Н. Д. Хвощинская-Зайончковская (Семевский) — ДО

Н. Д. Хвощинская-Заіончковская.

(В. Крестовскій-псевдонимъ) *).

) Русская Мысль, кн. X.

IV. Замужство и отношенія къ мужу.

Иванъ Ивановичъ Заіончковскій, уроженецъ Калужской губерніи, учился въ рязанской гимназіи и въ 1857 году поступилъ на медицинскій факультетъ Московскаго университета. По отзыву одного изъ товарищей, это былъ человѣкъ безусловно честный, мягкій, необыкновенно деликатный, съ манерами настоящаго джентльмена, по убѣжденіямъ принадлежавшій къ лучшей части тогдашняго студенчества. Средства у него были очень ограниченныя: въ 15-ти копѣчныхъ кухмистерскихъ приходилось не доѣдать, не допивать, отчего, конечно, страдало здоровье. По окончаніи курса въ 1863 году, онъ былъ арестованъ по обвиненію въ распространеніи прокламацій и посаженъ въ крѣпость. Однажды ночью вѣтромъ вырвало окно, выходящее на Неву въ камерѣ, гдѣ онъ сидѣлъ, и, проведя такимъ образомъ всю ночь, онъ жестоко простудился. Послѣ 11 ти мѣсячнаго одиночнаго заключенія онъ былъ освобожденъ на поруки; впослѣдствіи сенатъ вмѣнилъ ему въ наказаніе заключеніе въ крѣпости, но здоровье его было совершенно подорвано. Онъ отправился жить въ Рязань, гдѣ мужъ его сестры, тогда уже умершій, былъ прежде учителемъ въ гимназіи. Заіончковскій постоянно бывалъ у Хвощинскихъ и мѣсяца черезъ полтора по смерти Софьи Дмитріевны онъ сказалъ Надеждѣ Дмитріевнѣ: «Вы остались одни, я тоже одинокъ, выходите за меня замужъ». Н. Д., которой тогда было уже 40 лѣтъ (женихъ былъ на 13 лѣтъ ея моложе), согласилась, и черезъ нѣсколько дней, 25 сентября 1865 года, уже произошло вѣнчаніе. «Изъ-за того я и замужъ пошла, что боялась одиночества, — разсказывала она впослѣдствіи. — Развѣ возможно никого не имѣть?».

Заіончковскій, красивый, стройный брюнетъ, былъ человѣкъ хорошо образованный. Послѣ брака онъ переѣхалъ съ женою въ Петербургъ, а лѣтомъ 1866 года, съѣздивъ на кумысъ въ Самару, получилъ мѣсто уѣзднаго врача въ Рязани. Живя съ мужемъ въ Петербургѣ въ 1865—66 гг., И. Д. могла болѣе познакомиться съ тамошнею молодежью, прежде ей мало извѣстною, и изучить какъ дурныя, такъ и хорошія стороны этого времени. Съ осени 1866 года Заіончковскіе поселились въ Рязани. Пв. Ив. первоначально служилъ, но затѣмъ разногласія съ администраціею побудили его выйти въ отставку. Поводомъ къ этому, какъ мы слышали, послужила смерть на порогѣ больницы одного больнаго, который не былъ принятъ по недостатку мѣста. Этотъ фактъ такъ возмутилъ Заіончковскаго, что онъ тотчасъ же вышелъ въ отставку.

