Две основные проблемы этики, разобранные в двух сочинениях на академическую премию д-ром Артуром Шопенгауэром

Оглавление

Предисловие к первому изданию

Предисловие ко второму изданию

Конкурсное сочинение на тему о свободе воли, увенчанное Норвежской Королевской Академией Наук в Дронтгейме 26 января 1839 г.

I. Определение понятий

II. Воля перед самосознанием

III. Воля перед сознанием других вещей

IV. Предшественники

V. Заключение и высшая точка зрения

Приложение, в добавление к первому отделу

Конкурсное сочинение об основе морали, не увенчанное Норвежской Датской Академией Наук, в Копенгагене, 30 января 1840 г.

/Об основе морали/Конкурсная тема|[Конкурсная тема]

I. Введение (§ 1—2)

II. Критика основы, указанной для этики Кантом (§ 3—11)

III. Обоснование этики (§ 12—20)

IV. К вопросу о метафизическом истолковании этического первофеномена (§ 21—22)

Предисловие к первому изданию

Предисловие к первому изданию.

Возникнув независимо друг от друга, по внешнему поводу, предлагаемые два трактата слагаются однако в единую систему основных истин этики, — систему, которая, можно надеяться, будет признана за шаг вперед в этой науке, вот уже полстолетия не двигавшейся с места. Но ни в одном из них я не мог ссылаться на другой, точно так же как и на мои прежние сочинения, — потому что оба написаны для разных академий, а при этом, как известно, должно соблюдаться строгое инкогнито. Вот почему некоторые вопросы оказались неизбежно затронутыми в том и другом: ничего нельзя было предполагать за данное, и всюду приходилось начинать ab ovo. Это в особенности касается детального развития двух учений, которые, в своих основных чертах, содержатся в четвертой книге „Мира как воли и представления“; но там они выводятся из своей метафизики, стало быть синтетически и a priori, — здесь же, где, по обстоятельствам дела, надлежало отказаться от всяких предпосылок, они получают себе аналитическое и апостериорное обоснование: таким образом, что там было первым, здесь оказывается последним. Но именно благодаря тому, что здесь исходным пунктом служит общепринятая точка зрения, а также благодаря подробному изложению, учения эти много выиграли в удобопонятности и убедительности, и важность их разъяснена гораздо полнее. По этой причине эти два трактата надо рассматривать как добавление к четвертой книге моего главного труда, подобно тому как мое сочинение „О воле в природе“ является очень существенным и важным дополнением его второй книги. Впрочем, как ни разнородна их тема с темою только что названного сочинения, тем не менее между последним и ими существует действительная связь, — сочинение это можно даже до некоторой степени назвать ключом к настоящей книге, и только уразумение этой связи обеспечит вполне законченное понимание их обоих. Если когда-нибудь со временем меня будут читать, то убедятся, что моя философия подобна стовратным Фивам: вход открыт со всех сторон, и отовсюду прямой путь ведет к центру. Замечу еще, что первый из этих двух трактатов уже был напечатан в девятом томе выходящих в Дронтгейме Записок Королевской Норвежской Академии Наук. Академия эта, ввиду отдаленности Дронтгейма от Германии, с величайшей готовностью и любезностью исполнила мою просьбу и разрешила мне издать эту конкурсную работу для Германии, — за что я публично приношу здесь ей свою искреннюю благодарность

Второй трактат Королевской Датской Академией Наук не был удостоен премии, хотя на конкурс не было представлено никакого другого труда. Так как Академия опубликовала свой отзыв о моей работе, то я вправе подвергнуть его разбору и представить свои возражения. Отзыв помещен мною вслед за соответствующим трактатом, и читатель узнает из него, что Королевская Академия не нашла в моей работе решительно никаких достоинств, а только — одни недостатки, и что недостатки эти формулированы в трех различных пунктах, которые я теперь последовательно и рассмотрю.

Первый и главный аргумент, по отношению к которому остальные два имеют лишь второстепенное значение, заключается в том, будто я не понял темы, ошибочно вообразив, что требуется установить принцип этики, — тогда как на самом деле вопрос главным образом касался связи между метафизикой и этикой. Я совершенно-де не занялся выяснением этой связи (omisso enim eo, quod potissimum postulabatur) говорится в начале отзыва; однако через три строчки это забывается и говорится противоположное, именно: я будто бы выяснил эту связь (principii ethicae et metaphysicae suae nexum exponit), но сделал это в приложении, притом дав вопросу более широкую постановку, чем требовалось.

