Рассуждение, излагающее физиологическую, наиболее важную, теорию цветов

Оглавление

I. Введение

II.

III. О цветах

Физическое приложение

I

I.

.

По-видимому, мне следует начать с объяснения причины, побудившей меня изложить уже на латинском языке ту самую теорию цветов, которую я более тринадцати лет назад предложил суду публики изложенной на родном языке.

Правда, на сторону этого нового способа объяснения цветов до сих пор открыто стал один только писатель, именно — знаменитый дрезденский профессор Фицин, который в 1818 году положил в основу своего изложения главы „Анатомо-физиологического словаря“ Пьерера под названием: „Цвет“, именно предлагаемую теорию цветов, как единственно верную; точно также в недавно (1828 года) изданной им „Оптике“ он учит моей же теории, но частью (§§ 127, 129, 132, 133, 135, 136, 146) в более кратком виде и пользуясь не теми выражениями, которые употребил я, или же в наиболее важных местах не упоминая о том, что излагаемые им мнения принадлежат мне, но примешивая их к своим собственным воззрениям; ниже (§ 4) мной будет упомянуто, что последние обоснованы на ложном утверждении. Остальные же, число которых очень велико, писавшие после того в Германии об этом предмете и сходных с ним, несогласны со мною, почему они и не нападали на мою теорию, не опровергали и не порицали ее, но замалчивали, как это обыкновенно делается по отношению к ничтожным явлениям, недостойным исследования. Хотя я не настолько скромен, чтобы считать их молчание за приговор и, наоборот, не настолько надменен, чтобы объяснять вышеупомянутое молчание непременно или тупостью их, или завистью, однако я хорошо понимаю, что молчание, по отношению к заслугам, часто более действительно, чем порицание, всегда безопаснее и к тому же наиболее с руки всяким посредственностям. Не обращая никакого внимания на подобных людей, я стараюсь только предупредить то, чем, по моему мнению, уже угрожает мне подобное молчание, именно — позаботиться о том, чтобы открытия, которые, по моему глубокому убеждению, истинны и имеют известное значение для науки, не погибли, не обратив на себя внимания и совершенно изгладившись в конце концов из памяти вследствие давности — с тем, чтобы впоследствии быть найденными снова. Побуждаемый такими размышлениями, я намерен изложить ту же самую теорию цветов, уже на латинском языке, — с тою, преимущественно, целью, чтобы чтение ее было доступно также и иностранцам, между которыми, быть может, найдутся более внимательные и беспристрастные критики ее, далее с той целью, чтобы она лучше сохранилась, будучи помещена в этом собрании авторов.

„Sed quid sibi quisque nunc speret, cum videat pessima optimos pati?“, — если позволительно воспользоваться словами Сенеки. Но я радуюсь, мало того, я горжусь тем, что я, насколько мне известно, был первым человеком, который, опираясь на собственное свое суждение, открыто стал на сторону объяснений великого Гёте, касающихся теории физических цветов, стал в то время, когда его доказательства были опровергаемы почти единодушным согласием физиков, именно в 1816 г. Впоследствии некоторые из них пошли по тем же следам; в настоящее время в Германии нет недостатка в людях, убежденных в истинности открытий Гёте; тем не менее еще очень далеко до того времени, когда пальма первенства будет присуждена ему единодушным согласием всех ученых, и спор и в настоящее время, в исходе двадцатого года, находится в нерешенном положении. Между тем доктрина Ньютона все еще процветает повсюду и восхваляется почти во всех сочинениях по физике, как будто ничего и не случилось; и теперь еще стараются достигнуть того, чтобы с детства приучались верить в „семь однородных лучей, составляющих один белый луч, точно также, как в различную степень их преломляемости и свойственные им цветовые качества“. Хотя я и сетую на такое явление, но нисколько ему не удивляюсь: я не припомню такого примера в истории наук, чтобы истинные открытия легко вытесняли старые заблуждения или чтобы академии наук, в числе первых, оставив заблуждения, обращались к истине, когда ошибки, которые они защищали в течение веков, опровергались частными учеными, — исключая, может быть, те случаи, в которых дело сводилось к чистому эксперименту и суждение о которых, следовательно, основывалось на чувствах, а не на умозрении. Напротив, я наверное знаю, что истина во все времена ничего не значила, если только не поддерживалась авторитетом, тогда как заблуждение настолько же часто, насколько популярно: толпа всегда останется толпой, потому что „πολυμαϑια νουν οὐ διδασκει“. Неоднократно доказывали и утверждали, что познание природы опирается на опыт и вычисление. Я желал бы знать, почему опускается третье начало, которое находится между двумя вышеупомянутыми и служит им в качестве связки и без содействия которого они дают пустые, ошибочные и совершенно ничтожные результаты, именно — суждение „Secunda Petri“, как называли его в старину. Голые, не сопровождаемые мышлением факты, которые доставляет опыт, кажутся даже бессмысленными. Вычисление определяет исключительно количество, το ποσον, которое не приносит пользы, если сначала не будет прочно установлена истинная сущность известного явления, το τι ἠν εἰναι, что достигается исключительно при помощи суждения. Кроме того, опыт является достоянием всех, вычисление — многих, способность же суждения, о чем я скорблю сильнейшим образом, присуща весьма немногим и очень редко встречающимся людям, и, право, возможно скорее отнести ее к числу чудес, чем к природным способностям души, как, мне кажется, должно бы быть. При таком положении дел нам служат утешением слова Ливия, который говорит, что истина очень часто находится в загоне, но никогда не погибнет. Истине нет нужды добиваться снисхождения глупцов и завистников: и открытое порицание, и завистливое молчание могут вредить ей только до известного времени. В самом деле, время само по себе является беспристрастнейшим судьей заслуг, неусыпным стражем истины и непогрешимым при разделении похвал и порицаний; почему одна остроумнейшая итальянская пословица и говорит, что время — человек безукоризненной честности (Tempo è galantuomo).

