Версия 3 — ДО

Н. Д. Хвощинская-Заіончковская.

(В. Крестовскій-псевдонимъ) *).

) При составленіи итого біографическаго очерка мы имѣли возможность воспользоваться многими неизданными матеріалами: въ нашихъ рукахъ было около 160 писемъ Надежды Дмитріевны къ разнымъ лицамъ, множество писемъ къ ней литераторовъ и издателей, воспоминанія двухъ лицъ, близкихъ къ покойной (одно изъ нихъ — стоившій другъ Надежды Дмитріевны — М. М. Андреева), ваши замѣтки со словъ ея знакомыхъ и проч. Многіе матеріалы были доставлены вамъ сестрою покойной писательницы, Пр. Дм. Хвощинскою; Н. К. Михайловскій сообщилъ письма къ нему Н. Д.; В. А. Бильбасовъ разрѣшилъ воспользоваться письмами Н. Д. къ А. А. Краевскому. Приносимъ искреннюю признательность какъ этимъ лицамъ, такъ и многимъ другимъ, такъ или иначе содѣйствовавшимъ нашему труду, но не уполномочившимъ насъ огласить ихъ имена.

I.

Родители Хвощинской. — Ея дѣтство. — Условія ея развитія. — Любовь жъ литературѣ и первыя попытки творчества.

Надежда Дмитріевна Хвощинская родилась 20 мая 1825 года. Ея дѣдъ былъ помѣщикъ Рязанской губерніи, обремененный огромною семьей (четыре сына и восемь дочерей). Дочь меньшаго сына Дмитрія, Надежда, родилась, когда дѣда уже не было на свѣтѣ. Двое изъ ея дядей служили, старшій жилъ вмѣстѣ съ бабушкой и всѣми сестрами то въ деревнѣ около Рязани, то въ самомъ городѣ. Отецъ Надежды Дмитріевны въ молодости служилъ въ артиллеріи, очень рано женился въ Бѣлоруссіи на шестнадцатилѣтней дѣвушкѣ, Юліи Дробышевской, полькѣ по отцу и русской по матери (фамилія ея матери — Рубецъ); потомъ онъ служилъ въ гражданской службѣ въ уѣздныхъ городахъ Рязанской губерніи (по вѣдомству коннозаводства). Это былъ человѣкъ общительный, свѣтскій, весьма способный; онъ любилъ искусство и понималъ его. У отца Хвощинской былъ хорошій голосъ, какъ и у нѣкоторыхъ другихъ членовъ семьи, но онъ остался необработаннымъ. Отецъ Н. Д. отлично схватывалъ сходство и чертилъ карандашомъ, но въ молодости учиться живописи не удалось, позднѣе было также некогда ею заниматься, такъ что послѣ него, даже у Н. Д., не осталось никакихъ набросковъ.

В. Д. всегда съ величавшею любовью вспоминала о своихъ родителяхъ и говорила о нихъ, какъ о людяхъ образованныхъ и вполнѣ хорошихъ. Четырехъ лѣтъ она уже умѣла читать и писать по-русски и съ тѣхъ-поръ хорошо помнила свою жизнь, въ шесть лѣтъ усвоила французскую грамоту, въ девять — уже переписывала и писала подъ диктовку отца всѣ его дѣловыя бумаги и письма, даже копировала планы, что продолжалось потомъ до самой его смерти. Человѣкъ живой, горячій, отецъ Н. Д. требовалъ вокругъ себя постоянной дѣятельности.

Служебная карьера отца Хвощинской была прервана: его обвинили въ растратѣ денегъ, сдѣланной не имъ, а другимъ лицомъ. Нѣсколько лѣтъ онъ былъ подъ судомъ, съ него взыскали 15,000 руб.; принадлежавшіе ему маленькое имѣніе и винокуренный заводъ въ одномъ изъ уѣздовъ Рязанской губерніи были проданы. Онъ переѣхалъ въ Рязань и болѣе десяти лѣтъ оставался безъ службы и занятій вслѣдствіе этого «ужаснаго дѣла» (какъ называла его Хвощинская), всѣ подробности котораго были ей хорошо извѣстны. «Такимъ образомъ, — разсказывала Н. Д., — мнѣ довелось узнать очень рано жизнь со всѣми ея подробностями и нуждой и людей со всѣми ихъ отношеніями и несправедливостями. Отецъ, любя и оберегая насъ, не отстранялъ насъ отъ своихъ заботъ, не давалъ намъ рости въ невѣдѣніи трудностей жизни, уважая насъ, дѣлалъ насъ участниками того, что испытывалъ самъ. На меня въ дѣтствѣ вліяла не книга, а дѣйствительность, которая меня окружала. Никакая книга не представляла и не могла представить образовъ мужества, терпѣнія, труда выше тѣхъ, которые стояли предъ глазами, — моего отца и матери. Жилось часто очень трудно, но сердечно и тѣмъ хорошо, что никому не завидовалось».

У Хвощинской былъ братъ и три сестры. Учили ихъ въ дѣтствѣ родители, особенно мать, занимаясь сколько было времени и возможности; учителя и гувернантки были не по средствамъ. Н. Д. была старшая изъ сестеръ, родители особенно ее любили. Выучившись грамотѣ по Телеграфу Полеваго (эту книгу велѣлъ читать ей отецъ), она забиралась въ маленькій библіотечный шкафчикъ отца и, притаившись за его дверцей, читала рѣшительно все, что попадалось, — романы, стихотворенія, но преимущественно статьи въ журналахъ, часто разрозненныхъ: книги тогда были рѣдки и дороги, и своихъ книгъ было мало, — ихъ брали у знакомыхъ. «Начитавшись мистическихъ книгъ и всѣхъ ужасовъ Дантова ада, — разсказываетъ одно близкое къ Н. Д. лицо, — дѣвочка проводила безсонныя ночи. Отъ нея запирали шкафъ, отбирали книги», но воображеніе уже брало свое, и она писала стихи на разные домашніе случаи. У нея была необыкновенная память: прочтя раза два, она запоминала стихи и даже прозу цѣлыми страницами; она знала имена всѣхъ классиковъ и названія ихъ произведеній, нѣкоторыхъ французскихъ авторовъ читала въ оригиналѣ, съ другими сочиненіями познакомилась по отрывкамъ и переводамъ, какіе попадались.