Не буду совсем касаться этого противоречия отзыва с самим собою: на мой взгляд, оно порождено тем затруднительным положением, в какое попала Академия. Я только попрошу беспристрастного и научно подготовленного читателя прочесть повнимательнее выставленную Датской Академией тему с предпосланным ей введением — они напечатаны перед самым трактатом вместе с сделанным мною их переводом: и тогда пусть он решит, о чем собственно идет речь в этой теме, о последнем ли основании, принципе, фундаменте, истинном и подлинном источнике этики, или же о связи между этикой и метафизикой. — Чтобы помочь читателю, я подвергну здесь введение и тему аналитическому разбору и постараюсь представить их смысл в самом ясном виде. В введении к теме творится: „существует необходимая идея моральности, или первичное понятие о моральном законе, выступающее в двояком виде, именно с одной стороны в морали как науке, а с другой в действительной жизни; в этой последней оно сказывается опять-таки двояко, именно частью в суждении о нашем собственном поведении, частью в суждении о поступках других. К этому первоначальному понятию моральности стали примыкать впоследствии еще другие, на него опирающиеся. На этом-то введении Академия и основывает свой вопрос: где же надо искать источник и основу морали? Не в первоначальной ли какой-нибудь идее моральности, которая быть может фактически и непосредственно дана в сознании, или совести? — тогда надлежало бы анализировать эту идею, а также вытекающие из нее понятия. Или же мораль имеет какой-либо иной познавательный принцип?“ По-латыни тема, если отбросить несущественное и дать словам вполне удобопонятное расположение, будет гласить: Ubinam sunt quaerenda fons et fundamentum philosophiae moralis? Suntne quaerenda in explicatione ideae moralitatis, quae conscientia immediate contineatur? an in alio cognoscendi principio? Этот последний вопрос самым ясным образом показывает, что вообще тут речь идет о познавательном принципе морали. Для пущей вразумительности прибавлю еще парафрастическое толкование данной темы. Введение исходит из двух вполне эмпирических положений: „существует фактически“, говорит оно, „наука о морали; факт точно так же, что в действительной жизни сказывается наличность моральных понятий, именно частью когда мы сами, в своей совести, делаем моральную оценку нашим собственным поступкам, частью когда мы обсуждаем в моральном отношении поступки других. Равным образом имеются разного рода моральные понятия, например, долг, вменяемость и т. п., с которым все считаются. Во всем этом явно проглядывает какая-то исконная идея моральности, основная мысль о каком-то моральном законе, необходимость которого однако особого свойства, а не чисто-логическая, т. е. ее нельзя доказать, на основании одного закона противоречия, из подвергаемых обсуждению поступков, или из лежащих в их основе правил. Из этого морального первопонятия вышли потом остальные главные моральные понятия, которые от него зависят, а потому с ним нераздельны. — На что же все это опирается? — ведь решение этого вопроса имеет большое значение. — Поэтому Академия и предлагает следующую задачу: надо искать (quaerenda sunt) источник, т. е. первоначало морали, ее основу. Где же искать его? т. е. где можно его найти? Быть может, в какой-нибудь врожденной нам идее моральности, содержащейся в нашем сознании, или совести? В таком случае оставалось бы только проанализировать (explicandis) эту идею, вместе с зависящими от нее понятиями. Или же его надо искать где-нибудь в другом месте? т. е. не имеет ли мораль своим источником какой-либо совершенно иной познавательный принцип наших обязанностей, нежели только что приведенный в виде предположения и примера?“ — Таково содержание введения и темы, выраженное пространнее и яснее, но вполне правильно и точно.

