Версия 3 — ДО

Очерки быта населенія Восточной Сибири *).

) Русская Мысль, кн. VIII.

II. Духовный міръ и нравы крестьянства.

О духовныхъ сокровищахъ сибиряка я, при моемъ внѣшнемъ знакомствѣ съ сибирскою деревней, могу сказать весьма мало; можетъ быть, гдѣ-нибудь и таятся произведенія народнаго творчества, въ видѣ пѣсенъ, легендъ, сказаній, но ни мнѣ, ни кому-либо изъ довольно длинной вереницы восточно-сибирскихъ этнографовъ и бытописателей не удалось встрѣтить ничего замѣчательнаго въ этомъ родѣ. По общему отзыву всѣхъ, углублявшихся въ рѣшеніе вопросовъ этой категоріи, сибирякъ — не поэтъ, не музыкантъ и не пѣвецъ. О томъ, что сибирякъ забылъ даже свою исторію, свое кровное родство съ Россіей, что онъ уже не имѣетъ никакого понятія объ Ермакѣ, объ отношеніяхъ своихъ предковъ къ мѣстнымъ инородцамъ, сказано мною подробнѣе въ другомъ очеркѣ; легендъ и преданій у него, слѣдовательно, нѣтъ никакихъ, если не считать тѣхъ отрывочныхъ сказаній, преимущественно демоническаго характера, которыя онъ позаимствовалъ отъ своихъ сосѣдей, язычниковъ-бурятъ, да обрывковъ изъ священной исторіи, слышанныхъ имъ отъ немногихъ начетчиковъ или лицъ духовнаго званія; русскій народный эпосъ ему также неизвѣстенъ, и онъ съ удивленіемъ и любопытствомъ слушаетъ изрѣдка забредающаго въ его деревню мастера говорить сказки, а такимъ мастеромъ оказывается никто иной, какъ ссыльно-поселенецъ изъ Россіи. Пѣсенъ въ Сибири также нѣтъ: вынесенныя изъ Россіи забыты, новыхъ не сложилось почему-то, можетъ быть, подъ вліяніемъ угрюмой, нерасполагающей къ изліянію чувствъ, природы, или по примѣру съ сибирскаго инородца, который называетъ пѣсней рядъ негармоничныхъ звуковъ и наборъ словъ, служащихъ выраженіемъ его минутнаго настроенія духа или просто относящихся къ какому-нибудь предмету или явленію, интересующему въ данное время пѣвца: наприм., увидитъ инородецъ упавшее дерево, когда онъ находится въ музыкальномъ настроеніи духа, и начинаетъ выкрикивать: «дерево упало, упало дерево, ахъ, большое дерево упало» и т. д., покуда не надоѣстъ или не бросите" въ глаза другой предметъ, или не придетъ на умъ какая-нибудь несложная мысль, какое-нибудь воспоминаніе. Сибирякъ вообще мало и рѣдко поетъ; сколько разъ приходилось наблюдать его при обстановкахъ, которыя непремѣнно вызвали бы русскаго или малоросса на пѣсенный ладъ, — въ дорогѣ, на покосѣ, въ лодкѣ, — и почти ни разу мы не слышали его поющимъ. Еще въ притрактовыхъ селеніяхъ, черезъ которыя проходитъ или проѣзжаетъ много чужаго народа, слышатся иногда ухарскія пѣсни подъ звуки гармоники, но эти пѣсни, очевидно, позаимствованы въ самое послѣднее время у выходцевъ изъ фабрично-промышленныхъ областей Россіи; въ дальнихъ же мѣстностяхъ губерніи пѣсенъ не слышно вовсе, кромѣ какъ на гульбищахъ и пиршествахъ разнаго рода, когда подъ вліяніемъ алкоголя душа даже сибиряка рвется наружу и хочетъ вылиться въ какіе-нибудь звуки… Что все это такъ и есть на самомъ дѣлѣ, что я не утрирую нерасположенія сибиряка ко всему поэтическому, хотя бы и къ простой пѣснѣ, — въ подтвержденіе этого я сошлюсь на авторитетъ сибирскаго историка Словцова, который въ одномъ мѣстѣ своего обширнаго труда говоритъ слѣдующее: «здѣсь помѣщаю наблюденіе, не однимъ мною сдѣланное, именно, что Сибирь не имѣетъ ни пѣсенъ, ни голосовъ, и что ей очень кстати названіе безголосой. Поетъ же въ Сибири заѣзжій чиновникъ, солдатъ или поселенецъ, жена или дочь ихъ».