Этотъ бракъ не доставилъ счастія Надеждѣ Дмитріевнѣ. Ея мужъ былъ человѣкъ крайне увлекающійся по натурѣ, а въ данномъ случаѣ возможность увлеченія поддерживалась значительною разницей лѣтъ, такъ что, въ концѣ-концовъ, Н. Д. возвратила ему полную свободу; затѣмъ между ними были существенныя различія во взглядахъ и, наконецъ, его здоровье быль совершенно подорвано. Страдая страшнымъ ревматизмомъ, онъ полгода лежалъ въ Рязани почти безъ движенія и былъ крайне раздражителенъ. Ей приходилось ухаживать за мужемъ и по ночамъ, и такъ какъ она не могла не засыпать отъ усталости, то, чтобы разбудить ее въ случаѣ надобности, мужъ привязывалъ ей къ рукѣ веревочку. Вслѣдствіе всего этого, И. Д. долго не могла въ то время работать. Зимою 1866—67 гг. она сама была больна горячкой. 2 февраля 1867 г. младшая сестра Н. Д., Прасковья Дмитріевна, писала А. А. Ераевскому: «Опасность теперь миновалась, но она такъ слаба и такъ истощена всѣми прежними, болѣзнями и печалями, что, вѣроятно, поправляться будетъ медленно и трудно. Нервы ея страшно разстроены, голова полна заботъ… она постоянно находится въ тревожномъ.состояніи». Въ концѣ апрѣля тоже лицо извѣстило Ераевскаго, что больная окончательно оправилась, а сама П. Д. приписала: «Сбиралась умирать и для чего-то осталась… все такая же, какъ стала въ послѣднее время. Авось теплые дни позовутъ на работу, безъ которой и пусто, и тяжело». Черезъ мѣсяцъ Н. Д. писала Ераевскому: «Въ іюнѣ… я пришлю вамъ свою повѣсть. Два года я ничего не дѣлала, перемѣнъ и со мной, и во мнѣ было много… Я почти что начинаю вновь». Но обстоятельства все мѣшали работать. Въ декабрѣ Н. Д. писала тому же лицу: «Вотъ два мѣсяца, какъ мой мужъ хвораетъ, не вставая съ постели, а что до меня самой, — я забыла, какъ люди бываютъ здоровы». Наконецъ, наиболѣе извѣстный рязанскій врачъ потребовалъ, чтобы Заіончковскій отправился заграницу (въ 1868 г.).

Ив. Ив. Жилъ въ Швейцаріи и Германіи, гдѣ слушалъ лекціи въ университетахъ (въ Цюрихѣ, Гейдельбергѣ), затѣмъ жилъ во Франціи. И разойдясь съ женой, Ив. Ив. продолжалъ горячо любить ее, — онъ чуть не ежедневно и чрезвычайно много писалъ ей. Что касается П. Д., то она сохранила къ мужу, несмотря на всю неудачность этого брака, самое доброе, прчти материнское чувство. Въ одномъ письмѣ къ пріятельницѣ (въ августѣ 1870.г.) она называетъ его «взрослымъ ребенкомъ». "Не я забаловала его, — пишетъ она, — забаловали его до меня, а мнѣ онъ достался балованный, разбитый и больной, такъ что мудрено было перевоспитывать. Но и я сама была не въ силахъ, и тогдашнее глупо растрепанное время записывало меня въ число негодныхъ, отсталыхъ и — хуже. Онъ дурѣлъ до того, что воображалъ во мнѣ — во мнѣ! — чувственную страсть къ нему и ничего болѣе, и меня — годную (годною?) единственно для кухни или аристократіи. Какъ все это вѣрно, вы… еще тогда залетѣвшая ко мнѣ, могли судить сами. Полтора года здѣсь, въ Рязани, были тяжелы и на этотъ, и на другой ладъ. Мнѣ было горько его проводить (за границу), не ради будущей разлуки, а ради неудачнаго, несчастнаго, невозвратимаго прошедшаго. У меня на рукахъ осталась семья. Я сама осталась въ положеніи 5 августа 1865 года, когда у меня съ Соней все умерло. Я оглянулась, — мать и сестра были въ конечной нищетѣ. Не оставалось, что продать или заложить въ домѣ, чтобъ имѣть (буквально) что завтра пообѣдать. На меня, въ отчаяніи, налетѣло вдохновеніе: планъ, который я предложила сестрѣ. Началось его исполненіе съ мая 1868 г. и понемногу справляется Первою борьбой и Большою Медвѣдицей… Чего стоило это усиліе… вы можете понять, какъ никто! У насъ еще теперь двѣ тысячи и больше долгу, кромѣ необходимости жить; но я знаю, что справлюсь со всѣмъ, потому что должна это сдѣлать.

