Часть I

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

ОГЛАВЛЕНІЕ ПЕРВОЙ ЧАСТИ.

Вступленіе

Монтро

Іоаннъ Безстрашный

Наполеонъ

Ліонъ

Окрестности озера

Рыбная ловля посреди ночи

Безскія соловарня

Медвѣжій бифстексъ

Коль-до-Бальмъ

Яковъ Бальма, по прозванію Монъ-Бланъ

Ледяное море

Марій Куто

Возвращеніе въ Мартиньи

Сенъ-Бернаръ

ВСТУПЛЕНІЕ.

Каждый путешественникъ считаетъ непремѣнною обязанностію объявить читателямъ побудительныя причины своего путешествія. Изъ глубокаго уваженія къ моимъ знаменитымъ предшественникамъ, начиная отъ Г. Бугенвиля, который совершилъ путешествіе вокругъ свѣта, до Г. де-Местра, который сдѣлалъ путешествіе вокругъ своей комнаты, — слѣдую ихъ примѣру.

Ктомужь, въ моемъ вступленіи, не смотря на его краткость, есть двѣ весьма важныя вещи, которыхъ читатель нигдѣ не найдетъ въ другомъ мѣстѣ: во-первыхь — рецептъ противъ холеры; во-вторыхъ, — доказательство непогрѣшительности журналовъ.

15 апрѣля 1832 года, только что я вошелъ въ свою комнату, проводивъ до лѣстницы моихъ добрыхъ и знаменитыхъ пріятелей, Дитца и Буланже, съ которыми весь вечеръ предохранялся противъ общаго бича — холеры, сильными пріемами чернаго чаю, — какъ почувствовалъ въ ногахъ совершенное онѣмѣніе; въ ту же минуту къ глазахъ заискрилось и дрожь пробѣжала по всему тѣлу; я едва удержался за столь. У меня открылась холера.

Азіятская-ли она была или Европейская, эпидемическая или эндемическая, не умѣю вамъ сказать; знаю только, что тогда чувствовалъ: именно, что черезъ пять минутъ не въ состояніи буду повернуть языкомъ, и поспѣшно велѣлъ подать себѣ сахару и эфиру.

Моя ключница, очень смышленая женщина, видѣла иногда, что послѣ обѣда я обмакивалъ кусокъ сахару въ ромъ, и тотчасъ догадалась, что я спрашиваю чего нибудь въ томъ же родѣ. Она налила чистымъ эфиромъ полную ликерную рюмку, положила въ нее огромный кусокъ сахару, какой только могла найти, и принесла ко мнѣ, когда я уже лежалъ въ постели, дрожа всѣми членами.

Впадая въ безпамятство, я машинально протянулъ руку, сочувствовалъ, что въ нее кладутъ «что-то» и говорятъ: «Выпейте, сухарь, вамъ будетъ легче.» Я поднесъ рюмку къ губамъ и проглотилъ все, что тамъ было, то-есть, полсклянки эфиру.

Невозможно описать переворота, который послѣдовалъ во всемъ моемъ тѣлѣ, когда эта адская жидкость проникла въ мою внутренность: я тотчасъ лишился чувствъ. Черезъ часъ я опамятовался: все мое тѣло было обвернуто мѣховымъ ковромъ; ноги согрѣвались кувшиномъ съ кипяткомъ: два человѣка съ грѣлками, наполненными огнемъ, терли меня по всѣмъ суставамъ. Въ первую минуту я почелъ себя мертвымъ и въ аду, внутри — эфиръ жегъ мнѣ грудь; снаружи — сильнымъ треніемъ едва не сдирали съ меня кожу; наконецъ, черезъ четверть часа, холодъ сдался; потъ полился съ меня въ три ручья, какъ у Библисы Г-на Дюнати, и докторъ объявилъ мнѣ что я — внѣ опасности. Да и пора было: еще бы немного погрѣлъ, и я изжарился бъ, какъ дичь на вертелѣ.

Черезъ четыре дня послѣ того, пришелъ ко мнѣ директоръ театра Портъ-Сенъ-Мартена, и сѣлъ у меня въ ногахъ на постели; его театръ былъ еще больнѣе меня, почти при-смерти, и умирающій звалъ къ себѣ на помощь выздоравливающаго. Г. Гарель сказалъ мнѣ, что ему надобно, по большей мѣрѣ черезъ двѣ недѣли, пьесу, которая принесла-бы ему, по меньшей мѣрѣ, пятдесятъ тысячь экю, и чтобы склонить меня заняться ею, прибавилъ, что мое лихорадочное состояніе чрезвычайно благопріятствуетъ умственному труду, потому что содержитъ мозгъ въ сильномъ напряженіи.

Этотъ доводъ показался мнѣ столь убѣдительнымъ, что я тотчасъ принялся за работу: кончилъ ее черезъ восемь дней, вмѣсто двухъ недѣль, и она принесла ему сто тысячь экю, вмѣсто пятидесяти тысячь. Правда и то, что я чуть съ ума не сошелъ.

Этотъ напряженный трудъ нисколько не поправилъ меня, и я еще быль такъ слабъ, что едва могъ держаться на ногахъ, когда узналъ о смерти генерала Ламарка. На другой день семейство покойника назначило меня однимъ изъ коммисаровъ при погребеніи, съ обязанностію поставить артиллерію національной гвардіи, въ которой я числился, на то мѣсто, какое она должна была занимать по военному старшинству въ погребальномъ шествіи.

Весь Парижъ видѣлъ эту печальную церемонію, которой порядокъ, благоговѣйная тишина и патріотизмъ, сообщали какой то возвышенный характеръ. Кто превратилъ этотъ порядокъ въ смятеніе, тишину въ раздраженіе, патріотизмъ въ мятежъ, — этого я не знаю, или не хочу знать.