Въ тѣсной зависимости отъ отсутствія пѣсенъ стоитъ и отсутствіи хороводныхъ игрищъ у иркутскихъ крестьянъ, — по крайней мѣрѣ, ни наблюдать, ни слышать о таковыхъ мнѣ не приходилось. Парни гуляютъ съ дѣвушками по улицамъ, играютъ на гармоникахъ, щелкаютъ орѣхи, орутъ иногда пѣсни, вродѣ: «погоди, мой милъ дружочекъ, я мамашѣ доложу», — но чего-нибудь похожаго на хороводы въ великорусскихъ деревняхъ — не бываетъ; даже вечбрки проходятъ иногда вовсе безъ пляса, въ одномъ лишь непрерывномъ угощеніи питіями и закусками и въ заигрываніяхъ другъ съ другомъ молодежи, или же пляска состоитъ, главнымъ образомъ, изъ"французскикъ кадрелей", съ форсомъ откалываемыхъ подъ звуки гармоники, а иногда и скрипки. Этотъ инструментъ появился въ Сибири благодаря ссыльно-поселенцамъ: въ числѣ ихъ попадаются музыканты, которые и кормятся часть года отъ своего ремесла, расхаживая по вечоркамъ, свадьбамъ или просто по кабакамъ и за нѣсколько стакановъ водки и двугривенный денегъ немилосердно пиля смычкомъ до тѣхъ поръ, пока руки не отказываются имъ служить. Впрочемъ, въ нѣкоторыхъ — особенно въ торгово-промышленныхъ пунктахъ — парни предпочитаютъ игру въ карты всякимъ другимъ удовольствіямъ: вслѣдствіе обилія денегъ въ этихъ пунктахъ, азартныя игры на деньги весьма развиты, такъ что въ каждомъ общественномъ мѣстѣ — на сборнѣ, въ ямщицкой, въ кабакѣ — всюду можно встрѣтить группы игроковъ отъ 15-ти лѣтняго возраста, ставящихъ на-конъ не только мѣдныя, но и серебряныя монеты. Вообще, всякія азартныя игры составляютъ любимую забаву населенія; такъ, орлянка извѣстна, какъ кажется, въ самыхъ глухихъ деревушкахъ. Очень охотно присутствуютъ также ста рые и малые на конскихъ бѣгахъ; при этомъ заключаются довольно крупныя пари, достигающія десятковъ рублей. Есть не мало любителей изъ числа состоятельныхъ хозяевъ, которые, прослышавъ о томъ, что гдѣ-нибудь, хотя бы за сотню верстъ отъ нихъ, «объявился бѣгунецъ» чрезвычайной рѣзвости, пріѣзжаютъ нарочно поглядѣть его и помѣряться съ нимъ рѣзвостью своего «бѣгунца»; слухъ о такомъ состязаніи каждый разъ быстро разносится по округѣ и собираетъ ко дню бѣговъ цѣлыя толпы зрителей. Наконецъ, большія селенія (есть нѣсколько свыше 500 дворовъ, съ массой живущаго въ нихъ «культурнаго», торговаго люда) отъ времени до времени посѣщаются труппой жалкихъ акробатовъ изъ числа оставшихся не у дѣлъ, по закрытіи иркутскаго цирка, или странствующими «драматическими артистами» изъ ссыльныхъ, пляшущими, поющими сальные куплеты, разсказывающими сцены изъ жидовскаго быта, ставящими какіе-то водевили, живыя картины и т. д. словомъ", просвѣщающими обывателей этихъ торговыхъ центровъ на всѣ лады.

Подведемъ нѣкоторые итоги всему здѣсь сказанному. Сибирякъ оказывается весьма далекимъ отъ мистицизма, плохимъ сыномъ церкви даже съ обрядовой точки зрѣнія, ничего не получающимъ отъ школы и вообще просвѣщенія, совсѣмъ ничего не читающимъ и поэтому имѣющимъ самое смутное понятіе о мѣстѣ, занимаемомъ имъ въ ряду современныхъ ему условій и явленій общественной жизни, и о своихъ отношеніяхъ къ нимъ; далѣе, у него не имѣется поэтической жилки, онъ склоненъ къ грубымъ удовольствіямъ, которыя и предлагаются ему услужливо отверженцами культурнаго общества, заискивающими передъ нимъ, какъ вообще заискиваетъ голодная нужда передъ сравнительною сытостью и довольствомъ. Весьма естественно, что, въ результатѣ всѣхъ этихъ причинъ и обстоятельствъ, всякій сибирякъ не изъ числа безхозяйныхъ пролетаріевъ, находящихся здѣсь въ полномъ подчиненіи у капиталистовъ такъ же, какъ и вездѣ, въ высокой степени самостоятеленъ и самонадѣянъ. Мнѣ кажется, что не малую роль въ ряду причинъ, обусловившихъ это послѣднее качество сибиряка, играетъ присутствіе въ Сибири уголовно-ссыльныхъ, представляющихъ собою живой примѣръ того, къ чему ведутъ «россійскіе» порядки и россійская культура: видя эту массу безпріютнаго люда, жалкаго, часто лишеннаго всякаго человѣческаго достоинства, — люда, въ числѣ коего нерѣдко попадаются и представители культурнаго класса, съ несравненно болѣе широкими кругозорами, чѣмъ тѣ, которые имѣются у жителей сибирской глуши, — сибирякъ пріучается третировать свысока все непонятное ему и чуждое его жизненной обстановкѣ. Онъ съ любопытствомъ слушаетъ разсказы ссыльныхъ о благахъ культуры, съ которою они имѣли возможность познакомиться до ссылки въ глушь; они, можетъ быть, хвастаются передъ нимъ тѣми осязательными результатами, которыхъ достигъ человѣческій умъ на пути подчиненія себѣ силъ природы и въ стараніяхъ достяженія лучшаго соціальнаго устройства; но они сами, эти разскащики и превозносители западной культуры, служатъ сибиряку живымъ доказательствомъ существованія въ ней изъяновъ: онъ не безъ основанія можетъ ихъ спросить, почему же они не ужились тамъ, гдѣ такъ хорошо, въ тѣхъ условіяхъ, которыя такъ превосходятъ сибирскія, почему они — эти артисты, музыканты, письменные люди, столичные жители, крестьяне-общинники и проч. и проч. — впали въ бездну порока и нищеты, почему они, кичащіеся передъ нимъ своимъ умственнымъ кругозоромъ, теперь пресмыкаются передъ нимъ изъ-за куска хлѣба, изъ-за стакана водки? Значитъ, не все такъ хорошо тамъ, въ Россіи, какъ они говорятъ; значитъ, существующія тамъ жизненныя условія способствуютъ низведенію человѣка на ступень безличнаго наемника или даже шута — скорѣе, нежели порядки глухой, «необразованной», но сытой сибирской жизни?… И поэтому онъ, сытый сибирякъ, представляетъ собой чудесный типъ человѣка, глубоко вѣрующаго въ непреложность всего сущаго вокругъ него; онъ никуда не стремится, у него нѣтъ никакихъ идеаловъ, онъ доволенъ своимъ умственнымъ кругозоромъ, онъ не признаетъ возможности другаго порядка вещей, кромѣ нынѣшняго, ибо нынѣшній даетъ ему сытость и довольство, а, слѣдовательно, онъ хорошъ; и единственное, о чемъ развѣ хлопочетъ сибирякъ, это отъ нынѣшняго же порядка вещей заполучить по возможности больше для своей утробы…