У кого же останется теперь хотя бы — малейшее сомнение в том, что Королевская Академия спрашивает об источнике, первом начале, основе, последнем познавательном принципе морали? — Но ведь у морали безусловно не может быть иного источника и основы, чем у самой моральности: ибо что теоретически и в идее есть мораль, то практически и реально будет моральностью. Но источником моральности необходимо должно быть последнее основание ко всякому морально добропорядочному поведению: это именно основание должно, таким образом, выставить с своей стороны также и мораль, чтобы опираться и ссылаться на него во всем, что она предписывает человеку, — если только она не желает диктовать свои предписания совершенно произвольно или строить их на ложной основе. Она должна, следовательно, указать это последнее основание всякой моральности: ибо оно служит краеугольным камнем ее научных построений, как в нем же черпает свое начало практическая моральность. Это и есть, бесспорно, то fundamentum philosophiae moralis, о котором спрашивает тема: ясно, стало быть, как день, что тема действительно предлагает искать и выставить принцип этики, „ut principium aliquod Ethicae conderetur“, не в смысле просто высшего предписания, основного правила, а как реальную основу всякой моральности и потому познавательную основу морали. — А меж тем рецензия отрицает это, говоря, что мой трактат не может быть премирован ввиду такого моего понимания задачи. Но так поймет и должен понять ее всякий, кто прочтет тему: это прямо напечатано там в ясных, недвусмысленных выражениях и не может быть толкуемо иначе, пока слова латинского языка сохраняют свой смысл.

Я пустился здесь в подробности: но это дело важное и достойное внимания. Ибо из сказанного с несомненностью явствует, что, по словам Академии, она не задавала вопроса, который, очевидно и бесспорно, ею был задан. Она утверждает напротив, что спрашивала нечто иное. Именно, главным предметом конкурсной темы (только ее можно разуметь под словами ipsum thema) была будто бы связь между метафизикой и моралью. Пусть теперь читатель соблаговолит взглянуть, содержится ли об этом хоть одно слово в самой теме или во введении: ни звука, ни намека даже. Ведь кто спрашивает о связи двух наук, тот должен по крайней мере их обе назвать, — но о метафизике не упоминается ни в теме, ни в введении. Впрочем, вся эта главная фраза в отзыве станет яснее, если вместо извращенной конструкции дать ей естественную, так что, при сохранении совершенно тех же самых выражений, она будет гласить: Ipsum thema ejusmodi disputationem flagitabat, in qua vel praecipuo loco metaphysicae et ethicae nexus consideraretur: sed scriptor, omisso eo, quod potissimum postulabatur, hoc expeti putavit, ut principium aliquod ethicae conderetur: itaque eam partem commentationis suae, in qua principii ethicae a se propositi et metaphysicae suae nexum exponit, appendicis loco habuit, in qua plus, quam postulatum esset, praestaret. Да вопрос о связи между метафизикой и моралью совершенно не вяжется и с той точкой зрения, из которой исходит введение к теме: ведь последнее начинается с эмпирических замечаний, ссылается на моральные суждения, имеющие применение в обыденной жизни и т. п., затем спрашивает, на чем же все это в конце концов основано? — и наконец предлагает, как пример возможного решения, врожденную, данную в сознании идею моральности, т. е. в своем примере, в виде опыта и гадательно, принимает за решение чисто-психологический факт, а не какое-либо метафизическое умозрение. Но из этого ясно можно заключить, что тут высказано требование, чтобы мораль была обоснована на каком-либо факте, в сознании ли, или во внешнем мире, а не желание видеть ее выведенной из фантазий какой-либо метафизики: поэтому Академия с полным правом могла бы отвергнуть сочинение, разрешающее вопрос этим последним способом. Над этим стоит подумать. А тут еще присоединяется и то обстоятельство, что якобы выставленный, хотя нигде не выраженный вопрос о связи между метафизикой и моралью совершенно не допускает ответа и, следовательно, если признать за Академией хоть какое-нибудь понимание дела, был бы невозможен: на него не может быть ответа потому именно, что просто метафизики нет, а существуют лишь различные (притом в высшей степени различные) метафизики, т. е. всякого рода попытки к метафизике, — их очень много, именно столько, сколько когда-либо было философов, так что каждая из них поет совершенно иную песню, и потому все они в корне расходятся и разногласят одна с другой. Поэтому позволительно, конечно, спрашивать о связи между этикой и аристотелевской, эпикуровской, спинозовской, лейбницевской, локковской или иной какой определенно указанной метафизикой; но никогда и ни в коем случае нельзя спрашивать о связи между этикой и метафизикой просто, — ибо вопрос этот был бы лишен всякого определенного смысла, предполагая соотношение между вещью данной и вещью совершенно неопределенной, быть может — даже невозможной. Ибо пока не существует признанная объективной и неоспоримая метафизика, т. е. просто метафизика, мы не знаем даже, возможна ли и вообще-то подобная метафизика, а также — какова она будет и может быть. Если впрочем возразят, что у нас все-таки есть совершенно общее, стало быть, конечно, неопределенное понятие о метафизике вообще, с точки зрения которого и можно было бы опросить о связи вообще между этой метафизикой in abstracto и этикой, то с этим придется согласиться; однако ответ на взятый в этом смысле вопрос был бы настолько легок и прост, что смешно было бы назначать за него премию. Именно, он не мог бы заключаться ни в чем ином, как только в утверждении, что истинная и законченная метафизика должна доставить прочную опору, последние основания, также и этике. К тому же, эта мысль развита мною в самом первом параграфе моего трактата, где я между трудностями предстоящей мне задачи в особенности отмечаю то, что она, по самому своему характеру, исключает обоснование этики с помощью какой-либо данной метафизики, которая служила бы отправным пунктом и на которую можно было бы опереться.