Тем не менее, чтобы в самом начале не отвратить от себя тех, которые считают воззрения Гёте на цвета невозможной ересью, я объявляю, что моя теория цветов, как физиологическая и, следовательно, наилучшая, нисколько [6] не зависит ни от теорем Гёте, трактующих о физических цветах, ни от Ньютона, так как в отношении предмета она предшествует им обоим; поэтому она осталась бы истинной даже в случае ошибочности их выводов. Она не заимствует у них принципов и находится в связи с ними не a priori, а только a posteriori; так что скорее из моей теории могут быть почерпнуты доказательства и аргументы, опираясь на которые возможно, до известной степени, достоверно предположить, на стороне какой из двух других теорий находится истина. Ведь мы намереваемся рассматривать цвета исключительно физиологически, т. е. поскольку в них выражается известная функция глаза, тогда как предметом других теорий являются физические и химические цвета, т. е. внешние предметы, при посредстве которых возбуждаются в главе цветовые ощущения.

Моя теория опирается на одно только явление, совершающееся исключительно в глазу, именно на цвета, которые после восприятия какого-либо окрашенного тела, самопроизвольно возникают в глазу; такие цвета Гёте назвал физиологическими. Первый обратил на них внимание и отчасти изложил теорию их Бюффон, после него трактовал о них Уоринг Дарвин и, наконец, Гаймли; но наиболее полным и точным является описание их Гёте, изложенное в его сочинении „о цветах“.

Прежде чем выступить со своей теорией, я прошу читателя не иначе приступить к чтению и усвоению моей теории, как узнав на своем собственном зрении, что такое представляют собою физиологические цвета, и освоившись с ними частым созерцанием. Сделать это очень легко. Следует пришпилить к комнатной двери кусочек бумаги или шелковый лоскут, не более шести квадратных дюймов величиной, окрашенный в какой-нибудь чистый и яркий цвет, и пристально смотреть на него одну или две минуты; если затем внезапно отнять лоскут, то на его месте покажется другой цвет, совершенно отличный от прежнего. Место желтого займет фиолетовый цвет, красного — зеленый, оранжевого — синий: точно также и наоборот. Если же, как это обыкновенно бывает вначале, последующий цвет будет восприниматься не тотчас, то ответственным за это явится еще непривыкшее мышление, но ни в каком случае не глаз, который не может не отправлять своих функций. Частым повторением эксперимента можно наверное достигнуть восприятия второго цвета, при чем наиболее легко и в наиболее чистом виде он получается в том случае, если шелковый цветной лоскут наложить на оконное стекло: тогда он, будучи доступен воздействию света, наиболее сильно возбуждает глаз. Кто же пренебрежет этим советом, пусть помнит, что к изучению цветов он приступает слепым и что, читая предлагаемое сочинение, он напрасно теряет время.