Самомнѣнію сибирика способствуютъ еще его столкновенія съ представителями другихъ сословій и профессій, особенно съ представителями умственнаго труда. Какъ на подборъ, огромное большинство этихъ представителей обладаетъ нравственными качествами весьма сомнительнаго достоинства и постоянно роняетъ свой авторитетъ «образованныхъ» людей или просто «господъ» въ глазахъ массы, которая этимъ самымъ пріучается съ чувствомъ собственнаго достоинства или даже превосходства смотрѣть на всѣхъ этихъ засѣдателей, лицъ духовнаго званія, писарей, врачей и проч., которые играютъ въ карты, пьянствуютъ и безобразничаютъ, какъ и простые смертные, берутъ взятки и продаютъ «законъ», которому они служатъ, на каждомъ шагу, никакихъ умственныхъ наслажденій не знаютъ и вообще никакой культурной пропаганды въ деревнѣ не ведутъ. Вглядывается крестьянинъ въ поведеніе этихъ культуртрегеровъ и узнаетъ въ нихъ самого себя, только одѣтаго въ лучшее платье, употребляющаго болѣе изысканныя явства и питія, — словомъ, имѣющаго болѣе денегъ для удовлетворенія своихъ потребностей и прихотей; отсюда является логическій выводъ, что деньги суть первое и послѣднее условіе для достиженія культурнаго уровня; а такъ какъ онъ, крестьянинъ, зналъ и раньше, что въ деньгахъ-то и есть счастье, и даже не рѣдко замѣнялъ въ разговорѣ первое слово послѣднимъ (вмѣсто «разбогатѣть» — «найти свое счастье»), то онъ съ нѣкоторымъ презрѣніемъ относится къ «образованности» культурныхъ людей, которая сама по себѣ, безъ денегъ, ни въ чемъ не проявляется и никакой цѣны не имѣетъ. Конечно, эта увѣренность крестьянъ иногда колеблется передъ очевидностью, когда культура и «образованность» выказываютъ передъ ними свою истинную силу не въ зависимости отъ содержанія мошны ея піонера; но пока подобныхъ доказательствъ нѣтъ налицо и они не бьютъ въ глаза, крестьянинъ склоненъ въ каждомъ проявленіи культурныхъ началъ видѣть или глупость, въ лучшемъ случаѣ — непрактичность, или же подвохъ подъ него, крестьянина, съ цѣлью извлеченія изъ его кармана денегъ, нужныхъ для поддержанія достоинства культуртрегеровъ. Въ первомъ случаѣ онъ относится къ новаторству пренебрежительно, во второмъ — подозрительно. Какъ велико бываетъ самомнѣніе отдѣльныхъ лицъ изъ числа крестьянъ, ощущающихъ всею утробой свою сытость и довольство и при текущемъ въ сибирской деревнѣ порядкѣ вещей, видно, напримѣръ, изъ замѣчанія одного моего собесѣдника, съ которымъ я пробовалъ говорить о школѣ, грамотѣ и книгахъ:

— Да къ чему намъ эти самыя книги-то, никакъ я въ толкъ не возьму!… По нашему, баринъ, по деревенскому разсужденію, такъ книги эти всѣ выдуманы людьми, которымъ ѣсть нечего; ну, а у насъ, слава Богу, на нашъ вѣкъ хватитъ и безъ книгъ!

Очень хорошо сказалось отношеніе деревни къ продуктамъ культуры и къ человѣку, говорившему «отъ науки», въ слѣдующемъ случаѣ. Оставившій недавно постъ иркутскаго генералъ-губернатора, графъ Игнатьевъ, возъимѣлъ мысль содѣйствовать распространенію въ Восточной Сибири улучшенныхъ земледѣльческихъ орудій, въ которыхъ ощущается — хотя еще и не сознается крестьянами — крайняя необходимость, въ виду мѣстныхъ условій земледѣлія. Дѣло въ томъ, что пашни тамъ не унавоживаются изъ вѣка, вслѣдствіе чего верхніе слои уже довольно истощены, тогда какъ болѣе глубокіе еще свѣжи; такимъ образомъ, нынѣшняя задача земледѣльца заключается въ томъ, чтобы извлечь изъ нижняго слоя своей пашни ближе къ поверхности жирный слой почвы, а это можетъ быть достигнуто только глубокою вспашкой; точно также, эта послѣдняя должна составить наиболѣе вѣрное предохранительное средство отъ донимающихъ земледѣльца весеннихъ засухъ; экстирпаторы весьма пригодны для борьбы съ вредными травами, изъ коихъ осотъ (чертополохъ), наприм., превратилъ уже не одну сотню десятинъ пашни въ пустыри; чрезвычано полезно было бы также распространеніе вѣялокъ и молотилокъ, которыя сохранили бы крестьянству массу рабочаго времени, употребляемаго теперь на орудованіе цѣпомъ и лопатой, и доставляли бы зерно въ болѣе чистомъ видѣ и т. д. Въ виду разбросанности здѣшнихъ поселеній, было рѣшено устроить не постоянные, неподвижные склады въ двухъ-трехъ пунктахъ губерніи, какъ это обыкновенно дѣлается, а попытаться производить по селеніямъ наиболѣе земледѣльческихъ мѣстностей экскурсіи съ подвижными складами образцовыхъ орудій и тутъ же, на мѣстахъ, демонстрировать ихъ на глазахъ у публики, производя примѣрную вспашку, бороньбу и проч. Завѣдываніе всѣмъ этимъ дѣломъ досталось на долю одного молодаго агронома, весьма заинтересовавшагося этою идеей и горячо принявшагося за ея выполненіе. На двухъ, трехъ телѣгахъ путешествовалъ онъ или его помощникъ по селеніямъ и, пользуясь, преимущественно, праздничными и воскресными днями, производилъ практическіе опыты пригодности орудій на глазахъ у деревенской публики. Вотъ объ отношеніяхъ этой публики къ новому дѣлу у на которое серьезно и обстоятельно обращалось ея вниманіе, я и хочу сказать нѣсколько словъ.