Нужда въ семьѣ была такъ велика, что приходилось очень экономно обращаться съ бумагой. Способная дѣвочка, стоя, набрасывала все, что ей приходило въ голову, на маленькихъ клочкахъ бумаги самымъ мелкимъ почеркомъ, и вслѣдствіе этого, и еще болѣе вслѣдствіе англійской болѣзни въ дѣтствѣ, у нея былъ искривленъ позвоночный столбъ. Уже въ старости, на вопросъ г-жи Виницкой, отчего она пишетъ такъ мелко, Н. Д. отвѣчала: «Привычка экономить бумагу. Бѣдны мы были. Бывало, найду клочокъ, такъ, крошечный уголокъ бумаги, и испишу весь вдоль и поперекъ, а мысли все набѣгаютъ, набѣгаютъ, да не на чемъ ихъ записать. Руки замирали отъ холода. Жили мы въ такомъ домишкѣ, что въ щели стѣнъ просвѣчивало зимнее солнышко». Одно время Н. Д. была помѣщена въ частный рязанскій пансіонъ, но недостатокъ средствъ заставилъ взять ее оттуда.

Когда Хвощинской было 12—13 лѣтъ, ея братъ готовился поступить въ корпусъ, вторая сестра, Софья, бывшая моложе ея на три года, приготовлялась въ институтъ; въ это время къ нимъ ходилъ учитель изъ студентовъ рязанской семинаріи, занимавшійся со всѣми за 3 руб. ассиги. въ мѣсяцъ. Надеждѣ Дмитріевнѣ онъ преподавалъ словесность, а также она слегка занималась съ нимъ латинскимъ языкомъ. Приходя на богослуженіе въ семинарскую церковь, она привѣтствовала тамъ учителя по-латыни. «Н. Д., — разсказываетъ лицо, хорошо ее знавшее, — страстно любила сестру Софью; болѣе близкія по возрасту, онѣ были до того дружны, такъ сходились во взглядахъ и понятіяхъ, что нерѣдко имъ случалось высказывать одновременно одну и ту же мысль, почти одними и тѣми же словами. Съ дѣтства онѣ полюбили занятія литературою и затѣяли издавать журналъ, подъ заглавіемъ Звѣздочка. Редакторомъ была Н. Д., сотрудниками всѣ ея сестры и братъ. Книжка еженедѣльно подносилась отцу». Когда брата и вторую сестру отвезли въ учебное заведеніе, Н. Д. осталась съ двумя меньшими сестрами (одна изъ нихъ вскорѣ умерла), училась вмѣстѣ съ ними и сама ихъ учила. Кромѣ того, она рисовала, очень много вышивала и исполняла всякія женскія работы, которыя любила и въ послѣдніе годы жизни. Ея тетки были большія искусницы въ этомъ отношеніі; мать была также постоянно за работой. Нужда заставляла Н. Д. вышивать въ пяльцахъ на продажу экраны и подушки. Несмотря на эту дѣловую жизнь, Хвощинская очень тосковала: на нее сильно подѣйствовала разлука съ сестрою Софьей. Сохранилось стихотвореніе Н. Д. 1838 года, т.-е. какъ разъ послѣ разлуки, подъ заглавіемъ Двѣ звѣздочки, посвященное «сестрѣ Соничкѣ», изъ котораго видно, какъ сильно любила она сестру.

Младшая сестра Н. Д. (моложе ея на семь лѣтъ) была тогда еще совершеннымъ ребенкомъ; къ счастію, у старшей Хвощинской нашлась подруга, такой же 12—13 лѣтній подростокъ, какъ и она сама. «Мы были неразлучны, — разсказывала Н. Д., — читали, что только могли достать, и, наконецъ, сами принялись сочинять длинные и непремѣнно историческіе романы. Мы были подъ вліяніемъ Вальтеръ-Скотта и французскихъ романовъ сороковыхъ годовъ, только не Жоржъ-Занда и не Гюго, которые до насъ не достигали». «Обѣ молодыя и восторженныя, — разсказываетъ лицо, близкое къ Хвощинской, — онѣ, сидя за пяльцами, бывшими въ то время единственнымъ приличнымъ занятіемъ дѣвицъ, нашептывали другъ другу планы романовъ съ рыцарями, пажами… Ночью, когда всѣ въ домѣ засыпали, онѣ усердно писали и прятали свои произведенія подъ тюфякъ, чтобы кто-нибудь не засталъ ихъ врасплохъ и не открылъ ихъ тайны. Такихъ романовъ Н. Д. написала три; всѣ они, конечно, не были въ печати. Н. Д. тщательно скрывала отъ всѣхъ свои литературныя занятія. Въ то время объявиться писательницей было невозможно, — и безъ того многіе находили, что она слишкомъ умна».