Примечания

II

II.

Прежде чем приступить к самому делу, необходимо изложить вкратце, что при восприятии внешних предметов приходится на долю чувств, что на долю рассудка, и внимательно рассмотреть функции того и другого, — конечно, с той целью, чтобы читатель впоследствии не колебался признать цвета, которые он привык считать качеством объектов, уже чистыми функциями ретины, каковыми они являются на самом деле. Необходимо отказаться от всякого в сомнения; впрочем, философы уже давно утверждали, что цвета находятся в глазу, а не вне его. Этому учил уже Картезий („Диоптр.“, т. I); известно даже очень древнее мнение, склоняющееся к такому убеждению, именно — мнение Секста Эмпирика (Hypot. Pyrrh. [8]. L. II., с. 7). Чтобы яснее представить себе это, очевидно, следует сделать различие между чувствами и восприятием. Чувство обуславливается известным состоянием какой-либо части тела и находится в очень тесной связи с волей; чувство, смотря по тому, совпадает ли оно или не совпадает с волей, ощущается как страдание или как наслаждение. Только зрение и слух, отчасти также органы осязания, способны к таким незначительным впечатлениям, что приводятся в действие и порождают ощущение без всякого отношения к прямому воздействию на них воли, т. е. помимо страдания и удовольствия. Однако они далеко не в состоянии обусловить таким образом восприятия предметов, и из простого соединения, из совокупности различных чувств ни в каком случае не может возникнуть восприятие, каковым термином я хочу обозначить наглядное представление предметов (comprehensio intuitiva), наполняющих пространство тремя измерениями и приводящих последовательное движение и перемены времени к норме закона причинности. Такое возникновение восприятия из ощущения старались прежде доказать проницательный Локк и его последователь, Кондильяк, и, так как они первыми пробовали свои силы на этом поприще, то достигли многих, заслуживающих одобрения, результатов. Но нас поставил выше этого бесспорно важнейший философ изо всех до сих пор существовавших, великий, навеки прославивший свое имя, Кант, хотя он и кажется уже устаревшим для людей нашего времени, право, заслуживающих того, чтобы бесстыдные и шарлатаны выдавали им за достоверно открытые тайны философии дикий сумбур лишенных всякого смысла слов, граничащий с бредом и прикрашенный явно нелепыми воззрениями. Кант, имя которого следует упоминать с глубоким почтением, поставил нас на такую вершину познания, что мы смотрим с нее на грубые попытки предшествующего столетия, как на детские игры; вот почему мы не можем дорожить английскими и французскими докторами философии, людьми, обыкновенно, посредственными, которым непохвальное непонимание языка, употребленного великим человеком в его сочинениях, препятствовало принять участие в великом прогрессе науки, которой они, по их же словам, посвятили свою деятельность.

Благодаря Канту, мы знаем, что пространство и время представляют собою скорее свойства нашего ума, чем предметов, т. е. как бы формы его, или способы и законы восприятия, неизбежно подчиняясь которым, он воспринимает все подлежащее восприятию; вот почему ум, как нельзя более верно, предваряет и не колеблясь предугадывает безо всякого опыта законы и нормы пространства и времени, доказательством чего служит математика; точно также мы знаем, что закон причинности и причинную связь ни в каком случае нельзя считать почерпнутыми из опыта, а равным образом присущими и врожденными рассудку и вместе с пространством и временем кроющимся в самой природе нашего ума. При таком положении дел, восприятие только тогда возникает из ощущений, когда ум отнесет действие, которое одно только воспринимается чувствами, к его причине, которую поместит в чисто-умопостигаемом, как мы сказали, пространстве — в том месте, из которого, по показанию чувств, исходит действие, и, вследствие этого, станет смотреть на эту причину, как на материальный объект, наполняющий пространство. Таким образом, восприятие — порождение ума, а не чувств. Переход же от действия к причине совершается непосредственно, мгновенно, необходимым образом и без помощи мышления, потому что он представляет собой непосредственный акт разума, а не результат умозаключения. Умозаключение же является совершенно иной способностью ума, прилагаемой к абстрактным понятиям и к сложным из них, т. е. употребляемой при размышлении, — и именно в силу этой способности человек совершает все то, чем он так отличается от прочих животных. Правда, и принцип причинности, поскольку он мыслится отвлеченно, в абстракции, нуждается в разуме, но первоначальное, непосредственное его понимание основывается на рассудке и, по моему мнению, является единственной его функцией. Рассудок, переходя от ощущений к их внешним причинам при посредстве врожденных форм пространства и времени, доставляет восприятию внешние предметы или объективный мир; точно также он неустанно исследует различные отношения причин к действиям в самих внешних предметах; если это совершается им точно и отчетливо, то он получает название „острого, проницательного, изощренного или прозорливого“ ума; подобно этому и привычка размышлять, особенно в практической жизни, и развитая способность к размышлению называются благоразумием.