9 іюня я прочелъ въ легитимистской газетѣ, что меня взяли съ оружіемъ въ рукахъ въ дѣлѣ при монастырѣ Сенъ-Мери, ночью судили военнымъ судомъ, и въ три часа утра разстрѣляли.

Это извѣстіе было такъ офиціально, моя казнь, впродолженіи которой я показалъ необыкновенное мужество, описана съ такими подробностями, всѣ свѣденія объ этомъ дѣлѣ почерпнуты изъ такаго вѣрнаго источника, что, признаюсь, въ первую минуту я готовъ былъ повѣрить газетѣ; ктомужъ, издатель ея въ первый разъ отозвался обо мнѣ съ хорошей стороны: очевидно было, что онъ вѣрилъ моей смерти.

Я сбросилъ съ себя одѣяло, вскочилъ съ постели и побѣжалъ къ зеркалу, чтобы самому удостовѣриться въ моемь существованіи. Въ туже минуту дверь моей комнаты отворилась, вошелъ коммисіонеръ и подллъ мнѣ записку отъ Шарля Нодье, слѣдующаго содержанія:

"Любезнѣйшій Александръ!

«Сей-часъ я прочелъ въ газетѣ, что тебя разстрѣляли вчера въ три часа утра; сдѣлай одолженіе увѣдомь меня, не помѣшаетъ ли тебѣ этотъ случай отобѣдать завтра въ Арсеналѣ съ Тайлеромъ?»

Я велѣлъ сказать Шарлю, что живъ я или мертвъ, не могу отвѣчать ему удовлетворительно, потому что самъ еще не разрѣшилъ этого вопроса; но, что, въ томъ и другомъ случаѣ, непремѣнно буду съ нимъ обѣдать завтра: и потому ему остается только быть готовымъ, подобно донъ Жуану, угощать, въ случаѣ нужды, и статую командора.

На другой день слухъ о моей смерти былъ опровергнуть; однакожъ я этимъ не много выигралъ, потому что все еще былъ очень нездоровъ, и наконецъ мой докторъ предписалъ мнѣ то, что доктора обыкновенно предписываютъ, когда истощатъ весь запасъ рецептовъ, а именно:

Путешествіе но Швейцаріи.

Вслѣдствіи того, 21 іюля 1832 года, я выѣхалъ изъ Парижа.

МОНТРО.

На другой день, когда дилижансъ высадилъ путешественниковъ въ Монтро, срокомъ на одинъ часъ, для завтрака, я пошелъ посмотрѣть знамѣнитый мостъ, вдвойнѣ историческій, который на пространство четырехъ столѣтій былъ свидѣтелемъ послѣднихъ минутъ двухъ династій.

Эти двѣ страницы нашей исторіи такъ важны, что мы не рѣшаемся оставить ихъ бѣлыми въ нашей памятной книжкѣ, и просимъ читателей бросить вмѣстѣ съ нами бѣглый взглядъ на топографическое мѣсто-положеніе города Монтро, гдѣ произошли событія, въ которыхъ Іоанъ-Безстрашный и Наполеонъ играли главнѣйшія роли.

Городъ Монтро лежитъ въ разстояніи около дватцати лье отъ Парижа, присліяніи Тонны съ Сеною, на томъ мѣстѣ, гдѣ первая изъ этихъ рѣкъ теряетъ свое названіе, войдя во вторую. Если изъ Парижа плыть вверхъ по Сенѣ, то, приближаясь къ Монтро, вы увидите влѣвѣ Сюрвильскую гору, вѣнчанную развалинами стараго замка, а у подошвы горы — родъ предмѣстья, отдѣленнаго отъ города рѣкою.

Прямо передъ вами, въ видѣ самаго остраго угла, и почти въ такомъ же положеніи, въ какомъ находится въ Парижѣ остроконечная полоса земли у Новаго Моста, откроется земляная коса, которая отсюда разширяется между обѣими рѣками, съ одной стороны до Беньо-де-Жіонфъ, гдѣ Сена бьетъ изъ земли ключомъ, а съ другой до истока Тонны, не подалеку отъ города Отенъ, на мѣстѣ котораго нѣкогда стояла древняя Вивракта.

Вправѣ взоръ обнимаетъ весь городъ, живописно лежащій посреди своихъ домовъ и виноградниковъ, раскинутыхъ по ковру, который отливая то зеленымъ, то желтымъ цвѣтомъ, подобно Шотландскому плащу, теряется на необозримомъ пространствѣ въ богатыхъ долинахъ Гатино.

Мостъ, играющій столь важную роль въ обоихъ событіяхъ, которыя мы вамъ разскажемъ, соединяетъ предмѣстье съ городомъ и идетъ черезъ обѣ рѣки, упнупираясь однимъ изъ своихъ массивныхъ основаній въ косу, о которой мы уже говорили.

ІОАНЪ-БЕЗСТРАШНЫЙ.

9 сентября 1419 года, на той части моста, которая ведемъ черезъ Іонну, два человѣка сидѣли у перилъ, другъ противъ друга, и надсматривали, казалось, съ одинакимъ вниманіемъ за работою, нѣсколькихъ мастеровыхъ, которые подъ прикрытіемъ солдатъ, удалявшихъ народъ, съ большою поспѣшностію строили родъ деревяннаго балагана во всю ширину моста и длиною около дватцати футовъ. Старшему изъ двухъ надсмотрщиковъ, по видимому, было не болѣе 48 лѣтъ. Смуглое его лице осѣняли длинные черные волосы, обстриженые въ кружокъ и покрытые шапочкою изъ темноцвѣтной матеріи, которой одинъ конецъ развевался какъ конецъ шарфа. На немъ было суконное платье, почти такого же цвѣта какъ и шапочка; матерчатая подкладка выказывалась на воротникѣ, у нижнихъ краевъ кафтана и на рукавахъ; изъ этихъ широкихъ и висячихъ рукавовъ выходили двѣ жилистыя руки, покрытыя желѣзною сѣткою, которая называлась тогда малымъ папцыремъ или колчугою. Верхніе края длинныхъ ботфортовъ скрывались подъ кафтаномъ, а загрязненные коблуки доказывали, что онъ такъ торопился на эту работу, что не успѣлъ даже перемѣнить дорожнаго платья. На кожаномъ его поясѣ висѣла, на шелковыхъ снуркахъ, длинная сумка изъ чернаго бархату, а возлѣ ней, вмѣсто шпаги или кинжала, былъ привешепъ на желѣзной цѣпи, боевой топоръ съ золотою насѣчкою и съ головкою сокола безъ клобучка, на концѣ противуположномъ острію очень натурально выдѣланною.