Пріѣздъ транспорта орудій встрѣчался населеніемъ каждой деревни не безъ недоумѣнія. Двѣ телѣги, съ какою-то странною кладью, покрытой брезентами, медленно двигаются по улицамъ села; на одной изъ нихъ развѣвается небольшихъ размѣровъ трехцвѣтный національный флагъ; сзади ѣдетъ телѣжка съ демонстраторомъ. Дѣло къ вечеру, канунъ праздника; публика толпится около кабаковъ или сидитъ на лавочкахъ у своихъ воротъ; всѣ смотрятъ съ напряженнымъ вниманіемъ на поѣздъ, который направляется къ «сельскому управленію», сборнѣ тожь.

— Цыгане, что-ль? — спрашиваетъ съ недоумѣніемъ баба мужика.

— Какіе цыгане!… Чего брешешь!… Должно такъ, что нѣмцы съ товаромъ.

— Гляди, братцы, вѣдь, это звѣринецъ, надо полагать! У насъ въ Казани такъ-то однова, глядимъ, везутъ клѣтки съ звѣрьемъ… — объясняетъ поселенецъ.

— Пойти, нѣшто, посмотрѣть? — спрашиваютъ другъ друга разговаривающіе и дѣланно медленно идутъ къ сборнѣ; ихъ обгоняетъ рой ребятишекъ, которые что-то визжатъ, въ восторгѣ отъ новинки, взбаломутившей сонную жизнь деревни.

Около телѣгъ, остановившихся у сборни, цѣлая толпа; нѣкоторые смѣльчаки поднимаютъ край брезента и съ удивленіемъ глядятъ на невиданныя «машины». Потомъ, поприглядѣвшись къ «начальнику» и къ его работнику, начинаютъ спрашивать, — что и къ чему? Руководитель даетъ отвѣты неохотно, зная уже по опыту, что къ словамъ его все равно, какъ и что онъ ни говори, будутъ относиться недовѣрчиво и насмѣшливо; и дѣйствительно, лишь только становится яснымъ, что привезены «новыя сохи», которыми будутъ пахать на-показъ, какъ начинаютъ раздаваться насмѣшливыя замѣчанія:

— Хо, хо! Господа взялись за умъ, насъ учить пахать хотятъ!… Безъ нихъ, вишь, мы никакъ не наладимся!

— Да, братъ, теперь повертись вотъ за нѣмецкою-то сохой… Еще и денежки за нее готовь!

— Охъ, братцы, и хитра-жь эта самая казна стала!… На какія штуки пускаться начинаетъ, чтобъ поболѣ податей съ насъ слупить!

— Де нѣшто это казна?… Это не казна, а графъ поселенцевъ обучить хочетъ пахать; только — шалишь, ихъ не скоро за соху поставишь!

Руководитель чувствуетъ себя отъ такихъ разговорахъ очень нехороша и, объяснивъ, по обязанности, что нужно, спѣшитъ уйти на земскую квартиру; работникъ философски куритъ трубку, задавъ лошадямъ корму. Толпа продолжаетъ зубоскалить, хотя, какъ видно, отнеслась внимательно къ заявленію, что «завтра послѣ обѣденъ на выпуску будемъ пробовать новыя сохи».

— Ты что-жь, Петръ Иванычъ, пойдешь? — спрашиваетъ одинъ ѳома другаго.

— Ну, и безъ меня много дураковъ наберется.

— А я, — кричитъ третій, — не только самъ не буду заводить этихъ штукъ, а и дѣтей своихъ прокляну, если только они вздумаютъ кидать отцовскую и дѣдовскую кормилицу — соху!

— Это правильно! Взять нашу соху-Андревну: съ ней и между кореньями пройдешь, и ходъ у ней легче. Для этихъ-то новыхъ надо тройку коней, а не одного…

— Да и кони-то наши не пойдутъ безъ оглобель: испужается конь сохи новой — только и вѣку было, да и себя погубитъ.

— Знамо, испугается! А то — просто не пойдетъ, только намучаешься съ нимъ.

Такіе разговоры происходятъ и вечеромъ, и на другой день утромъ, передъ испытаніемъ. На это послѣднее сходится, все-таки, много народу, одни изъ любознательности, другіе — изъ простаго любопытства (къ числу этихъ принадлежатъ бабы и ребята), третьи — изъ желанія видѣть воочію позоръ «новыхъ сохъ», причемъ самый фактъ предстоящаго позора, на ихъ взглядъ, не подлежитъ ни малѣйшему сомнѣнію. Кто-то изъ защитниковъ «сохи-Андревны» пріѣхалъ съ ней, чтобы сдѣлать распашку тутъ же, рядомъ съ работой новыхъ конкуррентовъ. Руководитель устанавливаетъ плуги, показываетъ дѣйствіе рычаговъ, объясняетъ смыслъ и значеніе каждой принадлежности орудія.