Такова роль рассудка при восприятии предметов; чувства в данном случае только доставляют ему материал для образования восприятия. Чувства представляют собой части тела, (нервы), наиболее приспособленные к получению впечатлений, исходящих извне, при чем каждая из них подвергается воздействию особым, присущим ей, образом. Различие это происходит не от самых нервов, потому что нервное вещество одно и то же во всех органах чувств, а от оболочек их, от внешнего аппарата, вследствие которого нерв в ретине подвержен воздействию света, нерв, погруженный в воду лабиринта и улитки, — воздействию звука и т. д.; таким образом, различные состояния отдельных чувств в известном смысле могут быть сведены к различным образом видоизменяемому чувству осязания. Зрение имеет преимущество перед всеми остальными чувствами в том, что оно наиболее способно к различению многочисленных незначительнейших и неуловимейших впечатлений, получаемых извне, и различных их видоизменений; однако они ни в каком еще случае не порождают восприятия, а дают только сырой, неоформленный материал для его образования, который только под условием действия на него рассудка превращается в восприятие и познание. Поэтому, если бы могло случиться так, чтобы некто, радуясь роскошному виду распростирающихся перед ним пространств суши или моря, мгновенно ума, то он не сознавал бы более ничего, кроме того, что ретина его глаза испещрена разноцветными пятнами; это все, что осталось бы после умопомешательства, и представляло бы сырые элементы, из которых до того ум творил восприятие. Это понимал уже Плутарх, когда говорил: „ὡς του περι τα ὀμματα και ὠτα παϑους, ἀν μη παρῃ το φρονουν, αἰσϑησιν ου ποιουντος“ (de solertia animal.).

Что роль рассудка при образовании восприятия именно такова, это можно подтвердить даже аргументами, заимствованными из опыта. Я изложу вкратце главнейшие из них.

1)Известно, что объекты, воспринимаемые нами, дают на ретине перевернутое изображение, т. е. лучи, которые испускают из себя объекты, воздействуют на ретину, вследствие перекрещивания в зрачке, в обратном порядке; тем не менее мы видим предметы в настоящем их виде. Из всех многочисленных и разнообразных объяснений этого явления, одно следующее бросает на него свет: восприятие состоит не в ощущении ретины, возбуждаемой извне, а в понимании внешней причины этого ощущения, к которой переходит от ощущения рассудок. А так как этот переход совершается под условием соблюдения порядка и расположения лучей падающего света, которые перекрещиваются в зрачке, то занимавшее в ретине нижнее место необходимым образом будет занимать верхнее. Ничего не может быть убедительнее этого очень веского аргумента.