Товарищъ его, прекрасный молодой человѣкъ 25 или 26 лѣтъ, быль одѣтъ съ изысканностію, которая съ перваго взгляда казалась несообразною съ мрачнымъ и заботливымъ выраженіемъ его лица. Его голова, опущенная на грудь, была покрыта голубою бархатною каскетою, подбитою горностаемь; на ней, подобно драгоцѣнной эгреттѣ изъ сафировъ, золота и изумрудовъ, развевались нѣсколько павлинныхъ перьевъ, утвержденныхъ внизу рубиновой застежкою. На немъ было красное бархатное полукафтанье съ висячими и опушенными горностаемъ рукавами, изъ которыхъ выходили его руки, сложенныя на груди, и покрытыя блестящею тканью, похожею на парчу. Этотъ нарядный костюмъ довершали голубыя панталоны въ-обтяжку, съ буквами Р и G подъ рыцарскимъ шлемомъ, вышитымъ на лѣвой сторонѣ, и черные сапоги, подбитые, краснымъ плюшемъ, съ отворотами, къ которымъ были привязаны золотою цѣпью загнутые концы шпоръ непомѣрной величины, какія тогда носили.

Народъ съ большимъ любопытствомъ смотрѣлъ на приготовленія къ свиданію, назначенному на другой день между дофиномъ Карломъ и герцоюмъ Іоанномъ, и хотя всѣ желали мира, однакожъ толки были весьма различны, потому что опасенія воины были сильнѣе надеждъ на примиреніе между противниками. Послѣдняя конференція между начальниками партій Дофинской и Бургонской, не смотря на обоюдныя обѣщанія, имѣла столь гибельныя послѣдствія, что, казалось, одно только чудо могло помирить принцевъ. Однакожъ нѣкоторые, не столь опасливые какъ другіе, надѣялись, или показывали видъ, что надѣятся, на успѣхъ предстоящихъ переговоровъ.

— А, право, говорилъ одинъ толстый человѣкъ съ смѣющеюся физіономіей, съ лицемъ цвѣтущимъ какъ майскій розанъ, засунувъ объ руки за кушакъ, который, вмѣсто таліи, охватывалъ его брюхо, — право, не худое дѣло, что его высочество Дофинъ, котораго да сохранить небо! и его высочество принцъ Бургонскій, да осѣнять его всѣ святые! избрали городъ Монтро для заключенія между собою мира!

— А что, и въ самомъ дѣлѣ такъ, товарищъ? отвѣчалъ ему сосѣдь. Въ твой кошель перепадетъ отъ этого нѣсколько экю, за то городъ засыплетъ градомъ.

— Что такъ, Петръ? спросили нѣсколько голосовъ.

— А то, что такъ случилось въ Понсо; Отчего, напримѣръ, только что они разошлись, какъ не вѣсь откуда налетѣлъ страшный ураганъ, когда на небѣ не было видно ни одного облачка? Отчего громъ ударилъ въ одно изъ двухъ деревьевъ, подъ которыми обнялись дофинъ и герцогъ? Отчего другое дерево не тронуло, а это такъ раздробило, что оно повалилось передъ своимъ братомъ, съ которымъ выросло на одномъ корнѣ? И вотъ еще, прибавилъ Петръ, протягивая руку, отчего теперь пошелъ снѣгъ, когда у насъ только 9-ое сентября?

При этихъ словахъ всѣ подняли головы, и въ самомъ дѣлѣ увидѣли на сѣромъ небѣ первые хлопья ранняго снѣга, который, въ послѣдующую ночь, покрылъ какъ саваномъ всю Бургонію.

— Правду говоритъ Петръ, сказалъ одинъ голосъ: это дурной знакъ и предвѣщаеть страшныя бѣды.

— А знаете ли что это предвѣщаетъ? продолжалъ Петръ; это значитъ, что клятвопреступленія людей уже исполнили мѣру терпѣнія Господа Бога.

При этомъ восклицаніи, младшій изъ надсматривавшихъ за работами поднялъ голову и устремилъ взоръ на балаганъ. Тамъ мастеровой прилаживалъ по серединѣ рогатку, которая должна была раздѣлять обѣ партіи, для обоюдной безопасности. По видимому эта предупредительная мѣра не понравилась благородному кавалеру, потому что блѣдное лице его вдругъ побагровѣло, и онъ, очнувшись отъ глубокой апатіи, въ которую, казалось, былъ погруженъ дотолѣ, бросился къ рабочимъ съ такимъ нечестивымъ богохульствомъ, что мастеровой, который началъ было примѣрять рогатку, уронилъ ее и перекрестился.

— Кто тебѣ велѣлъ, негодяй, ставить эту рогатку? вскричалъ рыцарь.

— Никто, ваше превосходительство! отвѣчалъ мастеровой, трепеща всѣмъ тѣломъ; никто, но это такой обычай.

— Обычай глупъ, слышишь-ли? Пошли это бревно въ рѣку. — И обращаясь къ старшому своему товарищу, сказалъ: — О чемъ же вы думаете, мессиръ Танеги, что допустили его до этого?