— Хо, хо!… Гаекъ-то сколько!… Одну потеряешь, коня надо продавать, новую соху исправлять; а исправишь, пахать не на чемъ будетъ, все-жь и конь нуженъ, хотя бы и для новыхъ сохъ!

— Нѣтъ, Микитъ!… Ты вишь, господинъ-то управляется съ ней въ очкахъ: такъ ты, тово, коли новую соху заводить будешь, такъ и очки заводи; а безъ нихъ она, братъ, не пойдетъ!

— Не пойдетъ, хо-хо!…

Наконецъ, лошадь запряжена въ двухколесный венгерскій плугъ Рансома, руководитель пошелъ за плугомъ по бороздѣ, дѣлаемой въ цѣлинѣ; отваливаемый пласть ложился ровно и хорошо'. Толпа какъ бы замерла; потомъ послышались восклицанія, потомъ нѣсколько человѣкъ, а за ними цѣлые десятки бросились къ прокладываемымъ одна за другой бороздамъ, мѣряя ихъ глубину, глядя, нѣтъ ли огрѣховъ, удивляясь ровности дна пахотнаго слоя. Руководитель пускаетъ идти лошадь одну, не управляя ею и не держась за плугъ, и эффектъ производитъ замѣчательный:.бросаются на-перебой подержаться заручку плуга, запрягаютъ своихъ коней, чтобы посмотрѣть, пойдутъ ли они безъ оглобель, пускаютъ плугъ по ложбинкамъ и пригоркамъ и т. д. Потомъ настаетъ очередь восхищаться шведскимъ пароконнымъ плугомъ Говарда; но восторгъ доходитъ до крайнихъ предѣловъ, когда пускаются въ ходъ двухлемешные плуги Эбергарда и Эккерта: когда послѣдній, при пахотѣ «на другой рядъ», начинаетъ изъ глубины 4—4½ вершковъ выворачивать полусгнившіе корни деревъ и красиво ведетъ двойную борозду шириной въ 11 вершковъ, причемъ комья земли, оставшіеся отъ первой вспашки, превращаются въ «пухъ», то наиболѣе экспансивные изъ зрителей, преимущественно изъ молодежи, забѣгаютъ съ боковъ, шныряютъ подъ самыми ногами у лошадей, щупаютъ взрыхленный слой руками и громко, захлебываясь, кричатъ, немилосердно* преувеличивая всѣ достоинства плужной обработки:

— Борозда-то аршинъ съ лишнимъ въ ширку!… А въ глубь беретъ страсть: четверти двѣ въ аккуратъ!

Кое-кто изъ стариковъ диву дается: откуда бы здѣсь кореньямъ взяться, когда и у нихъ на памяти на этомъ мѣстѣ никогда лѣсу не было, а всегда — пашня? Ѳомы-невѣрные теряютъ почву подъ ногами, но все же. продолжаютъ въ разговорѣ другъ съ другомъ подъискивать недостатки въ «новыхъ сохахъ»; прочіе восхищаются, называя плуги «кладомъ», «умственною вещью». Дѣлается нѣсколько заказовъ, хотя каждый разъ значительно менѣе, чѣмъ можно бы ожидать, судя по восторгамъ толпы; причиной этому служитъ, можетъ быть, высокая цѣна плуговъ (доставка изъ Россіи обходится очень дорого, до 4—5 руб. на пудъ), отъ 20 до 55 руб. за одинъ; но, можетъ быть, здѣсь играетъ роль и болѣе глубокая причина: дѣйствіемъ «новыхъ сохъ» восторгаются, но инертность и отсутствіе сознанія о пользѣ перехода отъ «старинки» къ новому производятъ то, что восторги остаются платоническими («на охотника ежели, штука важная») и даже быстро преходящими. На село — домохозяевъ въ 300400—дѣлается 3—5 заказовъ, преимущественно «двойчатокъ», т.-е. двухкорпусныхъ плуговъ; конечно, закащиками являются, главнымъ образомъ, богачи, которымъ просто изъ любопыства хочется имѣть новинку, посмотрѣть, «что изъ нея выйдетъ». Такъ какъ доставка плуговъ можетъ бытъ сдѣлана только къ будущей веснѣ, то проходитъ достаточно времени для того, чтобы образумиться нѣкоторымъ изъ пылко восхищавшихся «новыми сохами»: дѣйствительно, ко времени уплаты денегъ за плуги насчитывается, въ общемъ, уже до одной шестой части «образумившихся», отказавшихся отъ своихъ заказовъ (благо задатки при заказахъ не требуются). Отношеніе другой части закащиковъ къ пріобрѣтеннымъ ими орудіямъ еще болѣе достойно вниманія, какъ это видно изъ слѣдующаго. Черезъ нѣсколько недѣль послѣ доставки заказанныхъ плуговъ закащикамъ, руководитель всей этой операціи начинаетъ собирать по пути свѣдѣнія, какъ обстоитъ дѣло съ новыми сохами на мѣстахъ. Оказывается, что Василій Гавриковъ выѣхалъ разъ съ плугомъ на пашню, да не пошелъ онъ у него почему-то; побился съ нимъ — и бросилъ: теперь, вонъ, подъ навѣсомъ, валяется. Идетъ руководитель съ Гавриковымъ подъ навѣсъ; плугъ лежитъ на боку, въ забросѣ.

— Ну, что же у васъ тутъ не ладится?