2)Двумя глазами, следовательно при двойном воздействии, мы видим однако единичные объекты. Нет нужды упоминать о ложных объяснениях этого явления, обладая уже давно истинным, именно — тем, которое Роберт Смит подробно изложил и пояснил превосходными чертежами в своей знаменитой „Оптике“. Сущность его объяснения сводится к следующему: когда глаза, в нормальном своем состоянии, направляются на один и тот же пункт внешнего предмета, то лучи, исходящие из него и через зрачки достигающие до ретин, или зрительные оси, образуют оптический угол, при чем оставляют в бездействии как в той так и в другой ретинах взаимно соответствующие и совпадающие пункты, так как левая часть правого глаза соответствует также левой части левого глаза и т. п., так что внешние части совпадают с внешними, а внутренние — с внутренними. Итак, только рассудок, когда он мало-помалу научится опытным путем различать отдельные пункты обеих ретин, соответствующие друг другу, поймет, что лучи света, которые одновременно воздействуют на эти пункты, исходят из одной и той же внешней точки, и тогда уже станет считать как эту точку, так и объекты, составленные из такого рода внешних точек, единичными, а не двойными. Таким образом, из двойного ощущения возникает одно восприятие, потому что оно обусловливается рассудком, а не чувствами. Можно привести большое число доказательств, кроме вышеизложенных. Во-первых, предметы тотчас удваиваются, если посмотреть на них перекошенными глазами, потому что лучи, исходя от тех же самых пунктов, оставляют в бездействии уже несоответствующие друг другу пункты ретин; поэтому рассудок полагает, что они исходят из разных пунктов объекта; точно таким же образом мы ошибаемся, когда прикасаемся перекрещенными пальцами к пилюле: нам кажется, что мы ощущаем две пилюли; в том и другом случае рассудок судит правильно, но основывается на ложных посылках, вследствие чего возникают и ложные заключения, который приписываются чувствам, но в действительности происходят по вине рассудка: он всегда находится в неведении перевернутого расположения органов; если бы даже разум отлично знал это и сам не заблуждался, т. е. если бы даже и не возникало ошибки, которая представляет собой заблуждение разума, или ложное суждение, — ложное восприятие [12] осталось бы тем не менее неизменным и, так сказать, подтрунивало бы над рассудком. Абстрактное познание, свойственное разуму, не имеет никакого отношения к рассудку, по самой природе своей чуждому рассуждению. Точно таким же образом заблуждается иногда рассудок, когда он имеет дело с причинной связью даже чисто внешних предметов, потому что представляющиеся ему действия он также относит к обыкновенным причинам, хотя разум отлично понимает, что они в данном случае зависят от необыкновенных; примеры такого обмана рассудка представляют, например, опущенное в воду весло, кажущееся нам преломленным: образ сферического зеркала, который при вогнутой поверхности представляется далеко впереди зеркала стоящим плотным телом; сюда относится и видимо больший объем луны у горизонта, чем в зените, и кажущаяся выпуклость (рельефность) картин. В этом случае удивительным образом действуют очевидная громадная разница, существующая между рассудком и разумом, и различные функции того и другого. Рассудок, т. е. врожденное, непосредственное, интуитивное познание причинной связи имеют все животные; разумом же, т. е. абстрактным познанием, познанием посредством общих понятий, обладает один человек. И это также понимал Плутарх, когда присоединил к выше цитированному месту следующие слова: „ὁϑεν ἀναγκη, πασιν οἱς το αἰσϑανεσϑαι, και το νοειν ὑπαρχειν, εἰ τῳ νοειν αἰσϑανεσϑαι πεφυκαμεν“. — Но возвращусь к поставленному вопросу: кривой, который видит постоянно косыми глазами, воспринимает единичные объекты, а не удвоенные, потому, конечно, что его рассудок уже привык считать те точки, на которые при таком перевернутом положении глаз, падают лучи, исходящими из одного и того же пункта внешнего объекта. Известны примеры таких людей, глаза которых вследствие известной случайности были приведены в косое положение: сначала все предметы казались подобным людям двойными, но мало-помалу становились снова единичными, по мере того как рассудок привыкал к новому положению глаз. Примеры такого явления см. в книгах, перечисленных ниже. Впрочем, у большей части кривых людей тот или другой глаз совершению не действует.

С этим явлением сходно другое, именно, если устремить глаза на более отдаленный объект, то другой объект, находящийся недалеко от глаз, покажется уже двойным; и наоборот, более отдаленный предмет покажется двойным, если обратить глаза на более близкий. Это происходит, как мы уже сказали, от того, что, когда оптический угол замыкается на более отдаленном объекте, то лучи, исходящие от находящегося ближе объекта, оставляют в бездействии уже не совпадающие друг с другом пункты ретины, и наоборот, что Роберт Смит в своей „Оптике“ пояснил превосходными чертежами.

Еще более замечательно и, пожалуй, менее известно то, что два предмета, положенные прямо перед глазами, могут казаться нам только одним, именно — в том случае, если глаза примут совершенно параллельное положение и не будут в состоянии замкнуть оптический угол: тогда лучи, хотя и исходящие из двух объектов, оставят однако в бездействии совпадающие и взаимно соответствующие пункты той и другой ретины; вследствие этого рассудок впадает в иллюзию и относит двойное впечатление к одному только объекту. С этой целью кладутся перед глазами две трубки, склеенные из бумаги, около восьми дюймов в длину, полтора дюйма в диаметре, параллельные и соединенные на манер двойного, так сказать, телескопа; с другого же конца следует вставить в трубки по мелкой монетке: если смотреть в эти трубки, то представится одна только монетка, вставленная в одну трубочку.