— Я, вѣроятно какъ и вы, мессиръ де-Гійакъ, отвѣчалъ Дюшатель, былъ такъ занятъ предстоящимъ событіемъ, что позабылъ о приготовленіяхъ къ нему.

Междутѣмъ, мастеровой, исполняя приказаніе сира де-Гійака, поставилъ бревно къ периламъ моста и уже готовился перекинуть его черезъ нихъ, какъ вдругъ изъ толпы, которая смотрѣла на эту сцену, послышался голосъ Петра:

— Пусть такъ, сказалъ онъ мастеровому, но ты правъ Андрей, а не правъ вонъ этотъ господинъ.

— Э! сказалъ де-Гійакъ, обернувшись въ ту сторону.

— Такъ, ваша милость, спокойно продолжалъ Петръ, скрестивъ руки на груди: что ни говорите, а рогатка — вещь нужная для безопасности каждаго, и необходимая предосторожность при свиданіи двухъ враговъ; такъ всегда дѣлается.

— Да, да, всегда! шумно закричала Тодда.

— Кто ты такой, сказалъ де-Гійакъ, что смѣешь думать иначе нежели я?

— Я, хладнокровно отвѣчалъ Петръ, я — мѣщанинъ округа Монтро, вольный человѣкъ, и привыкъ из дѣтства говорить громко все, что думаю, не заботясь нравится-ли мое мнѣніе или нѣтъ тѣмъ, кто сильнѣе меня.

Де-Гійакъ занесъ руку на эфесъ своей шпаги, но Танеги удержалъ его.

— Вы помѣшались, мессиръ, сказалъ онъ ему, пожимая плечами. — Стрѣлки! продолжалъ Танеги, очистить мостъ, а если эти негодяи будутъ сопротивляться, дозволяю вамъ вспомнить, что у васъ въ рукѣ самопалы, а сумы полны патроновъ,

— Хорошо, хорошо, господа рыцари, сказалъ Петръ, который шелъ позади всей толпы, какъ бы прикрывая ея отступленіе, хорошо, мы дѣлаемъ, по вашему; но я вамъ сказалъ уже первое мое мнѣніе; а теперь выслушайте второе: я думаю, что здѣсь, на этомъ мѣстѣ, готовится какая нибудь черная измѣна, и, да успокоитъ Богъ душу жертвы, да помилуетъ убійцъ ея!

Между тѣмъ какъ солдаты исполняли приказаніе Танеги, плотники, окончивъ балаганъ, начали строить по обоимъ концамъ моста, барьеры съ крѣпкими дверьми, для того, чтобъ на мостъ никто не входилъ, кромѣ свиты Дофина и герцога, которая съ обѣихъ сторонъ должна была состоять изъ десяти человѣкъ; а для личной безопасности принцевъ положено было: остальнымъ людямъ герцога занять лѣвый берегъ Сены и замокъ Сюрвиль, а приверженцамъ Дофина — городъ Монтро и правый берегъ Іонны. Земляная коса, о которой мы говорили, и которая лежитъ между обѣими рѣками, оставалась нейтральною и никто не долженъ быль занимать ее; а какъ тогда, кромѣ отдѣльной мельницы на берегу Іонны, этотъ полуостровъ былъ совершенно необитаемъ, то и легко можно было удостовѣриться всякому, нѣтъ ли на немъ засады.

Когда плотники кончили постройку барьеровъ, двѣ вооруженныя команды, которыя, по видимому, только того и ждали, отправились къ своимъ мѣстамъ: одна команда, состоящая изъ стрѣлковъ съ Бургонскимъ краснымъ крестомъ на плечахъ, подъ начальствомъ гросмейстера Якова де-ла-Лима, вошла въ предмѣстье и поставила часовыхъ у того барьера, черезъ который долженъ былъ пройти герцогъ Іоаннъ; другая, составленная изъ дофинскихъ оружейниковъ, заняла городъ и развела часовыхъ къ барьеру Дофина.

Между тѣмъ Танеги и де Гійакъ продолжали разговаривать между собою; но когда кончились движенія обѣихъ командъ, они разстались: де-Гійакъ отправился въ Бро-сюръ-Сенъ, гдѣ его ожидалъ герцогъ Бургонской; а Танеги Дюшатель уѣхалъ во Францію, къ Дофину.

Ночь была ужасная: не смотря на то, что осень только начиналась, слой снѣгу къ шесть дюймовъ толщиною покрылъ землю и истребилъ всѣ посѣвы.

На другой день, 10-го сентября, въ часъ по-полудни, герцогъ сѣлъ на лошадь на дворѣ дома, въ которомъ онъ квартировалъ. По правую его руку былъ сиръ де-Гійакъ; по лѣвую — Сеньоръ до-Ноель. Его любимая собака жалобно выла всю ночь; и теперь, видя что господинъ ея собирается ѣхать, выскочила изъ своей конуры съ сверкающими глазами и взъерошенною шерстью, и стала лаять и рваться; наконецъ, когда герцогъ поѣхалъ, собака отчаяннымъ усиліемъ разорвала двойную желѣзную цѣпь, на которой была привязана, и въ ту минуту когда лошадь переступила подворотню, бросилась ей на грудь и такъ сильно укусила, что лошадь поднялась на дыбы и едва не сбросила своего всадника. Де-Гійакъ, въ нетерпѣніи хотѣлъ отогнать ее плетью, но собака не обращала никакаго вниманія на удары, которые на нее сыпались, и снова бросилась на горло герцоговой лошади; герцогъ подумалъ, что она взбѣсилась, взялъ маленькой топоръ, прицѣпленный къ его сѣдлу, и разрубилъ ей голову. Собака взвыла и дотащилась до полворотни, какъ-бы для того, чтобъ загородить собою выходъ, и тамъ издохла; герцогъ со вздохомъ переѣхалъ черезъ трупъ вѣрнаго животнаго.