Итак, в предыдущем мною неопровержимо доказано, что Королевская Датская Академия действительно поставила вопрос, от которого она отрекается; вопрос же, который, по ее словам, она задала, не был, да и не мог быть ею задан. Такое поведение Королевской Датской Академии, по выставленному мною моральному принципу, будет, конечно, неправильным, но так как она моего морального принципа не признаёт, то для нее само собою найдется какой-нибудь другой, согласно которому она будет права.

А на то, о чем действительно спрашивала Датская Академия, мною дан точный ответ. Прежде всего, в отрицательном отделе трактата, я изложил, что за принципом этики надо обращаться не туда, где в последние 60 лет с уверенностью принимают его местопребывание. Затем, в положительном отделе, я раскрыл подлинный источник морально достохвальных поступков и действительно доказал, что они исходят из этого источника и ниоткуда более исходить не могут. В заключение я выяснил связь, в какой эта реальная основа этики стоит — не с моей метафизикой, как ложно утверждает рецензия, да и вообще не с какой-либо определенной метафизикой, — а с общей основною мыслью, присущей очень многим метафизическим системам, быть может — большинству, несомненно во всяком случае — древнейшим, по моему мнению наиболее истинным из них. Этот метафизический очерк дан мною не в качестве приложения, как говорится в рецензии, а в качестве последней главы трактата: это — заключительный камень всего построения, завершающая его высшая точка зрения. Если я при этом упомянул, что даю здесь больше, чем собственно требуется темою, то это именно потому, что последняя ни одним словом не указывает на истолкование вопроса, а тем менее будто бы его только собственно и имеет в виду, как утверждает это рецензия. Впрочем, будет ли этот метафизический разбор прибавлением, т. е. чем-то, представляющим собою излишек сравнительно с тем, что требовалось, или нет, — это вещь второстепенная, даже прямо безразличная: достаточно, что он имеется. Если же рецензия это желает поставить мне в вину, то в этом обнаруживается то затруднительное положение, в котором очутились ее авторы: они хватаются за все, чтобы только найти какое-нибудь возражение против моей работы. И по самой природе дела, впрочем, названный метафизический очерк должен был составить заключение трактата. Ибо будь он предпослан в начале, принцип этики пришлось бы выводить из него синтетически, — а это возможно было бы в том лишь случае, если бы Академия указала, какую из многочисленных, столь резко различающихся между собою метафизик угодно ей выбрать для выведения этического принципа: но истинность последнего была, бы тогда в полной зависимости от принятой при этом метафизики, т. е. оставалась бы проблематичной. Таким образом, характер вопроса делал необходимым аналитическое обоснование морального первопринципа, иными словами обоснование, которое черпается из действительного строя вещей, без предположения какой-либо метафизики. Именно потому, что в новейшее время путь этот всеми был признан за единственно надежный, Кант и попытался обосновать моральный принцип аналитически, независимо от всяких метафизических предпосылок, как это сделали еще раньше английские моралисты. Вновь отказываться от этого метода было бы явным шагом назад. Если бы Академия все-таки этого требовала, она должна была бы по крайней мере самым определенным образом это высказать: но в ее теме нет даже и намека на подобное требование.