Знаніе французскаго языка передала Хвощинской ея мать, отлично югъ владѣвшая; итальянскому языку она научилась самоучкой. Еще въ дѣтствѣ кто-то изъ знакомыхъ случайно принесъ итальянскую грамматику и дѣвочка сама начала учиться этому языку; впослѣдствіи она окончательно усвоила его, живя, когда ей было 13 лѣтъ, въ Москвѣ у своего двоюроднаго дяди, А. И. Хвощинскаго, человѣка весьма богатаго, насчетъ котораго Софья Дмитріевна воспитывалась въ институтѣ. Для его дочери покупали" итальянскія книги, и это дало возможность Н. Д. довершить ознакомленіе съ итальянскимъ языкомъ. Живя въ семьѣ дяди, съ дочерью котораго Н. Д. была почти ровесницей, любимая и обласканная имъ, она, кронѣ итальянскаго языка, занималась и музыкой, которую страстно любила и хорошо понимала, но которая не давалась ей въ техническомъ отношеніи. Въ это же время Н. Д. удаюсь бывать въ театрѣ и видѣть игру Мочалова, что, конечно, способствовало пониманію произведеній Шекспира. Въ эти годы Хвощинская стала зачитываться и Шиллеромъ въ русскомъ переводѣ, и Дюнуа изъ Орлеанской Дѣвы былъ ея главнымъ героемъ. Какъ мы видѣли, ей долго не удавалось познакомиться съ произведеніями В. Гюго. Наконецъ, — разсказывала Н. Д., — «какъ-то достали мнѣ Le dernier jour d’un condamné, не умѣю сказать, что сдѣлала со мною эта книга. Я читала уже многое, даже нѣкоторыя драмы Шекспира (во французскомъ переводѣ), но поразительнѣе этого я ничего не знала. Съ тѣхъ поръ началось мое поклоненіе Гюго, и я поняла, что искусство… должно имѣть цѣль. Я мало видѣла русскихъ книгъ. Въ Рязани не было библіотеки; никто изъ знакомыхъ не получалъ Отечественныхъ Записокъ; а прочла нѣсколько стихотвореній Лермонтова и отрывковъ Гоголя въ какихъ-то враждебныхъ рецензіяхъ, а вовсе не знала Бѣлинскаго (выписывать самимъ журналы не было средствъ)». Во, все-таки, позднѣе Хвощинской удалось познакомиться съ произведеніями Бѣлинскаго еще до его смерти, и Н. Д. "читала его своимъ учителемъ; что же касается Гоголя, то Тараса Бульбу и Вечера на хуторѣ она прочла только въ Петербургѣ, такъ какъ пріобрѣсти его сочиненія въ молодости не могла за недостаткомъ средствъ, э достать ихъ въ Рязани не удалось. «Кромѣ романовъ, — говорила Н. Д., — я писала много стиховъ; это нравилось особенно моему отцу» {На тетради стихотвореній Хвощинской въ черной обложкѣ сдѣлана такая надпись рукою отца:

«Черная книга свѣтлыхъ идей

Черной головки дщери моей;

Талантъ самобытный признанъ ужъ въ ней.

Пиши, не лѣнись, чернилъ не жалѣй,

Въ ряды вдохновенныхъ втѣснися скорѣй».

Духовникъ Н. Д. какъ-то узналъ о ея дѣтскихъ литературныхъ опытахъ; это былъ человѣкъ добрый и умный. Онъ сказалъ: «Великъ или малъ будетъ твой даръ, помни одно: не пиши никогда ни одного слова противъ совѣсти».. Н. Д. свято соблюла этотъ завѣтъ. М. Цебрикова: «Въ память В. Крестовскаго-псевдонима». Новости 1889 г., — № 177.}. Отецъ Н. Д. былъ вообще человѣкъ образованный; онъ сочувствовалъ идеямъ 1789 года, терпѣть не могъ Наполеона и, когда дочь стала ему поклоняться, подсмѣивался надъ нею.

Слѣдуетъ отмѣтить въ развитіи И. Д. и элементъ мистическій: она еще въ дѣтствѣ читала сочиненія Сведенборга и Апокалипсисъ. Вся семья была религіозною, но придерживалась не столько буквы, сколько духа христіанскаго ученія, духа милосердія и любви къ ближнему.

Какъ уже было упомянуто, Хвощинская помогала отцу въ его служебныхъ занятіяхъ. «Я была секретаремъ отца, — развязывала Н. Д., — я знала всѣ дѣла, знала людей всѣхъ сословій и положеній». Подробнѣе объ этомъ разсказываетъ пріятельница Хвощинской М. М. Андреева: «У Дмитрія Кесаревича по должности было много писанія и черченія и, кромѣ Нади, у него не было ни письмоводителя, ни писцовъ; всѣ дѣла, все письмоводство и черченіе было на рукахъ Нади; все она знала, о всемъ судила и даже иногда спорила съ отцомъ… Вѣчно веселая, напѣвающая что-нибудь изъ „Гугенотовъ“, ползаетъ она, бывало, по полу, склеивая огромные листы и рисуя планы; такая же ясная, съ пѣніемъ садилась она и за штопку своего единственнаго чернаго люстриноваго платьица».

II.

Появленіе въ печати стихотвореній Хвощинской. — Отраженіе въ нихъ личнаго настроенія автора. — Повѣсти и романы. — Пансіонерка. — Цензурная стѣсненія.

Въ 1847 году, уже двадцатидвухлѣтнею дѣвицей, Хвощинская послала въ Литературную Газету, издававшуюся въ то время въ Петербургѣ подъ редакціею В. Р. Зотова, тетрадь своихъ стихотвореній, съ просьбою дать относительно нихъ печатный отвѣтъ. Шесть изъ нихъ были напечатаны съ ея полнымъ именемъ въ 38 No этого изданія при любезномъ, даже слишкомъ любезномъ примѣчаніи редакціи. Въ слѣдующемъ нумеръ газеты появились еще шесть стихотвореній Надежды Дмитріевны. Поощренная любезностью редакціи (эта любезность была единственнымъ гонораромъ начинающаго поэта), Хвощинская прислала новыя стихотворенія. Такъ какъ первыя ея произведенія были напечатаны съ нѣкоторыми поправками редакціи, то Н. Д. просила или помѣщать ихъ безъ всякихъ измѣненій, или не печатать вовсе, но указать ей самой на необходимыя исправленія. Такимъ образомъ, между редакторомъ и молодою поэтессой завязалась переписка, приведшая къ соглашенію по вопросу о редакціонныхъ поправкахъ. Послѣ напечатанія нѣсколькихъ стихотвореній тайна была открыта и родителямъ.