Въ двадцати шагахъ отъ воротъ одинъ старый жидъ, который принадлежалъ къ дому герцога и слылъ свѣдущимъ въ магіи, вдругъ вышелъ изъ за-стѣны и схватилъ за узду его лошадь: — Богомъ заклинаю васъ, повелитель мой, не ѣздите далѣе!

— Что тебѣ надобно? сказалъ герцогъ, остановясь.

— Повелитель мой! отвѣчалъ жидъ, всю ночь я вопрошалъ звѣзды, и наука повѣдала мнѣ, что если вы поѣдете въ Монтро, то ужъ не возвратитесь оттуда. — И онъ не пускалъ лошадь, держа со подъ уздцы.

— Что ты на это скажешь, де-Гійакъ? спросилъ герцогъ, обращаясь къ молодому любимцу своему.

— Я скажу, отвѣчалъ тотъ, краснѣя отъ досады, что этотъ жидъ — сумасшедшій, и что съ нимъ надобно тоже сдѣлать, что и съ собакою, если не хотите, чтобъ его нечистое прикосновеніе довело васъ до восьмидневнаго очищенія.

— Оставь меня, жидъ, сказалъ герцогъ въ задумчивости, и тихо сдѣлалъ ему знакъ посторониться.

— Прочь! вскричалъ де-Гійакъ, толкнувъ старика грудью своей лошади, такъ что онъ покатился на десять шаговъ назадъ. Развѣ не слышишь, что его высочество приказываетъ тебѣ пуститъ узду? Герцогъ провелъ рукой по лбу, какъ-бы желая разсѣять какую-то мрачную думу, въ послѣдній разъ взглянулъ на жида, безъ чувствъ распростертаго у дороги, и поѣхалъ далѣе.

Черезъ три четверти часа герцогъ прибылъ въ замокъ Монтро. Еще не сходя съ лошади, онъ приказалъ размѣстить по квартирамъ, въ предмѣстьи, сто стрѣлковъ и двѣсти оружейниковъ и смѣнить вчерашній караулъ у моста.

Въ эту минуту Танеги подошелъ къ герцогу и сказалъ, что дофинъ ждетъ его на мѣстѣ свиданія уже около часа. Герцогъ отвѣчалъ, что сей-часъ будетъ; но въ то-же самое время подбѣжалъ къ нему одинъ изъ его служителей, съ испуганнымъ видомъ, и сказалъ что-то на ухо. Герцогъ обернулся къ Дюшателю.

— Клянусь Богомъ, сегодня всѣ условились говорить намъ объ измѣнѣ! Дюшатель! точно-ли вы увѣрены, что наша особа останется неприкосновенною? Я не думаю, чтобъ вы рѣшились обманывать меня.

— Могущественный государь! отвѣчалъ Танеги: я скорѣе рѣшился-бы умереть и попасть въ адъ, чѣмъ измѣнить вамъ, или кому бы то ни было. Не бойтесь ничего: его высочество дофинъ не желаетъ вамъ никакого зла.

— Такъ я иду, сказалъ герцогъ, поручая себя Богу, (онъ поднялъ глаза къ небу), и вамъ, продолжалъ онъ, устремивъ на Танеги одинъ изъ тѣхъ проницательныхъ взглядовъ, которые были свойственны ему одному. Танеги выдержалъ этотъ взглядъ, не потупивъ глазъ.

Потомъ онъ подалъ герцогу пергаментъ, на которомъ были написаны имена десяти человѣкъ, составлявшихъ свиту дофина; онъ былъ написанъ въ слѣдующемъ порядкѣ:

Виконтъ де-Нарбонъ, Петръ де-Бово, Робертъ до-Лоаръ, Танеги Дюшатель, Барбазонъ, Вильгельмъ ле-Бутелье, д’Авангуръ, Оливье Лайе, Варенъ и Фростье!

Въ замѣнъ этого списка, Танеги получилъ отъ герцога другой, въ которомъ ныли означены имена слѣдующихъ лицъ, удостоенныхъ чести сопровождать Іоанна:

Его высочество Карль Бургонскій, синьоръ Посль, Іоань де-Фрибургь, сеньерь де Сенъ-Жоржъ, сеньерь де-Монтегю, мессирь Антуанъ де-Вержи, сеньерь д’Анкръ, мессиръ Карлъ дитЛенсъ и мсссиръ Петръ де Гійакъ. Кромѣ того оба принца должны были привести туда своихъ секретарей.

Танеги взялъ съ собою этотъ списокъ. Вслѣдъ за нимъ отправился пѣшкомъ и герцогъ изъ замка къ мосту; на головѣ у него была черная бархатная шапочка и все вооруженіе его состояло изъ простаго панцыря и небольшой шпаги съ богатою чеканкою и позолоченною рукояткой.

Когда онъ подошелъ къ барьеру, Яковъ де-ла-Лимъ донесъ ему, что видѣлъ много вооруженныхъ людей, вошедшихъ въ домъ, примыкающій къ противной сторонѣ моста, которые увидѣвъ его съ командою на мосту, поспѣшно затворили всѣ окна.

— Де-Гійакъ, сказалъ принцъ, ступай, посмотри: такъ-ли это? я тебя буду ждать здѣсь.

Де-Гійакъ отправился къ мосту, прошелъ деревянный балаганъ и оба барьера и отворилъ двери указаннаго дома. Тамъ Танеги раздавалъ приказанія двадцати человѣкамъ, вооруженнымъ съ ногъ до головы.

— Ну что? сказалъ Танеги увидѣвъ его.

— Готовы-ли вы? спросилъ де-Гійакъ.

— Да, теперь пусть его идетъ.

Де-Гійакъ возвратился къ герцогу.