3)Наконец, очевидно, что для того, чтобы видеть, недостаточно только открыть глаза: необходимо присоединить зрение. Новорожденные младенцы ничего не воспринимают и только таращат глаза, пока, наконец, научившись владеть рассудком, не подчинят впечатления, получаемые одновременно всеми органами чувств, врожденному закону причинности и не приспособят их к равным образом врожденным формам восприятия — пространству и времени. Достигают они таких результатов постепенно: именно, они сравнивают друг с другом различные состояния различных органов чувств, относящиеся к одной и той же внешней причине, которая тем самым превращается в объект. В зрении самообучение играет особенно важную роль, пока ребенок не научится понимать свет и тень, размеры расстояния одного предмета от другого, изменения оптического угла при изменении расстояний и, равным образом, зависящие от них внутренние перемены того и другого глаза; понимания всего этого ребенок достигает рассудком: разумом же впервые понимает это только оптик.

Ход изложенного развития лучше всего наблюдать на взрослых людях, которые уже в зрелых летах освободились посредством срезывания катаракты от прирожденной слепоты. Сначала они, хотя и получают всевозможные световые ощущения, ничего однако не

и не различают и только постепенно из опыта и посредством упражнения научаются употреблению нового органа чувств, до того времени они впадают в удивительные заблуждения, которые уже столько раз были засвидетельствованы рассказами, что я могу совершенно избегнуть их повторения.

Я полагаю, вышеизложенное в достаточной степени доказывает нам, что восприятие внешних предметов совершается при помощи рассудка, ощущение же только доставляет ему сырой, необработанный материал, который на вид представляет собою не более, как хаотическое состояние ретины, только при посредстве рассудка преобразующееся в красоту этого мира.

Никто не станет сомневаться в том, что цвет имеет соотношение только с самым ощущением, — следовательно, предшествует умственным операциям и не зависит от них; это подтверждается сверх того и тем, что освобожденные от катаракты различают цвета тотчас же и раньше, чем воспринимают тела, с которыми цвета находятся в связи; точно также и поврежденное зрение кривого человека никогда не перепутывает цвета; наконец, это видно и из того, что физиологические цвета возникают в глазу самопроизвольно. Когда же рассудок, переходя от действий к причинам, производит из ощущений глаза восприятие внешнего мира, то он даже цвета относит к причинам, которыми они возбуждаются извне, хотя цвета и являются исключительно состояниями глаза, и тогда уже воспринимает их, как качества, присущие внешним предметам. Тем не менее цвета сами по себе суть не что иное, как состояния глаза; мы и будем их исследовать, как таковые.

Примечания

III

III.

О цветах.

§ 1.

Метод.

При исследовании скрытых и совершенно неизвестных причин каких-либо явлений следует вести его таким образом и в таком порядке, чтобы сначала глубже исследовать и изучить отдельно самые явления, потому что только из них могут быть извлечены , открывающие дорогу к исследованию причин. В исследовании же теории цветов до сих пор это условие было упускаемо из виду. Ньютон, даже на короткое время не остановившись над явлением, которое было предложено ему в виде проблемы, т. е. над состоянием глаза при восприятии цвета, немедленно приступил к исследованию причин и, необдуманно ухватившись за стеклянную призму, неизбежно допустил petitionem principii. Но в этом недосмотре обвиняют всех, занимавшихся до настоящего времени исследованием причин цветов, не исключая самого Гете, который, хотя и точно изложил законы и свойства возникающих в глазе цветов самих по себе, нисколько не помышлял однако присоединить к ним теорию или, по крайней мере, вывести из них доказательства внешних причин цветов или, наконец, ни в каком случае не думал соединить с ними те цвета, которые он называл „физическими“; вследствие этого его книга нисколько не объясняет нам, что такое цвет, но только каким образом возникает физический цвет. Таким образом, все исследователи цветов, оставив без внимания самое явление, рассматривали внешние его причины, которые отыскивали то в поверхности цветных тел, то в самом свете, преломленном и рассеянном отражением или различным образом видоизмененном смешением с тенью или различными состояниями полупрозрачной материи. Однако здравый смысл учит, что прежде всего следует тщательно исследовать самое ощущение цвета и рассмотреть, можно ли каким-либо образом из состояния или из законов, которым оно следует, понять самую природу цвета и, отсюда, что такое он сам по себе, т. е. как чисто-физиологическое явление.

