъ избилъ офицера, который послѣ оскорбленія вынулъ пистолетъ и застрѣлился передъ Фронтомъ. Отъ пьянства онъ бывалъ часто боленъ, и въ запискахъ современниковъ отъ времени до времени встрѣчается Фраза: «королю гораздо лучше, сегодня утромъ онъ прибилъ пажа въ своей комнатѣ.» Судьи уголовной палаты приговорили къ большому наказанію, за грабежъ, одного солдата, особенно любезнаго государю; король потребовалъ къ себѣ судей, билъ ихъ своеручно, и двоимъ изъ нихъ вышиби зубы!

Разъ, на берлинской улицѣ, какой-то прохожій, завидѣвъ короля издали, пустился бѣжать отъ него что было силы. Фридрихъ велѣлъ поймать его немедленно. «Зачѣмъ ты бѣжалъ отъ меня, бездѣльникъ?» былъ первый вопросъ потерявшемуся трусу. «Я испугался, ваше величество.» Король принялся бить его палкой, приговаривая: «ты долженъ любить меня, любить, любить, а не пугаться, бездѣльникъ!» Ни заслуги, ни лѣта, ни близость ко двору не спасали отъ побоевъ. «Въ этой несчастной странѣ, пишетъ Мантейфель, на всякаго подданнаго глядятъ какъ на раба по рожденію.» Любимецъ короля, генералъ Грумковъ, пишетъ то же: «когда-то милосердый Господь укажетъ мнѣ дверь для спасенія изъ этой проклятой галеры!»

Доходы государства не тратились на пышность; чиновники при всей своей сѣверно-германской умѣренности, почти умирали съ голоду отъ недостаточнаго содержанія; но прусскому народу тѣмъ не менѣе приходилось весьма тяжко. Его изнуряли налоги, неизбѣжные на содержаніе восьмидесятитысячнои арміи, арміи неслыханныхъ размѣровъ, если взять во вниманіе бѣдное населеніе тогдашней Пруссіи (невступно 3.000.000 жителей). Но тяжелѣе всѣхъ повинностей была военная повинность натурою. Вербовка людей производилась съ безмѣрнымъ насиліемъ, вслѣдствіе котораго цѣлыя селенія спасались за границу, и король растерялъ гораздо большее число подданныхъ нежели пріобрѣлъ чрезъ знаменитую зальцбургскую эмиграцію. Партіи вербовщиковъ вторгались въ церкви, захватывали людей на рынкахъ и сельскихъ праздникахъ, а очень часто ихъ подвиги заканчивались рѣшительнымъ побоищемъ.

Въ школахъ, по краснымъ воротникамъ, можно было распознать дѣтей, купленныхъ правительствомъ у несчастныхъ родителей, для помѣщенія въ военную службу по совершеннолѣтіи. Государи небольшихъ германскихъ областей, сопредѣльныхъ Пруссіи, не отличались особливою гуманностію, но иные изъ нихъ положительно воспрещали на своей землѣ вербовку прусскаго войска, что вело къ безчисленнымъ претензіямъ и ссорамъ. Умалчиваемъ о трехтысячномъ полкѣ потсдамскихъ гренадеровъ; комическіе, но чаще безчеловѣчные Факты, къ нему относящіеся, описаны въ учебникахъ, собраніяхъ анекдотовъ и въ романахъ; ихъ знаетъ каждый, и достовѣрность ихъ не подлежитъ сомнѣнію.

Само собою разумѣется, что огромная Фридрихова армія, собранная посредствомъ насилія и по размѣрамъ своимъ несообразная съ доходами государства, могла держаться въ порядкѣ лишь помощію дисциплины самой безчеловѣчной. Денежныя средства не позволяли довольствовать ее съ изобиліемъ и ублажать наградами: оставались жестокость наказаній и вѣчный трудъ, не дававшій солдату одуматься. Гибельная, не совсѣмъ еще отжившая идея о томъ, что солдата надо ежеминутно занимать для поддержанія въ немъ повиновенія, рождена системой Фридриха Вильгельма I. Смертная казнь, шпицрутены, отрѣзаніе ушей и носа были не мертвымъ закономъ въ его арміи. Каждое ученіе сопровождалось страшными истязаніями людей, а ученья происходили съ утра до вечера. Списки больныхъ, умершихъ и дезертировъ по полкамъ, сохранившіеся до нашего времени, въ этомъ отношеніи говорятъ краснорѣчивѣе всѣхъ описаній. Чтобы положить хотя нѣкоторый предѣлъ побѣгамъ изъ рядовъ, король постановилъ, чтобы жители въ мѣстахъ расположенія каждаго полка отвѣчали за дезертировъ, но и эта мѣра не принесла ожидаемыхъ послѣдствій. Въ полкахъ происходили мятежи, солдаты стрѣляли по генераламъ и полковымъ командирамъ; одинъ разъ, въ потсдамскихъ любимыхъ войскахъ, составился заговоръ, зачинщики котораго побуждали своихъ товарищей поджечь городъ и во время пожара дезертировать цѣлыми массами.