— Гросмейстеру показалось, ваше высочество, сказалъ онъ: въ этомъ домѣ никого нѣтъ.

Тогда герцогъ перешелъ за первый барьеръ, который тотчасъ за нимъ заперли. Это показалось ему подозрительнымъ; по видя, что Танеги и сиръ де-Ново идутъ къ нему на встрѣчу, онъ не захотѣлъ вернуться; присягнулъ твердымъ голосомъ, и показывая сиру до-Бово свою легкую кольчугу и маленькую шпагу, сказалъ:

— Видите, какъ я пришелъ? Къ томужъ, продолжалъ онъ, обернувшись къ Дюшателю, и ударивъ его по плечу: вотъ на кого я полагаюсь.

Молодой дофинъ уже находился въ деревянномъ балаганѣ, посереди моста; на немъ было бархатное платье свѣтлоголубаго цвѣта, опушенное куньимъ мѣхомъ, и картузъ, окруженный по околышку вѣнкомъ изъ золотыхъ лилій и отороченный по козырьку и прошвамъ такимъ же мѣхомъ какъ и платье.

Когда герцогъ Бургонскій увидѣлъ принца, всѣ его сомнѣнія разсѣялись; онъ пошелъ прямо къ нему и вступилъ въ балаганъ; прежде всего онъ замѣтилъ, что вопреки обычаю, тамъ не было барьера между обѣими сторонами; но, вѣроятно, подумавъ что его забыли поставить, онъ не сказалъ объ этомъ ни слова; когда его свита, въ числѣ десяти человѣкъ, вступила за нимъ, оба мостовые барьера заперли.

На этомъ тѣсномъ пространствѣ едва могли помѣститься, стоя, собравшіеся тамъ дватцать-четыре человѣка. Бургонцы и Французы были такъ близко одни отъ другихъ, что почти касались другъ друга. Герцогъ снялъ шляпу, сталъ на одно колѣно передъ дофиномъ и сказалъ: — Я пришелъ сюда по приказанію вашего высочества, въ полной увѣренности, что вы желали меня видѣть не для того, чтобы дѣлать мнѣ упреки, какъ меня увѣряли нѣкоторые: я знаю, что не заслужилъ ихъ ничѣмъ.

Дофинъ сложилъ руки на крестъ, не обнялъ его и не поднялъ, какъ при первомъ свиданіи.

— Ошибаетесь, герцогъ, отвѣчалъ онъ строгимъ голосомъ: вы ихъ слишкомъ заслужили, потому что худо сдержали обѣщаніе, которое обязались намъ выполнить. Вы допустили взять у меня мой городъ Понтоазъ, — этотъ ключъ къ Парижу, — и вмѣсто того, чтобъ броситься въ столицу — защитить ее или умереть, какъ слѣдуетъ вѣрноподанному, бѣжали къ Тронѣ!

— Бѣжалъ, ваше высочество? вскричалъ герцогъ, затрепетавъ всемъ тѣломъ отъ этого оскорбительнаго выраженія.

— Да, бѣжали! повторилъ дофинъ, ударяя на этомъ словѣ. — Вы…

Герцогъ всталъ и безъ сомнѣнія почитая долгомъ чести не слушать далѣе; но какъ по время колѣнопреклоненія рукоять его шпаги зацѣпилась за панцырь, то онъ взялся за нее, чтобы поправить. Дофинъ, не зная съ какимъ намѣреніемъ герцогъ взялся за шпагу, отступилъ на шагъ.

— А! ты поднимаешь оружіе противъ своего государя! вскричалъ Роберть-де-Лоаръ, бросясь между герцогомъ и дофиномъ.

Герцогъ хотѣлъ отвѣчать, но въ эту минуту Танеги нагнулся, вынулъ изъ подъ ковра топоръ, который вчера висѣлъ на его поясѣ, потомъ поднявшись сказалъ: Пора! и занесъ оружіе надъ головою герцога.

Герцогъ, видя угрожающій ему ударъ, хотѣлъ отвратить его лѣвою рукой между тѣмъ какъ правою хватался за эфесъ своей шпаги; но онъ не успѣлъ даже вынуть ее изъ ноженъ, какъ Танеги отсѣкъ ему лѣвую руку и тѣмъ же ударомъ разрубилъ лице отъ глазъ до подбородка.

Герцогъ остался съ минуту на ногахъ, какъ дубъ, который, будучи пораженъ, еще колеблется прежде паденія; тогда Робертъ де-Лоарь вонзилъ ему кинжалъ, который и оставилъ въ ранѣ.

Герцогъ вскрикнулъ, протянулъ руки и упалъ къ ногамъ де-Гійака.

Тутъ завязалась страшная свалка: подъ шатромъ, гдѣ два человѣка едва имѣли мѣсто сразиться, двадцать человѣкъ ринулись другъ на друга. Въ первую минуту, надъ этими волнующимися головами ничего нельзя было различить, кромѣ рукъ, алебардъ и шпагъ. Французы кричали: бей! руби! Бургонцы: измѣна! къ оружію! Искры сыпалось изъ шпагъ и алебардъ, ударяющихся одни о другія; кровь струилась изъ ранъ. Испуганный дофинъ перевѣсился черезъ барьеръ и началъ кричатъ. На его крикъ прибѣжалъ президентъ Луве, взялъ его подъ мышку, вытащилъ изъ балагана и увелъ чуть живаго въ городъ; его голубое бархатное платье было все въ крови герцога Бургонскаго, хлынувшей на него при страшномъ ударѣ Танеги.

Между тѣмъ, сиръ Монтегю, который быль за герцога, взлѣзъ на барьеръ и закричалъ: Къ ружью! Де-Ногль хотѣлъ сдѣлать тоже, но Нарбонь сзади разрубилъ ему голову; несчастный упалъ на мостъ и почти въ ту-же минуту испустилъ духъ. Сеньерь Сенъ-Жоржъ получилъ глубокую рану въ правой бокъ концемъ алебарды; сеньору д’Анкру разрубили руку.