Без сомнения, удовлетворительное знание самого явления, о котором идет речь, т. е. ощущения цвета, доставит также данные для исследования его причин, т. е. для исследования состояния внешних предметов, способных к возбуждению этого ощущения: необходимо, чтобы известному изменению какого-либо действия вполне соответствовала известная способность к изменению его причины, чтобы причина и действие были равно изменяемы. Если же изменения действия не определяются никакими точными границами, но непрерывно переходят одно в другое, то и в причине не может существовать точного, устойчивого и определенного разграничения состояний и причина должна иметь ту же непрерывную изменяемость. Так же в том случае, если различные действия изменяются таким образом, что одно из них вполне противополагается другому и представляет как бы его превращение, следует допустить соответствующее противоположение и превращение состояний причины: „των γαρ ἐναντιων τἀναντια αἰτια“ Arist. de generat. et corrupt; p. 336. Установить все это, как достоверное, ум дает возможность с помощью врожденного представления (антиципации).

Таким образом, оставив без внимания употреблявшийся до сих пор метод, обратимся к самому ощущению цвета и рассмотрим его, как физиологическое явление; этим трудом мы откроем дорогу тем, кто пожелает исследовать причины, обусловливающие данное ощущение, обсудить различные уже существующие, теории цветов, которые Гете превосходно разделил на физические и химические, или предложить какую-либо новую теорию. Всем подобным теориям излагаемая в данном сочинении послужит в качестве фундамента: она — наилучшая, остальные же — второстепенны.

§ 2.

Полная деятельность ретины.

Итак, для нас ощущение света, темноты, цвета — не что иное, как различные состояния ретины. В настоящее время все сведущие физиологи согласны между собою в том, что чувствительную способность ни в в каком случае не следует считать чисто пассивным состоянием; напротив, она представляет собою известное действие чувствительной части, возбужденной извне. Следовательно, ощущение ретины возбуждаемой светом, я также назову ее действием; это действие я называю полным, когда свет действует на нее вполне правильно, не задерживаемый никакими препятствиями. Напротив, при отсутствии всякого света, ретина впадает в бездеятельность.

Тела, которые при воздействии на них света, действуют на ретину, как самый свет — блестящи, или зеркальны. Далее: те тела, которые настолько умеряют воздействие на них света, что передают его ретине лишенным блеска и приведенным к известной равномерности, — это несомненно, белые. Подобно тому как физики отличают лучистую теплоту от рассеянной, и белизна в некотором роде — рассеянный свет. Так как блеск не дает ничего для нашего вопроса, то мы будем считать воздействие на ретину света и белизны одним и тем же и на основании этого скажем: самый свет или белое тело возбуждают в ретине полную присущую ей деятельность, т. е. не прерывающуюся, ни в одной из своих частей. Напротив, подверженная воздействию мрака, или черных тел, она. останется бездеятельной. Черные, очевидно, суть те тела, которые, хотя на них и действует свет, нисколько однако не возбуждают чувствительность ретины.

§ 3.

Деятельность ретины разделенная по интенсивности.

Воздействие света и белизны, а вследствие этого и деятельность ретины, возбуждаемая им, допускает известную постепенность, в силу которой между светом и мраком, так же, как между белым и черным цветами, существуют бесчисленные ступени, производящие в первом случае полумрак, во втором — серый цвет. Таким образом, мы получаем два рода определений деятельности ретины, различие которых заключается единственно в опосредствованном или непосредственном восприятии света, именно:

Свет; | полумрак; | мрак.

Белый цвет; | серый цвет; | черный цвет.

Из того, что средние степени, именно полумрак и серый цвет, обозначают ослабленное напряжение (intensio) деятельности ретины, следует, что в них сила целой ретины действует только отчасти, отчасти же покоится; следовательно, самая деятельность ретины может быть разделена по интенсивности.

§ 4.

Деятельность ретины разделенная по экстенсивности.