— Непородящая для насъ штука, и все тутъ! Возжайся съ ней, — времени-то восколько пропадетъ! Каки-то рычаги, то опускай ихъ, то подымай…

Словомъ, недовольство плугомъ у него общее, ибо плугъ требуетъ нѣсколько большаго къ себѣ вниманія, нежели соха; онъ жалуется на неисправности въ плугѣ зря, ибо онѣ оказываются именно тѣми самыми, которыя еще до выписки орудій были предусмотрѣны руководителемъ, тогда же объяснявшимъ покупателямъ, что, получивъ плугъ, имъ нужно будетъ сдѣлать то-то и то-то, здѣсь подвинтить гайку, поточить ножъ и т. п. Но кратковременное увлеченіе плугомъ у Гаврикова за зиму прошло, и малѣйшей неладицы съ «новою сохой», при первомъ примѣненіи ея на практикѣ, было уже достаточно, чтобы совершенно уронить ее въ его глазахъ; тридцати двухъ рублей, за нее заплаченныхъ, хотя и жалко немножко, но не такъ, чтобъ ужь очень: вали, поэтому, новую соху подъ насѣвъ, — чего надъ ней думать и время терять, да голову ломать? Въ этомъ небрежномъ отношеніи къ вещи, стоющей 32 р., сказывается зажиточность Гаврикова: ему понравилась новинка, онъ заплатилъ за нее деньги, потомъ новинка перестала нравиться и онъ ее бросилъ, — вотъ и все. Крестьянинъ побѣднѣе, наприм., какой-нибудь волоколамецъ или звенигородецъ, затративъ 6— 8 руб. на покупку плуга, вертитъ его и такъ, и этакъ, приспособляетъ его и самъ съ лошадью къ нему приспособляется, пока все пойдетъ у него на ладъ: 6—8 р. для средняго русскаго мужика — деньги; а тридцать два рубля для средняго сибиряка — не слишкомъ важное дѣло. Послѣ того, какъ руководитель тутъ же, на глазахъ у Гаврикова, «исправитъ» плугъ и, упросивъ хозяина вмѣстѣ съ нимъ ѣхать на пашню, испробуетъ плугъ на дѣлѣ и вновь докажетъ его огромное превосходство надъ сохой, Гавриковъ опять сдается и начинаетъ пахать плугомъ… Надолго ли? можетъ быть, опять до первой «неладицы»?

Другой покупщикъ, богатый крестьянинъ, держащій четырехъ работниковъ, пріобрѣлъ плугъ съ совершенно опредѣленною цѣлью, — усилить производительность работы, чтобы уменьшить число работниковъ. Но онъ также ошибся въ разсчетахъ и поэтому сильно негодуетъ на «новую соху»: работа ускорилась лишь очень незначительно, можетъ быть, не безъ умысла со стороны работниковъ. «Что же мнѣ за выгода отъ этой штуки? — разсуждалъ хозяинъ, — только работникамъ удовольствіе доставилъ; онъ теперь идетъ за плугомъ, да трубочку себѣ покуриваетъ, а мнѣ барыша никакого нѣтъ». Очевидно, что значеніе болѣе глубокой вспашки для этого хозяина совершенно темно; онъ ожидалъ отъ плуга болѣе осязательной для себя выгоды, разочаровался и также забраковалъ «новинку».

Сельское хозяйство находится еще въ періодѣ экстензивнаго развитія не только въ описываемой мѣстности, но и во всей Сибири; а такъ какъ и при нынѣшнихъ системахъ полеводства многіе изъ хозяевъ пользуются завиднымъ достаткомъ, то мнѣніе, что эти системы суть именно послѣднее слово сельско-хозяйственной мудрости, весьма укоренилось въ населеніи;отсюда является та инертность, которая служитъ значительнымъ препятствіемъ для всякаго прогресса въ этомъ дѣлѣ: зачѣмъ искать лучшаго, когда и нынѣшнее хорошо? Правда, нынѣшній способъ хозяйства чрезвычайно неустойчивъ: сегодняшній богачъ, который можетъ только приблизительно сказать, что у него въ конскомъ табунѣ ходитъ на волѣ, почти круглый годъ на подножномъ корму, штукъ сорокъ лошадей разныхъ возрастовъ, да дома для работы держится штукъ 15—20, а рогатаго скота отъ года и старше, «надо полагать», штукъ 30 наберется, телятъ же — «неизвѣстно сколько, надо бабъ спросить», — этотъ богачъ послѣ двухъ неурожаевъ и падежа скота оказывается уже въ разрядѣ только средне-обезпеченныхъ скотомъ; но пройдетъ лѣтъ пять, въ теченіе коихъ ужасная сибирская гостья — чума — къ нему во дворъ не заглядывала и Богъ своевременно «дождичка посылалъ», и опять коровы считаются у него десятками, а запашка вновь возростаетъ до размѣровъ, возможныхъ при наличномъ количествѣ рабочей силы, своей и наемной. Приходо-расходные бюджеты крестьянскіе велики и достигаютъ, при среднемъ достаткѣ, нѣсколькихъ тысячъ рублей; но остатки отъ приходовъ не велики, ибо самые расходы производятся нерѣдко зря, ради экстензивнаго расширенія хозяйства. Одинъ изслѣдователь спросилъ какъ-то богатенькаго крестьянина, когда тотъ жаловался ему на массу работы, употребляемой на сѣнокошеніе, — къ чему же онъ столько ставитъ сѣна, когда на него почти нѣтъ сбыта?

— А какъ же безъ сѣна будешь?… Лошадей, вѣдь, надо кормить??

— Да, это — конечно. Ну, а на лошадяхъ — въ извозъ, что ли, ходите?

— Нѣтъ, у насъ этого въ заведеніи нѣтъ, чтобы въ извозъ ходить. А такъ, по-домашности нужны; сѣно, напримѣръ, съ покосовъ привезти — одно чего стоитъ?… Почитай, всю зиму возимъ!