Сраженіе и крикъ продолжались подъ шатромъ; умирающаго герцога попирали ногами и никто не думалъ помочь ему. Доселѣ Дофинцы, лучше вооруженные, одерживали верхъ; но на крикъ Монтегю прибѣжали къ балагану Дитоань де-Тулонжонъ, Симокъ Отлимеръ, Самбутье и Иванъ д`Эрме, и, между тѣмъ, какъ трое изъ нихъ кололи шпагами враговъ внутри находящихся, четвертый выламывалъ барьеръ. Между-тѣмъ люди, скрывавшіеся въ домѣ, вышли и подоспѣли на помощь къ Дофинцамъ. Бургонцы, видя что всякое сопротивленіе безполезно, обратились въ бѣгство черезъ выломленный барьеръ; Дофинцы бросились преслѣдовать ихъ, и подъ окровавленнымъ шатромъ остались только трое.

То были: герцогъ Бургонскій, при послѣднемъ издыханіи, распростертый на полу, Петръ де-Гійакъ, который стоялъ надъ нимъ, скрестивъ руки на груди, и спокойно смотрѣлъ на его предсмертныя содраганія, и, наконецъ, Оливье де-Лайе, который изъ жалости приподнималъ панцырь несчастнаго принца, чтобы ударомъ шпаги однимъ разомъ лишить его послѣдней искры жизни. Но де-Гійакъ не хотѣлъ сократить его мученій; каждое судорожное движеніе умирающаго, казалось, было его собственностію, и потому, замѣтивъ намѣреніе Оливье сильнымъ ударомъ ноги онъ выбилъ у него шпагу изъ рукъ. Оливье съ удивленіемъ поднялъ голову, а де-Гійакъ вскричалъ смѣясь:

— Дай бѣдному принцу умереть спокойно!

Когда герцогъ испустилъ послѣдній вздохъ, онъ положилъ ему руку на сердце, какъ бы для того чтобъ удостовѣриться въ дѣйствительности его смерти; а какъ о прочемъ онъ нисколько не заботился, то и ушелъ неизвѣстно куда, и никто не обратилъ на него вниманія.

Между тѣмъ Дофинцы, прогнавъ Бургонцевъ до самаго замка, возвратились оттуда опять на мостъ. Они нашли трупъ герцога на томъ же мѣстѣ, на которомъ его убили, а возлѣ него священника изъ Монтро, который стоя на колѣняхъ въ крови, читалъ надъ нимъ отходную. Люди Дофина хотѣли отнять у него трупъ и бросить въ рѣку; но священникъ, осѣнивъ его крестомъ, сталъ угрожать гнѣвомъ небеснымъ тому, кто наложитъ руку на это тѣло, изъ котораго душа вырвалась столь насильственнымъ образомъ. Тогда Кёсмерель, побочный сынъ Танеги, отвязалъ отъ его ноги одну золотую шпору и поклялся всегда носить ее какъ рыцарскій знакъ, а слуги Дофина, слѣдуя этому примѣру, сорвали съ пальцевъ перстни и пышную золотую цѣпь съ шеи.

Священникъ пробылъ надъ тѣломъ до полуночи. Въ этотъ торжественный часъ съ двумя людьми онъ перенесъ его на мѣльницу, возлѣ мосту, положилъ на столъ и продолжалъ молиться надъ нимъ до утра. Въ восемь часовъ трупъ герцога опустили въ могилу, въ церкви Богоматери, передъ алтаремъ святаго Людовика; на нею надѣли полукафтанье, а на лице опустили наличникъ; это погребеніе совершено безъ всякой торжественности. На другой день послѣ умерщвленія герцога Бургонскаго, рыбаки нашли въ Сенѣ тѣло госпожи де-Гійакъ.

НАПОЛЕОНЪ.

Ввечеру 17 февраля 1814 года, густыя массы Виртемберцевъ наполнили весь городъ Монтро, заняли господствующую надъ нимъ высоту и разположились по окружающимъ равнинамъ. Ихъ колонны такъ были сжаты, что жители не могли опредѣлить числа прибывшаго отряда. Эти люди горько жаловались, что имъ досталось быть въ аріеръ-гардѣ тройной арміи, которая преслѣдовала побѣжденнаго Наполеона и оставшихся съ нимъ пятнадцать тысячь человѣкъ, — которыхъ скорѣе можно было назвать его конвоемъ, чѣмъ дѣйствующимъ войскомъ. Каждый Виртембергець, устремляя жадные взоры на волны Сены, несущіяся оттуда къ столицѣ, повторялъ тотъ кликъ, который всѣ мы слышали въ дѣтствѣ, и еще теперь какъ будто слышимъ — такъ зловѣще было его выраженіе въ устахъ чужеземцевъ: Парижъ! Парижъ!

Однакожъ, во весь тотъ день, по направленію отъ Мормана къ Провансу, грохотали пушечные выстрѣлы; но безпечный непріятель едва обращалъ на то вниманіе, безъ сомнѣнія полагая, что это какой нибудь отсталый генералъ, прислонившись къ чему нибудь тыломъ, какъ кабанъ, преслѣдуемый охотниками, еще держался противъ Русскихъ. И въ самомъ дѣлѣ, чего имъ было опасаться? Побѣдитель Наполеонъ бѣжалъ въ свою очередь; онъ былъ тогда въ восмнадцати лье отъ Монтро, съ своимъ пятнатцати-тысячнымъ отрядомъ, изнуреннымъ усталостію, которому едва доставало силъ дотащиться до столицы.

Наступила ночь.