Если уж Датская Академия великодушно умолчала об основном недостатке моего труда, то и у меня нет причины открывать его. Боюсь только, что это нам нисколько не поможет, — ибо предвижу, что чутье проницательного читателя все-таки наведет его на след и укажет, где дело нечисто. Может, пожалуй, ввести его в заблуждение то обстоятельство, что мой норвежский трактат по крайней мере в такой же степени страдает этим самым основным недостатком. Правда, это не помешало Королевской Норвежской Академии увенчать мою работу. Зато и принадлежать к этой Академии есть честь, значение которой я с каждым днем начинаю яснее видеть и полнее ценить. Ибо, как истинная Академия, она не знает никаких иных интересов, кроме интересов истины, света, содействия человеческому пониманию и познанию. Академия не религиозный трибунал. Но прежде чем предлагать в качестве конкурсных тем столь высокие, и опасные вопросы, как оба те, которым посвящены эти два трактата, каждая Академия должна, конечно, отдать себе самой отчет и твердо установить, действительно ли она готова публично стать на сторону истины, что бы последняя ни гласила (ибо какова будет истина, этого она заранее знать не может). Ведь потом, когда на серьезный вопрос последует серьезный ответ, поздно уже брать его назад. И раз уже приглашен каменный гость, то при его приходе даже дон-Жуан — слишком джентльмен, чтобы отрекаться от своего приглашения. Опасения за последствия и есть, без сомнения, та причина, почему европейские академии обычно весьма остерегаются выставлять подобные темы. В самом деле, два разработанные здесь конкурсные вопроса — первые в этом роде, с которыми, насколько я помню, пришлось мне встретиться в жизни: поэтому-то, pour la rareté du fait я и взялся дать на них ответ. Ибо хотя мне давно уже стало ясно, что я слишком серьезно отношусь к философии, чтобы мог сделаться ее профессором, но я все-таки не думал, что тот же самый порок может повредить мне и в глазах какой-либо академии.

Второй недостаток моего трактата выражен Королевской Датской Академией в словах: Scriptor neque ipsa disserendi forma nobis satisfecit („автор не удовлетворил нас и самой формой диссертации“). Против этого возражать нечего: это — субъективное суждение Королевской Датской Академии, для иллюстрации которого я публикую мой труд, присоединив к нему рецензию, чтобы она не утратилась, а сохранилась в целости.

ἕστ’ἂν ὕδωρ τε ῥέῃ, καὶ δένδρεα μακρὰ τεϑηλῃ, ἡέλιος τ’ἀνιων φαίνῃ, λαμπρη τε σελήνη, καί ποταμοὶ πλήϑωσιν, ἀνακλύζῃ δὲ ϑάλασσα, — α’γγελέω παοιοῦσι, Μίδας ὁ’τι τῇδε τέϑαπταί.

(„Пока течет вода и цветут высокие деревья, светит восходящее солнце и ясная луна, пока реки несут полные воды и плещется море, — буду вещать проходящим, что здесь погребен Мидас“).

Замечу при этом, что я даю здесь трактат в том самом виде, как он был отправлен в Академию, т. е. в нем не сделано никаких поправок, никаких изменений: немногие же коротенькие и добавления, внесенные мною уже после его отсылки, отмечены крестиком в начале и конце каждого из них, чтобы предупредить всякие отводы и оговорки.

Рецензия добавляет к вышеприведенному: neque reapse hoc fundamentum sufficere evicit („да и на самом деле он не доказал достаточность этой основы“). В ответ я сошлюсь на то, что мое обоснование морали действительно и серьезно мною доказано, с строгостью, близкой к математической. Относительно морали я не имел себе в этом предшественников, и это стало для меня возможно лишь благодаря тому, что, глубже, чем кто-либо до меня, проникнув в природу человеческой воли, я вскрыл и обнажил три ее конечных пружины, которыми определяются все ее действия.