Отецъ Н. Д. очень сочувствовалъ ея литературной дѣятельности; мать, напротивъ, была очень огорчена выступленіемъ дочери на литературное поприще, горько плакала и говорила: «Дай Богъ, чтобы у нея это прошло!»

Однако, дочь продолжала писать стили, и въ Пантеонѣ и Репертуарѣ русской сцены было напечатано еще три ея стихотворенія(1850 г., №№ 3 и 4) и драматическая фантазія въ стихахъ Джуліо. Въ Отечественныхъ Запискахъ 1852 года (т. 83) появилось пять стихотвореній, а въ 1853 году въ Пантеонѣ (№№ 1—3) ея повѣсть въ стихахъ Деревенскій случай, вышедшая затѣмъ отдѣльною книгой. Далеко не всѣ изъ этихъ произведеній были удачны (слабѣе другихъ наиболѣе крупныя по объему, но для насъ они интересны, какъ выраженіе тогдашняго настроенія молодой писательницы.

Передъ нами фотографическій портретъ Хвощинской, снятый съ дагеротипа 1852 года (когда ей было уже 27 лѣтъ). Онъ изображаетъ брюнетку, съ весьма смуглымъ лицомъ, прекрасными черными волосами и выразительными черными глазами. Въ общемъ наружность чрезвычайно оригинальная, симпатичная и пикантная, несмотря на слишкомъ большую нижнюю губу. Казалось бы, Н. Д. могла нравиться, но, по крайней мѣрѣ, въ годы первыхъ выѣздовъ на балы, она не производила своею наружностью благопріятнаго впечатѣнія. Когда она одѣвалась на первый балъ, вошелъ ея дядя и промолвилъ: «Что одѣвать эту чернушку: надѣть на нее мѣшокъ, и болѣе ничего!» Хвощинская первые годы выѣзжала довольно часто, но затѣмъ стала все рѣже появляться въ обществѣ, перестала бывать на балахъ и хлопотала только о томъ, чтобы веселились ея сестры, чтобы онѣ были нарядно одѣты. Развитію склонности къ уединенію, къ удаленію отъ шумнаго общества, долженъ былъ способствовать и тихій, уступчивый, даже трусливый характеръ Хвощинской. Нужно замѣтить, что дружба съ отцомъ повела къ тому, что она переняла отъ него привычку курить сигары, между тѣмъ какъ Софьѣ Дмитріевнѣ этого не позволялось. Такія мужскія привычки должны были сильно шокировать тогдашнее провинціальное общество, и какъ это, такъ и ея литературныя наклонности, нерасположеніе къ выѣздамъ, внимательное отношеніе къ крестьянамъ, приходившимъ по дѣламъ къ отцу, и, наконецъ, нѣкоторые взгляды, шедшіе въ разрѣзъ съ мнѣніемъ большинства, какъ, напримѣръ, несочувствіе крѣпостному праву, привели къ тому, что извѣстная часть рязанскаго общества считала ее чуть не сумасшедшею. Конечно, многое въ ея міросозерцаніи приняло лишь позднѣе болѣе опредѣленныя очертанія, но что молодой поэтессѣ жилось не весело при первыхъ ея шагахъ на литературномъ поприщѣ, это видно изъ большинства ея раннихъ стихотвореній.

Уже въ первомъ печатномъ стихотвореніи мы находимъ отраженіе личнаго характера автора. Нарисовавъ картину шумно! блестяще! общественной дѣятельности, Хвощинская говоритъ:

«Есть души скорбныя. Въ ихъ уголъ одинокій

Тотъ шумъ и не дойдетъ!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

И радости, и хладъ слезъ чистыхъ и дрожащихъ

Тѣ души берегутъ,

Таятся, робкія, и отъ толпы шумящей

Далеко отстаютъ.

Такъ на разливѣ водъ всплываетъ надъ рѣкою

Зеленый островокъ,

Дрожа, чтобъ не покрылъ его своей волною

Стремительный потокъ» *).

) Литературная Газета 1847 г., № 38.

Другое стихотвореніе начинается такъ:

«Друзья мои! Вамъ всѣмъ такъ щедро жизнь дана

Со всей роскошной красотою!

Страстями сильными, любовью и тоскою

Кипитъ богатая, прекрасная она»…

Напротивъ, жизнь автора вовсе недостойна зависти: «сомнѣнье волнуетъ душу» и является вопросъ, жизнь ли это, или прозябаніе: «гдѣ дѣятельность тутъ, гдѣ тутъ разгулъ для силъ?».

Въ стихотвореніи, напечатанномъ въ 1848 году, авторъ говоритъ:

«И знаю, завтра ли, сегодня ли, напрасно

Томиться буду я и мысль живую звать;

Внимая голосамъ страдающимъ иль празднымъ,

Мнѣ остается лишь скучать иль сострадать» *).

) Литературная Газета 1848 г., № 49.

Въ стихотвореніи, напечатанномъ еще позднѣе, мы находимъ горячее желаніе личнаго счастья:

«Дай счастія, судьба, но дай намъ въ пору,

Покуда грудь желанія полна»… *).

) Пантеонъ и Репертуаръ русской сцены 1850 г., № 3, стр. 58.

Но жизнь, какъ видно, плохо отвѣчала на горячіе запросы молодой писательницы, и въ одномъ изъ стихотвореній 1847 г. мы встрѣчаемъ отраженіе весьма печальнаго настроенія автора:

«И для меня бывала жизнь трудна,

И я предъ образомъ рыдала,

И въ ночь глубокую, не зная сна,

Напрасно небо призывала…

Но все прошло. Быть можетъ, бережетъ

Судьба еще мнѣ много дней ненастныхъ,

Ночей безсонныхъ, слезъ напрасныхъ,

Но все пройдетъ!»