На другой день опять послышались выстрѣлы, но уже гораздо ближе вчерашняго: съ минуты на минуту каждый звукъ этого грознаго голоса битвъ становится громче и громче: Виртембергцы просыпаются, слушаютъ; выстрѣлы уже раздаются не далѣе какъ въ двухъ миляхъ отъ Монтро; крикъ — къ ружью! пробѣгаетъ по всѣмъ улицамъ электрическою струею; бьютъ тревогу, трубятъ, кони адъютантовъ скачутъ, ударяя въ мостовую всѣми четырмя подковами: непріятель наступаетъ.

Вдругъ, по Ножантской дорогѣ показываются массы войскъ въ безпорядкѣ, такъ сильна преслѣдуемыя французами, что головы нашихъ коней касаются ихъ плечъ: это авангардъ наступательной арміи, который вчера поутру быль уже въ Фонтенебло.

Въ ночь съ 16 на 17 число Наполеонъ обернулся: почтовыя телѣжки перевозятъ его пѣхоту; почтовыя лошади передвигаютъ его артилерію; свѣжая Испанская кавалерія присоединилась къ нимъ и скачетъ за ними въ галопъ. 17-го по утру, Наполеонъ со всею арміею стоитъ въ боевомъ порядкѣ передъ Гинье, встрѣчаеть непріятельскіе аванпосты, сбиваетъ ихъ, достигаетъ до непріятельскихъ колоннъ и опрокидываетъ ихъ. Авангардъ отступаетъ отъ Гинье до Нанжиса — это только ретирада; отъ Нанжиса до Ножана — бѣгство. Наполеонъ проскакалъ въ галопъ мимо герцога Белліона и на лету отдалъ ему приказаніе отрядить отъ своего корпуса три тысячи человѣкъ: что ему дѣлать съ пятнадцатью тысячь солдатъ для преслѣдованія дватцати пяти тысячь непріятелей! Белліонъ долженъ отправиться къ Монтро и тамъ дожидать его: непрямой линіи до этого города ему только перейти шесть льё. Наполеонъ тамъ будетъ завтра, перейдя въ обходъ семнадцать льё.

Белліонъ отдѣляетъ три тысячи человѣкъ, самъ принимаетъ начальство надъ, ними, сбивается съ дороги и черезъ десять часовъ, прибывъ въ Монтро, находитъ его уже занятымъ Виртембергцами за два часа до его прихода.

Между тѣмъ Наполеонъ разсѣеваетъ враговъ, какъ ураганъ взвѣваетъ пыль, обходитъ ихъ и, тотчасъ обернувшись, гонитъ опять къ Монтро, гдѣ долженъ его ожидать Белліонъ съ своимъ трехъ-тысячнымъ отрядомъ. Эта конница, которой ржаніе раздается по окрестностямъ — его конница; эта грохочущая артилерія — его артилерія; этотъ человѣкъ, который посереди пороховаго дыма, грома и молній, является въ первомъ ряду побѣдителей, это онъ — это Наполеонь!

Преслѣдуемый отрядъ, узнавъ въ Монтро своихъ союзниковъ, Виртембергцевъ, соединился съ ихъ свѣжимъ корпусомъ, и тамъ, гдѣ Наполеонъ думалъ найти три тысячи французовъ и поставить непріятелей между двухъ огней, онъ встрѣчаетъ новый десяти-тысячный корпусъ, видитъ передъ собою стѣну штыковъ; а съ высотъ Сюрвильскихъ, гдѣ должно было развѣваться трехъ цвѣтное знамя, въ него прицѣлены осьмнадцать пушекъ.

Гвардіи приказано овладѣть Сюрвильскою высотою; она бросается бѣглымъ шагомъ, и послѣ третьяго залпа, Виртембергскіе артилеристы побиты на своихъ пушкахъ: высота наша. Однакожъ пушки, которыя непріятель успѣлъ загвоздить, не могутъ быть употреблены въ дѣло; привозятъ на лямкахъ гвардейскую артилерію. Наполеонъ назначаетъ мѣсто батареи, разстанавливаетъ ее и самъ наводитъ орудія; гора начинаетъ извергать пламя, какъ волканъ; картечь вырываетъ цѣлые ряды Виртембергцевъ; непріятельскія ядра отвѣчаютъ батареѣ, свистятъ и рикошетируютъ по возвышенности; Наполеонъ въ самой серединѣ чугуннаго урагана. Его хотятъ удалить оттуда. — Полно, полно, друзья мои, сказалъ онъ налегая на лафетъ; еще не отлито ядро, которому суждено меня убить. — Вдохнувъ въ себя пороховаго дыма, императоръ вдругъ превратился въ артиллерійскаго поручика. — Бонапартъ спасъ Наполеона!

Подъ защитою огня этой страшной батареи, которой каждое ядро, каждая картечь, казались летѣла по направленію глаза Наполеона, бретонская національная гвардія штыкомъ овладѣваетъ Мелюнскимъ предмѣстьемъ между тѣмъ, какъ со стороны Фоссаръ, генералъ Паноль съ своею кавалеріею достигаетъ до моста и находить у входа такую густую толпу Виртембергцевъ, что уже не штыки, а самыя тѣла непріятелей препятствуютъ его движенію, и надобно было саблею прорубить себѣ путь сквозь эту толпу, какъ въ густомъ лѣсу просѣкаютъ дорогу топоромъ. Тогда Наполеонъ сосредоточиваетъ весь огонь своей артилеріи на одинъ пунктъ; его ядра бьютъ вдоль моста по всему его протяженію; каждое изъ нихъ вырываетъ цѣлые ряды изъ этой толщи людей, которую они бороздятъ какъ соха поле; и не смотря на то, непріятель все еще очень сжать на мосту, тѣснитъ перила, онѣ уступаютъ давленію, и въ одно мгновеніе Сена и Іонна покрываются людьми и обагряются кровью.