Мало того, в рецензии следует далее еще: quin ipse contra esse confiteri coactus est („даже сам он вынужден высказаться против“). Если это должно означать, будто я сам объявил свое обоснование морали недостаточным, то читатель убедится, что об этом нет и речи, и ничего подобного мне не приходило в голову. Быть может, однако, этой фразой имелось в виду сделать намек на высказанное мною в одном месте замечание, что порочность противоестественных удовлетворений сладострастия нельзя выводить из того же принципа, что и добродетели справедливости и человеколюбия: но это значило бы из мухи делать слона и было бы только еще новым подтверждением того, что для забракования моей работы готовы были ухватиться за что угодно. В заключение и на прощанье Королевская Датская Академия делает мне затем еще резкий выговор, на что я не могу признать за ней права, даже если бы повод к нему был основательным. Я постараюсь, поэтому, чтобы выговор этот не пропал для нее даром. Он гласит: plures recentioris aetatis summos philosophos tam indecenter commemorari, ut justam et gravem offensionem habeat („о некоторых величайших философах новейшего времени отзывается так неприлично, что возбуждает справедливое и сильное негодование“). Эти summi philosophi, оказывается, — Фихте и Гегель! Ибо только о них я высказался в сильных и резких выражениях, следовательно — только к ним возможно было бы еще отнести употребленную Датской Академией фразу: и конечно, заключающийся в ней упрек, сам по себе, был бы даже справедлив, если бы люди эти действительно были summi philosophi. А в этом единственно и заключается здесь все дело. Что касается Фихте, то в своем трактате я лишь повторил и развил отзыв, высказанный мною уже 22 года назад, в моем главном труде. В настоящем произведении я только мотивировал этот отзыв в специально Фихте посвященном обстоятельном параграфе, из которого достаточно явствует, насколько автор этот далек от того, чтобы быть summus philosophus: но я все-таки поставил его, как „человека с талантом“, гораздо выше Гегеля. Только над этим последним я без комментариев произнес мое безусловное осуждение в самых решительных выражениях. Ибо, по моему убеждению, он не только не имеет никаких заслуг перед философией, но оказал на нее и через это вообще на всю немецкую литературу крайне пагубное, поистине отупляющее, можно сказать — тлетворное влияние: выступать при всяком удобном случае с самым энергичным противодействием этому — есть долг каждого, кто способен самостоятельно судить. Ведь если будем молчать мы, кто же будет тогда говорить? Таким образом, наряду с Фихте сделанный мне в конце рецензии выговор имеет в виду Гегеля: об нем-то именно, так как ему всего больше досталось, и идет прежде всего речь, когда Королевская Датская Академия говорит о recentioris aetatis summis philosophis, к которым я будто бы неприличным образом не проявил должного почтения. Итак, она публично, с того же самого судейского кресла, с которого ею с безусловным порицанием отвергаются труды подобные моему, объявляет Гегеля за summus philosophus.

Когда соединившиеся в заговоре для прославления ничтожеств журнальные писаки, когда наемные профессора гегельщины и алчущие их кафедры приват-доценты эту зауряднейшую голову, но незаурядного шарлатана неустанно и с беспримерным бесстыдством во все четыре стороны мира превозносят за величайшего философа, какого когда-либо видел мир, то это не заслуживает серьезного внимания, — тем более что грубая корыстность такого недостойного поведения постепенно должна делаться очевидной даже малоопытному человеку. Но когда дело доходит до того, что наш философских дел мастер обретает себе защиту в иностранной академии, величающей его summus philosophus и даже позволяющей себе оскорблять человека, который честно и бесстрашно выступает против ложной, происками, деньгами и солидарною ложью добытой славы, выступает с энергией, какая необходима по отношению к подобному наглому расхваливанию и навязыванию того, что фальшиво, негодно и гибельно для ума, — то это уже вещь серьезная: ибо имеющий такую санкцию отзыв может вовлечь несведущих в большое и вредное заблуждение. Его влияние надо, следовательно, нейтрализовать, а так как у меня нет авторитета , мне приходится прибегнуть к основаниям и доказательствам. И я хочу поэтому изложить их здесь в такой ясной и понятной форме, что они, можно надеяться, заставят Датскую Академию помнить на будущее время о совете Горация:

Qualem commendes, etiam atque etiam adspice, ne mox Inentiant aliena tibi peccata pudorem.

(„Если кого рекомендуешь, присмотрись к тому очень и очень, чтобы тебе не пришлось потом стыдиться за чужие грехи“).