Въ одномъ ненапечатанномъ стихотвореніи 1852 г. чувствуется также недовольство и утомленіе жизнью:

«Склоняюсь предъ тобой, судьба, моля пощади.

Довольно радостей, надеждъ, борьба и слезъ;

Не надо мысли мнѣ и чувства мнѣ не надо,

Ни солнца не хочу, ни грозъ.

Ты много силъ дала; прости за утомленье,

За жажду горькую забвенія и сна,

Хоть чувствуетъ душа по боли и волненью,

Что все жива она;

Ей стыдно, но прости! Ей стыдно до страданья,

Что падаетъ она, не совершивъ пути…

Что есть чего желать и нѣтъ у ней желанья…

Но дай всему пройти.

Пусть все пройдетъ, — пора.

Пусть лучшій и достойный

Желаетъ, любитъ, ждетъ, творитъ и познаетъ,

А утомленная душа, безъ сновъ, спокойно

Во тьмѣ своей заснетъ».

Но въ то же время у молодой дѣвушки уже слагаются довольно опредѣленныя стремленія и симпатіи. Въ стихотвореніи Сумерки авторъ не находитъ словъ утѣшенія для скучающей молодой, женщины, которая чувствуетъ себя одинокою и тоскуетъ отъ праздности. Сочувствіе молодой поэтессы направлено въ другую сторону. Она говоритъ:

«Я отдамъ слезу и сожалѣнье

Тому, кто, наклонясь подъ игомъ и трудомъ,

Клянетъ и трудъ, и жизнь, и разумъ, и терпѣнье:

Малюткѣ бѣдному въ лохмотьяхъ подъ окномъ,

Тому, кто горестно зоветъ улыбку Бога

На ниву жалкую, безплодную свою, —

Тому, кто жизнь свою даетъ за жизнь другаго,

Чтобы цѣной ея кормить свою семью, —

Участье той, кого молва людская гложетъ

И негдѣ голову безвинную склонить, —

Той, что на дочь свою безъ слезъ смотрѣть не можетъ,

За тѣмъ, что ангела ей нечѣмъ нарядить;

Всѣмъ горестнымъ душамъ, что низко, страшно пали

Затѣмъ, что имъ никто руки не протянулъ;

Всей ужасающей, дѣйствительной печали,

Куда никто еще изъ васъ не заглянулъ» *).

) Иллюстрація 1847 г., № 46.

Тутъ уже ясно видно, на какія явленія жизни будетъ преимущественно обращать вниманіе молодая писательница.

Литературная Газета, гдѣ начала свою дѣятельность Хвощинская, прекратилась въ 1849 г. вслѣдствіе «равнодушія публики», которой, по словамъ ея редактора, «нечего было читать въ газетѣ послѣ того, какъ ее прочиталъ цензоръ Елагинъ». Но, какъ мы видѣли, Хвощинская уже начала сотрудничать и въ другихъ изданіяхъ. Редакторъ Иллюстированной Газеты совѣтовалъ ей попробовать свои силы и въ прозаическомъ разсказѣ. Н. Д. послѣдовала этому совѣту. «Писалась моя первая повѣсть, — разсказываетъ она въ позднѣйшемъ письмѣ, — тайно по ночамъ и на день пряталась подъ тюфякъ. Жили мы тѣсно и строго. Рязанское общество уже звало меня сумасшедшею, и два года таилось писательство, пока не открылъ его мой отецъ, давшій ему волю съ перваго часа». Первая повѣсть Анна Михайловна была подписана псевдонимомъ: В. Крестовскій. «Подписать свое имя молодой дѣвушкѣ, — по словамъ г-жи Андреевой, — было невозможно: что скажутъ дяди генералы, кузины фрейлины, назовутъ „bas bleu“; а свой рязанскій кружокъ? Сейчасъ начнутъ спрашивать, кого описали, узнавать себя! Такъ и было впослѣдствіи, когда узнали, что она „сочиняетъ“. „Ты что это вздумала меня описывать въ своемъ романѣ?“ — часто приходилось ей слышать отъ почтенныхъ маменекъ»…

Первое прозаическое произведеніе Хвощинской появилось въ печати въ Отечественныхъ Запискахъ 1850 г. (т. 70). Вскорѣ по полученіи нумера журнала, гдѣ оно было напечатано, присланъ былъ и скромный гонораръ, по 25 руб. за печатный листъ; онъ давалъ молодой писательницѣ самостоятельность, право распоряжаться своею собственностью и возможность помогать семьѣ. Отправившись на почту за полученіемъ перваго гонорара, И. Д. вернулась со множествомъ свертковъ въ рукахъ и одарила всѣхъ членовъ семьи. И впослѣдствіи громадную часть своего заработка Хвощинская отдавала людямъ близкимъ. Получивъ крупную сумму, она тотчасъ отправлялась закупать вещи, необходимыя для матери, сестеръ и для какой-нибудь нуждающейся пріятельницы, себѣ же покупала лишь сотню сигаръ. Вообще Хвощинская была очень добра, помогала всѣмъ, чѣмъ могла, умѣла обойтись со всякимъ человѣкомъ, и простые, неразвитые люди охотно дѣлились съ нею своими бѣдами и радостями: она была отзывчива на все.

Выбравъ свой литературный псевдонимъ совершенно случайно, Хвощинская осталась ему вѣрна, несмотря на то, что, какъ оказалось, режиссеръ Александрійскаго театра Н. И. Куликовъ подписывалъ тѣмъ же псевдонимомъ свои водевили и стихотворенія. Не измѣнила она его и тогда, когда на литературное поприще выступилъ писатель Всеволодъ Крестовскій, не имѣющій ничего общаго по своему направленію съ Крестовскимъ-псевдонимомъ. Первая повѣсть Хвощинской была замѣчена публикою, и въ томъ же году въ Отечественныхъ Запискахъ появилась ея вторая повѣсть — Сельскій учитель, а въ 1852 г. въ томъ же журналѣ были напечатаны: Еще годъ и Искушеніе, а въ Пантеонѣ — Утренній визитъ.