«Тогда же, съ его отъѣздомъ (потому что все это случилось въ одно время), я сгоряча рѣшилась показать ему, что я такое. На глазахъ — онъ не замѣчалъ, не слушалъ, не вѣрилъ, — ну, скажу все, — и огорчалъ довольно для того, чтобы заставить потерять всякую энергію. Я начала съ того, что предоставила ему полную свободу и, наконецъ, добилась своего оправданія въ этой подлой ревности, которую (т.-е. обвиненіе въ которой) не знаю кто вложилъ ему въ голову. Теперь онъ меня понялъ и уважаетъ. Я предоставила ему полнѣйшее право любить кого угодно и какъ угодно, съ однимъ условіемъ: его собственнаго счастья и достоинства, и счастья, и достоинства той, которую онъ выберетъ. Я — въ сторонѣ. Хоть на вѣки. Я даже думаю, что это будетъ на вѣки. Третьей жить весьма неудобно, ради людскихъ глазъ и своего собственнаго спокойствія, необходимаго для работы. Да я же, воротясь въ то святое мѣсто, гдѣ она (сестра Софья Дмитріевна) умерла, не въ силахъ выйти изъ него. Если выйду, не чувствую, по навѣрно знаю, — я буду опять не я».

Весною 1870 г. у Ив. Ив. явился планъ пріѣхать на дачу подъ Петербургомъ въ Тосну, гдѣ жила одна знакомая семья, и вызвать туда же и жену. Получивъ это предложеніе, Н. Д. отвѣчала мужу 26 мая: «Милое мое счастье, сейчасъ получила твое письмо…» И. Д. указываетъ далѣе на то, что жизнь холоднымъ лѣтомъ подъ Петербургомъ можетъ быть очень вредна для здоровья Ив. Ив. "Я пишу это и едва не плачу… Въ Рязань ты не хочешь; это я очень понимаю… Рязань тебѣ не отдыхъ. Только твоя совѣстливость пріѣхать съ пустыми руками — совсѣмъ напрасная. Даже было бы лучше, если бы было кого совѣститься: значитъ, были бы люди. Но ихъ нѣтъ, — меньше, чѣмъ было. Своихъ старыхъ, — кого не найдешь, кого не узнаешь. Въ Рязани жизнь возможна только вотъ такая, какую ведутъ Ростиславовъ, Г. да я: свой уголъ и свое дѣло. Ну, а для этого нуженъ извѣстный возрастъ и извѣстный характеръ… Въ Петербургѣ нашелся бы кто-нибудь. Но, вѣдь, тебѣ нельзя жить въ Петербургѣ… Тамъ можетъ найтись какая-нибудь работа, но, знаю, какая бѣдная. Для тебя — это невозможно. Ты замрешь совсѣмъ…

«Это пришло мнѣ на мысль на твои слова «остаться въ Россіи, переводить, искать мѣста». Все это, не скрою, для меня кажется и печально, и страшно. На первое я тебѣ сейчасъ сказала. Переводить — ты видишь на себѣ успѣхъ этихъ работъ, гдѣ все справляется какимъ-то кумовствомъ и гдѣ даютъ грошъ. Искать мѣста — гдѣ милый, честнѣйшій.... тебѣ нѣтъ мѣста, — это я пишу съ полнѣйшею законною гордостью, съ любовью къ тебѣ до благоговѣнія. Мѣста даются тѣмъ, кто кланяется, живутъ на нихъ тѣ, кто не думаетъ и усыпляетъ совѣсть… Ты не въ состояніи, какъ У — въ защищать въ судѣ мошенниковъ… Ты скажешь, что-жь дѣлать? — То, что ты задумалъ. Ты хотѣлъ заняться другими сторонами медицины или естественныхъ наукъ; займись, добейся своего, а тогда, вѣрю (скажу: вѣрую), есть Боткинъ, который доставитъ тебѣ мѣсто при любомъ нашемъ университетѣ поюжнѣе. Люди нужны, а ты будешь такимъ человѣкомъ. Вѣрь, счастье мое, моей неослѣпленной любви, моей высоко-человѣческой оцѣнкѣ: такіе, какъ ты, не пропадаютъ, когда они на своемъ пути, а тотъ путьисканье мѣста — не твой. Это путь ищеекъ, практическихъ господъ… А ты… даже врачъ непрактичный.