И больше онъ ничего не съумѣлъ сказать въ оправданіе необходимости и разумности его строя хозяйства. По его словамъ выходило, что сѣно нужно, чтобы лошадей кормить, а лошади нужны, чтобы сѣно возить; между тѣмъ, приходо-расходный бюджетъ крестьянина отъ такого способа затраты труда и капитала возростаетъ непомѣрно, причемъ, однако, не остается, въ результатѣ этихъ операцій, сколько-нибудь значительныхъ барышей. А если и остаются барыши, то они идутъ или въ кубышку, или употребляются на еще большее расширеніе хозяйства, но все въ томъ же экстензивномъ направленіи.

Ко всѣмъ изображеннымъ здѣсь качествамъ сибиряка нужно присоединить еще одно, которое имѣетъ огромное вліяніе на теченіе всей общественной и даже домашней жизни населенія; качество это — крайне недовѣрчивое отношеніе не только къ чужимъ, пришлымъ людямъ, но и къ своимъ односельцамъ, даже къ близкимъ роднымъ, и въ зависимости отъ этого — скрытность характера. Здѣсь, наприм., весьма часто практикуется обычай передачи имущества пришедшимъ въ старость хозяиномъ зятю или пріемышу; непремѣннымъ условіемъ, сопровождающимъ эту передачу, бываетъ заключеніе письменнаго договора, въ которомъ подробно, до послѣдней сковородки, перечисляется все недвижимое и движимое имущество, отдаваемое старикомъ молодому, и весьма подробно оговаривается, — какое удовольствіе" будетъ доставлять молодой старику: пища, пріютъ, шесть овчинъ въ годъ на полушубки, столько-то аршинъ сукна на подвертки, пара броденъ, рукавицы, шапка, полдесятины хлѣба ежегодно («присѣвокъ») «въ любомъ мѣстѣ поля» (а то худшій кусокъ дадутъ) на покрытіе мелкихъ нуждъ, похоронить по смерти по христіанскому обряду и отслужить девять заупокойныхъ обѣденъ, — все это оговаривается, всему назначаются сроки выдачи и пользованія. Въ результатѣ, взаимныя отношенія договорившихся сторонъ дѣлаются весьма непривлекательными: онѣ только и дѣлаютъ, что слѣдятъ другъ за другомъ, не нарушилъ ли кто-нибудь правъ другой стороны. Такъ же относятся главы различныхъ хозяйствъ одинъ къ другому: они вѣчно на-сторожѣ, подозрительно поглядывая на сосѣда. Увѣряютъ, что случаи, когда одинъ сибирякъ довѣритъ другому рубль денегъ на покупку какой-нибудь мелочи или поручитъ свою лошадь для производства какой-нибудь общей работы, или положится на его слова въ какомъ-нибудь дѣлѣ, эти случаи, говорятъ знающіе сибирскую деревню люди, чрезвычайно рѣдки и являются исключеніемъ изъ общаго правила: полагаться только на себя и ни на кого другаго. Такое отчужденіе остается не безъ вліянія и на сибирскую манеру держаться въ обществѣ: сибиряки вообще молчаливы и даже угрюмы; поэтому, въ гостяхъ, когда собираются не исключительно близкіе родные или знакомые, разговоры идутъ очень туго; гости налегаютъ преимущественно на яства и питіи; особенно же выручаютъ всѣхъ, въ этихъ случаяхъ, кедровые орѣшки, которые, по справедливости, называются «сибирскимъ разговоромъ» и составляютъ необходимую принадлежность (конечно, послѣ чая и водки) всякихъ недѣловыхъ сношеній сибиряковъ и сибирячекъ: даже не у очень богатыхъ крестьянъ тарелки съ орѣшками не сходятъ со стола во все время посѣщенія гостей, — изъ рта у деревенскихъ дѣвицъ и парней сыпятся орѣховыя скорлупки даже во время вечернихъ прогулокъ по улицамъ села, — орѣхи же щелкаютъ нѣкоторые бородатые мужики, сидя на сельскомъ сходѣ и прислушиваясь къ тому, что говоритъ староста или читаетъ писарь.

Въ дѣлахъ общественныхъ также нѣтъ никакой вѣры никому, такъ или иначе выдвигающемуся изъ сѣрой массы: по мнѣнію мірянъ, у каждаго старшины, старосты, вахтера, сборщика, писаря — рыльце въ пушку; да это, можно сказать, есть и на самомъ дѣлѣ такъ, и неудивительно, что про воровъ идетъ дурная слава: удивительно то, что сегодняшніе критики и порицатели дѣйствій своихъ выборныхъ, попавъ сами завтра въ таковые, начинаютъ поступать во всемъ согласно преподаннымъ примѣрамъ, т.-е. тянутъ къ себѣ въ домъ все, что худо лежитъ, изъ общественнаго достоянія. «У насъ кого ни выбери, все одинъ толкъ будетъ», — говорили мнѣ не разъ крестьяне сами про себя и… не краснѣли при этомъ. Всякое чужое, не свое начальство, — всѣхъ этихъ засѣдателей, акцизныхъ, докторовъ и проч., — сибирякъ тѣмъ болѣе считаетъ «старающимися» только о своей личной выгодѣ; безкорыстной преданности дѣлу и службѣ онъ не понимаетъ, ибо, какъ кажется, не имѣлъ хотя бы немногихъ случаевъ наблюдать подобнаго рода чувствованій; поэтому онъ этихъ господъ не уважаетъ и только, какъ говорится, терпитъ; а разъ у него есть сколько-нибудь «капиталовъ», которые даютъ ему возможность никому не кланяться по обязанности, то онъ съ нѣкоторымъ презрѣніемъ смотритъ на всѣ эти «власти» или считаетъ себя, по крайней мѣрѣ, равнымъ имъ. Эта вотъ черта въ сибирякѣ — сознаніе собственнаго достоинства — дѣйствуетъ на человѣка, привыкшаго къ халуйству и раболѣпству русскихъ «бывшихъ помѣщичьихъ крестьянъ», сидящихъ нынѣ на кошачьемъ надѣлѣ, весьма притягательнымъ образомъ и заставляетъ прощать ему многое. Пріятно видѣть, какъ угрюмо-сдержанно ведетъ себя середнякъ-крестьянинъ хотя бы съ засѣдателемъ: онъ и руку ему съумѣетъ пожать, если тотъ протянетъ (а мнѣ, не носившему никакой «формы», многіе сами протягивали руку, считая себя ровней по отношенію къ «заѣзжему барину»), и не постѣснится посидѣть съ нимъ, даже выпить чайку и поговорить немножко о постороннихъ предметахъ, — словомъ, сибирякъ сознаетъ себя кое-чѣмъ, а не ничѣмъ. Впрочемъ, когда власти сильно заломаются и начнутъ, что называется, рвать и метать, то и сибирскій мужикъ подчиняется произволу обыкновенно безропотно, зная по опыту, что «сила солому ломитъ», но иногда мститъ за эти униженія, даже не жалѣя себя. Такъ тысячи «обывательскихъ» ямщиковъ, вѣроятно, избиваются ежегодно власть имѣющими чинами, не пробуя даже давать отпора или заявлять протестъ; но нѣкій полицейскій чинъ поплатился однажды здоровьемъ на всю жизнь, наткнувшись на угрюмаго недотрогу: ямщика вывели изъ терпѣнія подзатыльники кулакомъ и пинки ногою, которые онъ всю дорогу получалъ отъ «чина», и при спускѣ съ одной горы онъ разогналъ тройку, опрокинулъ повозку и вмѣстѣ съ сѣдокомъ кубаремъ полетѣлъ по косогору… Оба сильно ушиблись, но за то ямщикъ никогда больше не получалъ отъ этою чина внушеній «ѣхать поскорѣй».