Итак, если в этих видах я скажу, что так называемая философия этого Гегеля — колоссальная мистификация, которая еще у наших потомков будет служить неисчерпаемым материалом для насмешек над нашим временем; что она — всякие умственные способности расслабляющая, всякое подлинное мышление заглушающая и на место его, с помощью беззаконейшего злоупотребления словами, пустейшую, бессмысленнейшую, нелепейшую и потому, как показывают результаты, помрачительнейшую словесную чепуху поставляющая псевдофилософия, которая, имея своим ядром неведомо откуда взятую и вздорную выдумку, не знает ни оснований, ни следствий, т. е. ничем не доказывается и сама ничего не доказывает и ничего не объясняет, и к тому же, лишенная оригинальности, является простой пародией на схоластический реализм и вместе на спинозизм, — чудовище, долженствующее притом же еще, с своей оборотной стороны, представлять собою христианство:

πρόσϑε λέων, ὄπιϑεν δὲ δράκων, μέσση δὲ χίμαιρα 2(„спереди лев, сзади дракон, посреди же коза“),

то я буду прав. И если я скажу далее, что этот summus philosophus Датской Академии размазывал бессмыслицу, как ни один смертный до него, так что кто может читать его наиболее прославленное произведение, так называемую „Феноменологию духа“, не испытывая в то же время такого чувства, как если бы он был в доме умалишенных, — того надо считать достойным этого местожительства, — то я буду не менее прав. Но Датская Академия может, пожалуй, здесь извернуться, заявив, что высокие учения этой мудрости недоступны низменным интеллектам, подобным моему, и что то, что мне кажется бессмыслицей, на самом деле — бездонное глубокомыслие. Мне надо, стало быть, поискать какой-нибудь более надежный прием, который действовал бы наверняка, и так прижать противника к стене, чтобы для него не было уже никакого выхода. Поэтому я теперь непререкаемо докажу, что у этого summus philosophus Датской Академии недоставало даже обыденного здравого смысла, несмотря на всю его обыденность. А что и без него можно быть summus philosophus, такого тезиса Академия не выставит. Для подтверждения же своих слов я приведу три различных примера, при чем примеры эти будут взяты из той книги, где Гегель наиболее должен был бы отдать себе отчет, сосредоточиться и подумать над тем, что он писал, — именно из его учебного компендия, озаглавленного „Энциклопедия философских наук“ — книги, которую один гегельянец назвал библией гегельянцев.

Итак, там, в отделе „Физика“ § 293 (второе издание 1827 г.) он говорит об удельном весе, именующемся у него удельной тяжестью, и, оспаривая положение, что вес этот зависит от различия в скважности, пользуется такого рода аргументом: „Примером существующей спецификации тяжести служит то явление, что железная палка, поддерживаемая в равновесии на своей точке опоры, подвергаясь действию магнита, теряет свое равновесие и оказывается теперь на одном своем полюсе тяжелее, нежели на другом. Здесь одна часть испытывает такую перемену, что, без изменения объема, становится более тяжелой; таким образом, материя, масса которой не увеличилась, стала удельно тяжелее“. — Здесь, стало быть, summus philosophus Датской Академии делает такое заключение: „Если палка, подпертая в своем центре тяжести, станет потом тяжелее на одном своем конце, то она наклонится в эту сторону; но железная палка, подвергнутая действию магнита, опускается одним своим концом — следовательно, она стала тут тяжелее“. Достойная аналогия к выводу: „Все гуси имеют две ноги, у тебя две ноги, следовательно, ты — гусь“. Ибо приведенный в категорическую форму гегелевский силлогизм гласит: „Все, что становится тяжелее на одной стороне, наклоняется в эту сторону; эта палка под действием магнита наклоняется одним своим концом, следовательно — она стала здесь тяжелее“. Такова силлогистика нашего summi philosophi и реформатора логики, которому, к сожалению, забыли втолковать, что e meris affirmativis in secunda figura nihil sequitur. Говоря же серьезно, уже сама врожденная логика делает такого рода заключения невозможными для всякого здравого и правого рассудка; и именно ее отсутствие обозначается словом недомыслие. Нет нужды разъяснять, насколько учебник, содержащий подобного рода аргументации и толкующий о приобретении телами большей тяжести без увеличения их массы, способен направить вкривь и вкось здравый рассудок молодых людей. — Вот первый образчик.