«Короткій пріѣздъ (о совершенномъ возвращеніи уже рѣчи нѣтъ) только собьетъ тебя съ колеи, въ которую ты немного вошелъ. Это будутъ только переѣзды, переустройства, хлопоты, а удовольствіе — одни свиданія. Взглянуть въ твои глаза — мнѣ радость, но не возьму я ее за ту муку, что буду видѣть, какъ они потускнѣютъ. Я тебя люблю — для тебя. Скажу ужасное слово: я не хочу тебя здѣсь видѣть. Опять твои страданія, и физическія, и нравственныя, опять оглядка на нестоющихъ людей. Нѣтъ жизнь моя, не сбивайся, продолжай, что началъ, перенеси временную скуку, поправляйся, хорошѣй, находи людей, живи, добивайся своею — и ш заглядывай въ Россію, пока не станешь бодро на ногахъ.

„…Въ дополненіе, я тебѣ скажу еще, что лѣтомъ, если бы мы вздували съ тобою кататься съ мѣста на мѣсто, и я бы сбилась съ пути: мое дѣло спѣшное, почти къ сроку, — ты знаешь. Въ сентябрѣ я буду съ капиталомъ и вышлю тебѣ, такъ, что, полагаю, по твоимъ скромнымъ разсчетамъ, тебѣ хватитъ на годъ, а тамъ и еще посмотримъ; ты это помни, что я твоя. Не видать тебя и не знать, что ты покоенъ, веселъ и здоровъ, или видѣть измученнымъ — да… развѣ kitka обезумѣла, чтобы одну минуту раздуматься? Голубчикъ… вотъ ужь крѣпко-то я тебя обнимаю! Я, признаюсь, была смущена часъ назадъ, теперь — опять тверда и покойна. Прощай, надолго прощай, и чѣмъ дольше, тѣмъ для тебя лучше, — стало быть, и для меня. Не скучай, не робѣй. Ну… дѣлай хоть глупости, чтобъ развлечься лѣтомъ… Прощай, мой Wanderer, люби тамъ, а на родинѣ тебя любитъ невидимая kitka… Я написала все это не суетясь. Я, все дѣлаю покойно… У меня такая натура: первую минуту меня будто отуманитъ новость впечатлѣнія; но я очень скоро и ужь твердо разбираюсь въ немъ. Я помню крѣпко все — характеры, отношенія, положенія свои и другихъ, а потому тотчасъ разбираю, какъ и чѣмъ приложима или неприложима какая-нибудь перемѣна. Прощай еще!“

Многое въ этомъ письмѣ было сказано, чтобы успокоить больнаго; въ письмѣ къ пріятельницѣ, по этому же вопросу, Н. Д. высказывалась прямѣе».

«…Что такое исканье мѣста для человѣка, который ужь почти не межъ?.. Блажить грѣхъ великій, а онъ имъ опять страдаетъ. Что-жь будетъ съ нимъ въ Россіи безъ средствъ, безъ мѣста, безъ занятія и безъ здоровья? Вы понимаете, что это меня встряхнуло. Хорошо же могутъ идти разные умственные труды среди такой неурядицы! Теперь я могу что-нибудь для него, — тогда я опять не буду ни на что и никому не годна».

Черезъ нѣсколько дней (31 мая) Н. Д., получивъ письмо отъ этой пріятельницы, вновь писала ей о мужѣ: "Что… до Ив. Ив., — вы ошибаетесь… Юнъ очень несчастливъ, очень жалокъ, потому что болѣнъ; но если ему и представляется, будто его печаль оттого, что онъ самъ ничего для кою-нибудь, такъ это только представляется. У него, къ сожалѣнію, всегда на первомъ планѣ — онъ самъ. Вотъ его горе. Дайте ему друзей — онъ ихъ не оцѣнитъ. Дайте что хотите — не побережетъ. Вы говорите, что онъ слишкомъ свободенъ, и оттого хандритъ. Онъ былъ всегда свободенъ, а я слышала столько жалобъ, что онъ стѣсненъ.

«Поѣздка въ Россію — это такъ, маленькое развлеченіе, необходимое, видите ли… Неужели онъ не понимаетъ, что есть люди, которымъ, какъ жизнь, нужны вещи меньше, дешевле этого, и они ихъ имѣть не могутъ?… Не совѣстно ли такъ прихотничать?…

«Вы понимаете, что я не для своею спокойствія хлопочу. Мое спокойствіе — усиленная работа для насущнаго хлѣба, никакъ не больше. И ему пригодится моя работа, стало быть, я вправѣ желать, чтобы ее не смущали… Натолкните его на мысль писать статейки, вродѣ корреспонденцій о томъ, что видитъ и слышитъ. Что онъ живетъ, закрывая глаза на все, хромѣ своихъ потребностей? Это было бы занятіе и, пожалуй, заработокъ. Я не предлагаю этой мысли, — чтобъ ужь не все подавать совѣты…Вѣдь, у него есть и умъ, и образованіе, — почему же не употреблять ихъ въ дѣло? Вѣдь, любая изъ насъ не прожила бы два года въ чужихъ земляхъ, не вынеся изъ нихъ хоть что-нибудь?