Теперь остается недостаточно разсмотрѣнной еще одна черта характера сибиряка, придающая этому характеру весьма своеобразный и, вмѣстѣ съ тѣмъ, рельефный отпечатокъ. Я съ намѣреніемъ не касался этой черты и откладывалъ изображеніе ея къ концу очерка: тѣмъ ярче она выступитъ на предварительно написанномъ фонѣ духовной жизни сибиряка.

III. Каменныя сердца.

Въ одной изъ подгородныхъ волостей Иркутскаго округа не было до послѣдняго времени ни одной школы. Волость эта состоитъ изъ двухъ большихъ селеній, дворовъ по двѣсти-триста въ каждомъ, и изъ нѣсколькихъ болѣе мелкихъ; церковь имѣется только въ одномъ изъ большихъ селеній. Нѣкій богатый филантропъ изъ иркутянъ (конечно, золотопромышленникъ) пожелалъ распространить просвѣщеніе среди коснѣющихъ въ невѣжествѣ энцевъ, въ лучшемъ случаѣ обучавшихся до сихъ поръ грамотѣ у уголовныхъ ссыльныхъ; для этого онъ вошелъ въ договоръ съ мѣстнымъ причтомъ о завѣдываніи школой и выстроилъ въ церковной оградѣ прекрасное школьное зданіе, снабдивъ будущій разсадникъ просвѣщенія всѣми принадлежностями: партами, пособіями, изрядною библіотекой томовъ въ пятьсотъ и проч. Крестьяне того селенія, въ которомъ устраивалась школа, относились къ совершающемуся факту, пока что, довольно благодушно; расходовъ отъ нихъ на постройку никакихъ не требовалось, наоборотъ, доставлялся еще заработокъ на доставкѣ лѣса и другихъ матеріаловъ. Крестьяне сосѣднихъ селеній смотрѣли на воздвигаемое въ энскомъ селеніи зданіе весьма равнодушно, какъ на предметъ, ихъ не касавшійся: ихъ селенія отъ школы отстояли въ 3—10 верстахъ, а этого уже достаточно, чтобы школой не пользоваться и считать себя къ ней неприкосновенной, ибо для дѣтей совершенно немыслимо совершать такого рода ежедневныя путешествія въ сибирскіе 20—35 градусные морозы. Но когда школа была выстроена и начальство обратилось къ волости съ предложеніемъ опредѣлить жалованье назначаемой учительницѣ, дать сторожа и доставлять въ школу ежегодно по 25 саженъ дровъ, то населеніе взволновалось. «Намъ школа не нужна! мы о ней не просили! Кто строилъ, пускай и жалованье учителямъ платитъ, а мы не согласны!» — кричали на волостномъ сходѣ представители другихъ селеній волости; выборные же отъ школьнаго селенія тоже волновались, опасаясь, что все содержаніе школы падетъ на нихъ однихъ, но отъ участія въ общей поволостной разверсткѣ школьныхъ расходовъ были не прочь. Правда, на ихъ сельскомъ сходѣ, предварительно обсуждавшемъ этотъ вопросъ, оказалось нѣсколько противниковъ даже волостной школы: «Зачѣмъ мы будемъ платить по сорока или пятидесяти копѣекъ съ души? — кричали бездѣтные. — Пусть платятъ тѣ, у которыхъ дѣти въ учёбу пойдутъ, а мы за нихъ не плательщики!» Однако, этотъ споръ кое-какъ уладился: большинство было людьми семейными, имѣвшими дѣтей или внуковъ малолѣтнихъ, а среди бездѣтнаго! меньшинства имѣлось не мало людей солидныхъ, которые не хотѣли по тѣмъ или другимъ причинамъ спорить изъ-за двухъ двугривенныхъ въ годъ; поэтому упорные противники школы мало-по-малу замолчали, не находя поддержки въ обществѣ. Было, такимъ образомъ, рѣшено: на школу платить наровнѣ со всею волостью; этому рѣшенію оставались вѣрны и на волостномъ сходѣ представители школьнаго селенія.