Второй пример, свидетельствующий об отсутствии у summus Датской Академии обыкновенного здравого смысла, содержится в § 269 того же главного и учебного произведения в виде такой фразы: „Прежде всего тяготение прямо противоречит закону косности, ибо в силу его материя сама собою стремится к другой“. — Как?! не понять, что притяжение одного тела другим столь же мало идет вразрез с законом косности, как и передача толчка от одного тела другому?! И в том, и в другом случае существующие раньше покой или движение прекращаются либо изменяются, благодаря вмешательству внешней причины, — и притом так, что и при притяжении и при толчке действие и противодействие взаимно равны. — И с таким нахальством расписывать подобный вздор! И это — в учебнике для студентов, которые таким путем получают, и быть может навсегда, совершенно превратное представление о первых основных понятиях естествознания, обязательных для всякого ученого! Поистине, чем незаслуженнее слава, тем с большею наглостью выступает она. — Кто умеет мыслить (чего не водилось за summus philosophus, который лишь на языке постоянно держал слово „мысль“, подобно тому как на вывеске гостиниц бывают изображены князья, никогда туда не заглядывавшие), для того движение тела от толчка нисколько не понятнее, чем движение его от притяжения: в основе того и другого явления лежат неведомые нам силы природы, каковые предполагаются всяким причинным объяснением. Если, поэтому, говорить, что тело, привлекаемое другим телом вследствие тяготения, „само собою“ к нему стремится, то надо также говорить, что тело, получившее толчок, „само собою“ бежит перед телом, его толкающим, — и в обоих случаях закон косности надо считать нарушенным. Закон косности непосредственно вытекает из закона причинной связи, даже собственно представляет лишь его оборотную сторону: „всякое изменение производится какой-либо причиной“, говорит закон причинности; „где не привходит какая-либо причина, там не наступает изменения“, говорит закон косности. Вот почему факт, противоречащий закону косности, непременно должен противоречить и закону причинности, т. е. тому, что достоверно a priori, и являть перед нами действие без причины, — а такого рода допущение есть ядро всякого недомыслия. — Это второй пример.

Третий образчик только что названного врожденного свойства summus philosophus Датской Академии дает в § 298 того же шедевра. Здесь он, полемизируя против объяснения упругости порами, говорит: „Хотя вообще in abstracto допускается, что материя преходяща, а не абсолютна, однако в конкретном применении с этим никак не хотят примириться…; так что на деле материя принимается за абсолютно-самостоятельную, вечную. Заблуждение это обусловлено заблуждением рассудка, что и т. д.“ — Какой дурак полагал когда-либо, что материя преходяща? И какой дурак называет противное заблуждением? — Что материя пребывает, т. е. не возникает и не погибает, подобно всему остальному, а, неразрушимая и не возникшая, все время сохраняет свое существование, так что ее количество не может ни увеличиваться, ни уменьшаться, это — априорное познание, столь же твердое и несомненное, как любая математическая истина. Мы безусловно не в состоянии хотя бы только представить себе возникновение и гибель материи: этого не позволяет форма нашего рассудка. Отрицать это, объявлять это заблуждением значит, стало быть, напрямик отказываться от всякого рассудка. — Это вот третий пример.

Материи можно даже с полным правом придать предикат абсолютной, выражающий, что ее бытие лежит всецело вне сферы причинности и не входит в бесконечную цепь причин и действий, которая охватывает и связывает одна с другой лишь ее акциденции, состояния, формы: только на эти последние, на происходящие с материей изменения, а не самое материю, простирается закон причинности и предполагаемое им возникновение и уничтожение. Этот предикат абсолютной даже собственно только к материи и приложим, приобретает здесь реальность и допустимость: помимо того, это будет сказуемое, для которого совсем нет подлежащего, т. е. из воздуха схваченное, никакого реального воплощения не дозволяющее понятие, просто-напросто как бы упругий мяч в руках философов-забавников. — Между прочим, вышеприведенное изречение этого Гегеля очень наивно раскрывает, какой собственно старушечьей и благонамеренной философии детски предан в сердце своем столь возвышенный, гипертрансцендентный, выспренний и бездонно глубокий философ, и к каким вещам он никогда не осмеливался отнестись критически.