Лѣтомъ 1852 года семью Хвощинскихъ навѣстилъ въ Рязани В. Р. Зотовъ, редакторъ того органа, гдѣ Н. Д. начала свою литературную дѣятельность; онъ такъ разсказываетъ о своемъ посѣщеніи: «Въ небольшой, частой, но далеко не роскошно убранной комнатѣ меня встрѣтила дѣвушка не первой молодости, просто одѣтая, невысокаго (правильнѣе было бы сказать — очень маленькаго) роста, съ смуглыми неправильными чертами лица, но съ большими выразительными черными глазами. Встрѣча была простая, радушная, задушевная». Гость очень скоро сошелся со всѣмъ семействомъ; бесѣдуя съ Н. Д., онъ нашелъ въ ней «умъ, знаніе свѣта, большую начитанность, глубокую симпатію ко всѣмъ, кто страдаетъ и терпитъ, искреннее отвращеніе отъ всякой неправды, низости, насилія, гуманное отношеніе ко всѣмъ слабостямъ, ошибкамъ, заблужденіямъ, проступкамъ. Въ ней самой, какъ въ ея романахъ, не было ни желанія рисоваться, ни аффектаціи, ни утрировки».

Въ концѣ 1852 г. Хвощинская пріѣхала съ отцомъ въ Петербургъ, гдѣ, какъ и въ Москвѣ, у нея были родные, принадлежавшіе къ высшему кругу. Одна изъ кузинъ писательницы была близкою родственницей канцлера Горчакова. Въ литературномъ мірѣ она познакомилась съ Краевскимъ и съ кружкомъ литераторовъ, собиравшихся у него въ назначенные дни. Такимъ образомъ, сфера ея наблюдательности значительно расширилась, и Н. Д. энергически продолжала литературную дѣятельность, преимущественно въ беллетристической формѣ. Въ Отечественныхъ Запискахъ 1853 г. были напечатаны слѣдующія ея произведенія: Нѣсколько лѣтнихъ дней, Кто-жь остался доволенъ? Рѣшительный шагъ; въ 1854 г. въ томъ же журналѣ романъ Испытаніе и въ С.-Петербургскихъ Вѣдомостяхъ — Въ дорогѣ, въ 1855 г. въ Отечественныхъ Запискахъ повѣсть фразы и въ С.-Петербургскихъ Вѣдомостяхъ — Разговоръ; въ 1856 г. въ Отечественныхъ Запискахъ — два романа: Послѣднее дѣйствіе комедіи и Свободное время, въ 1857 г. въ Отечественныхъ Запискахъ — Изъ связки писемъ, брошенныхъ въ огонь, и Баритонъ и въ С.-Петербургскихъ Вѣдомостяхъ — совѣты; въ 1858 г. въ Отечественныхъ Запискахъ — старое горе и Братецъ, и въ Иллюстраціи — Доброе дѣло, въ 1859 г. въ Отечественныхъ Запискахъ — Недописанная тетрадь. На мѣрѣ увеличенія извѣстности Крестовскаго-псевдонима, возросталъ и ея гонораръ. Мы останавливаемся на этихъ подробностяхъ, чтобы показать, какую серьезную матеріальную поддержку стала оказывать Хвощисхая своей семьѣ, которой была такъ самоотверженно предана, а съ другой стороны, эти данныя представляютъ любопытный матеріалъ для исторіи литературнаго труда. Помощь семьѣ стала еще болѣе необходимою съ 1856 г., когда умеръ отецъ Хвощинской. Съ 1858 г. достойною соперницей В. Д. на литературномъ поприщѣ и, притомъ, въ произведеніяхъ того же рода, явилась ея вторая сестра, Софья Дмитріевна, писавшая подъ псевдонимомъ: Весеньевъ. О ней мы скажемъ нѣсколько ниже.

Журнальная критика относилась къ романамъ и повѣстямъ В. Крестовскаго сначала весьма сдержанно, но постепенно произведенія нашей писательницы стали вызывать все болѣе и болѣе одобрительные отзывы.

Произведенія первой эпохи литературной дѣятельности Хвощинской посвящены исключительно изображенію жизни провинціальнаго общества совсѣми его мрачными сторонами. Авторъ со вниманіемъ останавливается на положеніи старой дѣвы въ провинціальной семьѣ, на семейномъ деспотизмѣ, гнетущемъ дѣтей, на униженіи и забитости, вызываемой бѣдностью и нищетою, на важной роли сплетни въ провинціальномъ обществѣ. Мѣстами являются скромные намеки и на главную основу всего провинціальнаго строя — крѣпостное право. Особнякомъ стоить Баритонъ, въ которомъ изображенъ семинарскій бытъ. Произведенія Хвощинской имѣли большой успѣхъ среди провинціальной публики. «Когда мы были еще оканчивающими курсъ гимназистами, — говоритъ г. Боборыкинъ, — повѣсти Хвощинской жадно читались въ провинціи, больше женщинами, чѣмъ мужчинами». Подтвержденіемъ словъ г. Боборыкина служитъ, между прочимъ, то, что въ концѣ пятидесятыхъ годовъ одна горячая поклонница произведеній В. Крестовскаго затѣяла съ авторомъ продолжительную переписку, принимая его за мужчину (мистификація была первоначально поддержана самою Н. Д.); потомъ Хвощинская старалась вывести изъ заблужденія свою корреспондентку, но это не сразу ей удалось.