[18] Так как самая ретина, очевидно, протяженна, то ничто не препятствует тому, чтобы одна какая-либо часть ее была возбуждена к действию, остальные же части оставались в покое, — следствием чего является экстенсивное разделение ее деятельности. Что такое деление на самом деле существует, очевидно уже из того, что глаз способен одновременно воспринимать различные предметы. Кроме того, от экстенсивного деления зависит то явление, о котором упоминает Гёте (Vol. I, стр. 9 и 15). В самом деле, если мы наметим на белой поверхности черный крест, например, тот крест, который обрисовывается на облачном небе переплетом окна, и некоторое время не будем сводить с него глаз, затем внезапно обратим взор на землю или какую-либо другую темную или серую поверхность, — то вид перевернется, и нам предстанет белый крест на черной поверхности. Причина этого явления, без сомнения, та, что часть ретины, возбужденная перед тем к действию белою поверхностью, оказывается, вследствие этого, уже истощенною и ослабленной и не может быть возбуждена более слабым раздражением, производимым серой поверхностью; , другая часть, находившаяся во время созерцания черного креста в бездействии и тем восстановившая свои силы, может быть вызвана к полной деятельности даже при посредстве почти незаметного, производимого серой поверхностью, раздражения. Следовательно, части ретины ни в каком случае не выполняют свои функции поочередно, как можно подумать, т. е. таким образом, что часть, находившаяся в бездействии, в состоянии самопроизвольно перейти к действию, так как, если мы, посмотрев на черный крест на белой поверхности, закроем глаза или обратим взор на совершенно черную плоскость, то полученный вид нисколько не перевернется; мало того, впечатление, полученное ретиной вначале, некоторое время продолжится, о чем упоминает и Гете (том I, ч. I, § 20). При этом опыте легко можно впасть в ошибку, если не прикрыть закрытые глаза рукой: свет, проникая сквозь ресницы, действует подобно серой поверхности, следовательно, представляет обратный вид; что этот вид на самом деле зависит от внешнего света, очевидно из того, что, как только мы прикроем глаза рукою, он тотчас становится натуральным. Явление это было уже исследовано Франклином и в сходных выражениях изложено во II-м томе сочинения Гете, стр. 579. Очевидно, то же самое явление вовлекло в ошибку Фицина, который, стараясь опровергнуть вышеизложенный опыт, говорит в своей „Оптике“ (§ 122), что вид превращался у него даже при закрытых глазах; основываясь на таком ложном утверждении, он начинает вслед за тем излагать собственные мнения относительно происхождения физиологических цветов, примешивая к ним мои.

§ 5.

Деятельность ретины по качеству разделенная на две части.

Не подлежащее сомнению интенсивное и экстенсивное разделение деятельности ретины, изложенное выше, может быть обозначено одним общим термином количественного деления. Теперь же я докажу, что деятельность ретины можно разделить еще другим способом, совершенно отличным от прежних, именно — по качеству, и что такое деление возникает всякий раз, когда глазу представляется известный цвет. Но, чтобы более последовательно перейти к новому способу деления, возвратимся к изложенному в предыдущем параграфе явлению.

Итак, если смотреть, конечно, не очами разума, на белый круг, нарисованный на черной поверхности, затем внезапно обратить глаза на темное или серое место, то представится черный круг на белой поверхности; мы уже исследовали, что это явление происходит в силу разделенной деятельности ретины. Очевидно, что, когда ретина в той части, на которую только что действовал белый круг, истощится, деятельность ее уже не может быть возбуждена посредством меньшей степени яркости. Это можно сравнить с действием капель серного эфира, которые, будучи пролиты на руку, при испарении уничтожают теплоту этого места, пока она снова не возвратится. — Далее, если положить на место белого диска желтый и смотреть на него обыкновенным взором (еще раз настаиваю), — затем внезапно обратить их на темную поверхность, диск покажется не черным, как он казался ранее при подобных условиях, а фиолетовым т. е. обнаружится скрытый физиологический спектр зрения. Самое явление я считаю очень близко известным из того, что я сказал в введении. Итак, приступаю к объяснению явления, истинность которого никаким доказательством не может быть освещена более, чем самой очевидностью дела, воспринятой и удержанной посредством суждения и более и более укрепляемой через созерцание самого явления во всех его изменениях, пока наиболее сильный аргумент для доказательства не представится в том, что будет изложено в § 10.