Содержаніе произведеній Хвощинской этого времени оставалась почти исключительно въ предѣлахъ семейной жизни провинціи. Когда она пыталась выступать за эти предѣлы, ей, какъ и многимъ другимъ писателямъ, приходилось сталкиваться съ цензурными препятствіями. Такъ, относительно второй повѣсти Н—ы Д—ы Сельскій учитель, напечатанной въ Отечественныхъ Запискахъ въ 1850 году, г. Зотовъ свидѣтельствуетъ, что «надъ нею порядочно потрудился цензоръ… Фрейгангъ, человѣкъ… неуступчивый, подозрительный, враждебно относившійся ко всякому выраженію, сколько-нибудь выходившему изъ общепринятаго, рутиннаго литературнаго языка». Нѣкоторыя исключенія были сдѣланы и въ повѣсти Искушеніе (1852 г.). На письмо Краевскаго, гдѣ онъ говоритъ объ Испытаніи, Н. Д. писала ему 20 августа 1854 г.: «Меня не удивила благосклонность цензора; если онъ и предполагалъ во мнѣ когда-нибудь желаніе перевернуть человѣчество моими романами, то убѣдился, наконецъ, что они не могутъ совершить такого подвига. Хотя это убѣжденіе пришло нѣсколько поздно, но я никогда не сомнѣвалась, что оно придетъ, и потому не удивляюсь ему теперь». 10 марта 1856 г. Хвощинская писала Краевскому: «Новость о необыкновенномъ милосердіи цензора къ третьей части моего романа (Послѣднее дѣйствіе комедіи), конечно, поразило меня, но пріятнымъ образомъ, какъ явленіе утѣшительное для всѣхъ. Вы удивлены имъ и даже приписываете близости свѣтопреставленія, а я нахожу, что, литературно, свѣтопреставленіе уже началось, потому что многое, что было тайнымъ и пряталось по портфелямъ, становится явнымъ… Если бы я узнала, что конецъ міра близокъ, иначе бы кончила свой романъ и выбрала бы другіе ужасы болѣе въ духѣ времени и провинціи, нежели тѣ, которые позволила себѣ, не надѣясь на цензуру, и которыми я сама менѣе всѣхъ довольна».

Но радость И. Д. по поводу измѣненія положенія печати была преждевременна: ея романъ Баритонъ, напечатанный въ слѣдующемъ году, особенно пострадалъ въ цензурномъ отношеніи: онъ былъ отправленъ въ духовную цензуру и подвергся огромнымъ урѣзкамъ (которыя въ издани 1859 г. Повѣстей и романовъ В. Крестовскаго были въ значительно! степени, а въ изданіи 1880 г. окончательно возстановлены). Въ ноябрѣ 1857 г. Хвощинская писала Краевскому изъ Рязани: «Предчувствіе не обмануло меня: духовныя лица придрались къ случаю сказать что-нибудь за себя, въ свою пользу; чувства совершенно извинительныя! За нѣсколько дней до полученія вашего письма я узнала черезъ одного изъ „баритоновъ“, что мой романъ проходитъ мытарства духовной академіи. Признаюсь, это меня поразило: я ждала окончательнаго запрещенія всего. Я знала тоже, что нѣкто г. Карповъ трудился надъ исправленіемъ сего нечестиваго произведенія. Труды его, которые, спасая мой романъ, вы отвергли, вѣроятно, у васъ. Позвольте убѣдительнѣйше просить васъ сохранить и при свиданіи отдать мнѣ эти любопытныя и драгоцѣнныя для меня произведенія; я считаю ихъ нѣкоторымъ образомъ моею собственностью, потому что они должны бы были считаться моими въ глазахъ читателей. Вы говорите, что конецъ не подвергся почти никакимъ измѣненіямъ; этого я уже рѣшительно не постигаю, если нашли къ чему придраться въ серединѣ».

Намъ случилось видѣть часть корректурныхъ листовъ этого произведенія (десять формъ), въ которыхъ приблизительно пятая часть перечеркнута красными цензорскими чернилами, не считая болѣе мелкихъ исключеній я передѣлокъ. Былъ исключенъ, между прочимъ, разсказъ семинариста о томъ, съ какимъ удовольствіемъ онъ смотрѣлъ на танцы на публичномъ гуляньи и о томъ, какъ затѣмъ нѣкоторые семинаристы танцовали другъ съ другомъ, повѣствованіе о мрачныхъ сторонахъ семинарской жизни, о печальномъ и зависимомъ положеніи сельскаго священника и т. п. Кромѣ исключеній цѣлыми столбцами, цензоръ посягнулъ и на множество отдѣльныхъ фразъ и выраженій: такъ, вмѣсто словъ «старая княгиня», цензоръ написалъ: «какая-нибудь старуха», вмѣсто: «сельская поповна», было написано: «въ селѣ выросла». Нецензурными оказывались такія выраженія: «другу и недругу заказываю идти жить въ эти важные дома», «я до баричей тоже не большой охотникъ» и т. п.. И все это продѣлывалось въ 1857 году! Мы видимъ, такимъ образомъ, что, нападая на мертвенность журналистики въ извѣстныя эпохи, на узкость кругозора нѣкоторыхъ писателей, приходится считаться и съ тѣми условіями, въ которыхъ находилась тогда литература.

Кромѣ романовъ и повѣстей, Хвощинская въ концѣ пятидесятыхъ годовъ печатала и стихотворенія. Въ Иллюстраціи 1858—59 гг., издававшейся подъ редакціею В. Р. Зотова, было напечатано девять ея стихотвореній (4 подъ заглавіемъ Новыя пѣсни и 5 подъ заглавіемъ Кладбище). Приведемъ изъ одного изъ нихъ отрывокъ, любопытный для характеристики міросозерцанія автора:

«И мнилось мнѣ: блаженъ, кто жизнь свою

Могъ посвятить служенью высшей цѣли,

Передъ людьми, одинъ, въ тиши, въ бою,

Въ желаньи, мысли, въ словѣ или въ дѣлѣ,

Чьи дни полны труда, борьбы, заботъ,

А ночи думъ, восторженной тревоги,

Кто не одной своей, а жизнью всѣхъ живетъ,

Кому горитъ столбъ огненный въ дорогѣ» *).

) Иллюстрація 1859 г., № 62.

Въ 1859 г., при посредствѣ А. А. Краевскаго, было издано собраніе сочиненій В. Крестовскаго въ шести томахъ (7 и 8 томы были изданы въ 1866 г.). Изданіе расходилось довольно туго, но это не уменьшило энергіи въ трудѣ неутомимаго автора. Въ 1860 г. появились въ печати слѣдующія произведенія Хвощинской: Встрѣча (въ Отечественныхъ Запискахъ), Сцены для дѣтскаго театра (въ Иллюстраціи), романъ Въ ожиданіи лучшаго (въ Русскомъ Вѣстникѣ); въ 1861 г.: Пансіонерка (въ Отечественныхъ Запискахъ); въ 1862 г.: Стоячая вода (въ Русскомъ Вѣстникѣ) и За стѣной (въ Отечественныхъ Запискахъ); въ 1864 году: Старый портретъ, новый оригиналъ (въ Библіотекѣ для Чтенія подъ редакціею г. Боборыкина) и Домашнее дѣло (въ Отечественныхъ Запискахъ) и тамъ же въ 1861—64 гг. рядъ критическихъ статей, въ томъ числѣ восемь Провинціальныхъ писемъ о нашей литературѣ; въ 1865 году Недавнее (въ Отечественныхъ Запискахъ) и разные переводы; въ 1866 году въ Голосѣ фельетоны Заграничная жизнь; въ 1868 г. Два памятные дня въ Отечественныхъ Запискахъ, уже подъ новою редакціей Некрасова; въ 1869 году одно изъ лучшихъ произведеній Хвощинской — Первая борьба (въ томъ же журналѣ).

Съ увеличеніемъ литературной извѣстности Хвощинской значительно возросли ея заработки. Въ 1860 году редакція Отечественныхъ Записокъ платила ей по-старому, 50 руб. съ листа, но въ томъ же году за свой романъ Въ ожиданіи лучшаго Хвощинская получила отъ редакціи Русскаго Вѣстника сторублевый полистный гонораръ, также какъ и за напечатанную нѣсколько позднѣе въ томъ же журналѣ повѣсть Стоячая вода. Это заставило редакцію Отечественныхъ Записокъ повысятъ гонораръ Хвощинской до 65 руб., а въ 1863 году до 75 руб. съ листа за ея беллетристическія произведенія (за критическія статьи ей платили по 50 руб.); за произведеніе, напечатанное въ 1864 г. въ Библіотекѣ для Чтенія, Хвощинская получила, также какъ и въ Русскомъ Вѣстникѣ, по 100 р. съ листа.

Хвощинской не только платили въ Отечественныхъ Запискахъ меньшій гонораръ, чѣмъ въ другихъ журналахъ, но еще иной разъ она по цѣлить мѣсяцамъ не могла получить аванса, въ которомъ ей случалось крайне нуждаться. Такъ было въ 1863 г., когда, затративъ значительныя суммы на изданіе Голоса и устройство собственной типографіи, Краевскій жаловался на безденежье. 29 октября 1863 г. Хвощинская написала слѣдующее писыо Дудышину, изъ котораго мы приводимъ значительные отрывки, такъ какъ оно прекрасно характеризуетъ ея литературную честность. Измѣнившееся направленіе Русскаго Вѣстника было настолько несимпатично Н. Д., что она не считала возможнымъ долѣе сотрудничать въ этомъ журналѣ, несмотря на болѣе выгодныя денежныя условія. Извѣщая Дудышкина объ окончаніи ею небольшой повѣсти, Хвощинская напомнила, что ея сестра Софья Дмитріевна, отправляя свой романъ еще въ іюлѣ мѣсяцѣ, просила выслать ей впередъ половину гонорара. Просьба эта была потомъ трижды повторена и не была исполнена. "У меня еще разъ надняхъ просили повѣсти въ Русскій Вѣстникъ, — продолжаетъ Н. Д. — Вотъ два дня, какъ у меня лежитъ готовая вещь, и если я рѣшусь отдать ее, всѣ наши затрудненія могутъ бытъ кончены въ недѣлю. Но рѣшиться я не могу. Такъ не могу, что, — говорю вамъ откровенно, со всею увѣренностью въ вашей хорошей дружбѣ, — не знаю и не могу придумать что-нибудь для себя тяжелѣе этого рѣшенія… Отдавая туда свою работу, я поступлю противъ совѣсти. Этого со мной никогда не случалось. «Русскій Вѣстникъ прошлыхъ годовъ былъ не то, что теперь, и я не могу вообразить своихъ строкъ на его стра* ницахъ. Я рѣшилась еще писать къ вамъ. Помогите мнѣ не идти противъ совѣсти… Скажите еще разъ Ераевскому. Спросите его, можетъ ли онъ выслать этими днями — деньги, которыя просила сестра, и прислать мнѣ столько же въ теченіе ноября?… Ждать для меня большое затрудненіе, но, такъ и быть, я жду; это легче, нежели отдавать свою работу въ Русскій Вѣстникъ когда для меня тяжело объ этомъ подумать… Признаюсь, я вамъ пишу въ какомъ-то чаду, à нынѣшній вечеръ и вовсе голова идетъ кругомъ». Письмо это должно быть весьма поучительно для тѣхъ нынѣшнихъ молодыхъ писателей, которые, даже не изъ нужды, а просто по безпринципности готовы участвовать въ органахъ, совершенно не соотвѣтствующихъ ихъ взглядамъ.