«Я… пишу только о немъ. Да больше и нечего. Съ 27, какъ изучила его письмо и писала вамъ, это сбило меня и съ работы. Вы знаете, это нѣжная штука — писаніе. Извольте еще наверстывать эти дни, когда въ головѣ другое, да и въ житейскихъ отношеніяхъ — во всемъ, не въ однихъ дѣлахъ мужа — куда ни кинь, все клинъ и все расползается. Вы знаете, все на моихъ рукахъ».

Письмо И. Д. подѣйствовало на ея мужа, и онъ остался за границей

7 іюля 1870 г. Н. Д. писала о немъ той же пріятельницѣ: "Сегодняполучила его карточку, только что сдѣланную въ Цюрихѣ. Онъ очень перемѣнился противъ прошлаго года, почти таковъ, какъ поѣхалъ изъ Рязани въ 1868 году — судите, красивъ ли. Это мнѣ было очень горькой Не могу сказать вамъ, какъ меня мучитъ его тоска. Но что дѣлать, скажите, что можно сдѣлать для человѣка, котораго причины печали всѣ въ немъ самомъ, въ его болѣзни физической и въ болѣзненно настроенномъ характерѣ? Чѣмъ поправить то и другое, потому что одно помогаетъ портиться другому? То болѣнъ, оттого что скученъ, то скученъ, оттого что болѣнъ.

«Я заработалась и конца не вижу работѣ. Не одному этому роману, тому, что, по закону судебъ, должно быть впереди. Если бы за Медвѣдицей можно было спустить съ цѣпи сотню медвѣдей, я бы была рада. Станетъ ли головы — неизвѣстно. Нужно!... Не сочтешь… сколько нужно и нужно! Иногда, на сонъ грядущій, задумаюсь, да ужь и ложусь ничкомъ) чтобы не думать… Работа связала. Я одурѣла совсѣмъ. Вы говорите чтобъ я не трудила себя. Этого, другъ, не можетъ бытъ во вѣки. Раба та — моя судьба до гробовой доски, а объ этомъ послѣднемъ предметѣ на знаете мое мнѣніе. Еслибы я не была нужна, — ну, старая пѣсня…»

Въ августѣ того же года мужъ Н. Д. сталъ звать ее къ себѣ за границу.

«Зоветъ меня въ сентябрѣ пріѣхать въ Гейдельбергъ, — писала Н. Д. той же пріятельницѣ. — Да, батюшки, гдѣ Гейдельбергъ въ нынѣшнее время? гдѣ у меня средства для разъѣздовъ?… И еще — въ сентябрѣ!… Но я раньше ноября физически не могу кончить романа и еще кончу ли!»

3 сентября Н. Д. писала тому же лицу:

«Сейчасъ получила письмо отъ мужа. Опять зоветъ меня… Чѣмъ бы учиться, заниматься, жить, сходиться съ людьми, наблюдать жизнь, которая такъ и кипитъ, онъ все выписываетъ себѣ поддержку!… Тащить, горемычную, меня, которая остановилась среди мукъ жизни на исполненіи своей обязанности — на трудѣ и работѣ, сознавъ, что въ этомъ единственъ, что мнѣ осталось! Да, поѣзжай я къ нему — чрезъ недѣлю онъ заскучаетъ со иною по-старому, и только я потеряю всѣ результаты годовъ терпѣнія, труда и покоя! Не поѣду, — вотъ что я рѣшила».

Въ январѣ 1871 г. Н. Д. писала: «Еще о моей поѣздкѣ. Она невозможна, потому что не на что! Что-жь дѣлать? По моимъ понятіямъ, если человѣкъ однажды сказалъ, что дѣлаетъ для другихъ, онъ уже не имѣетъ права брать своего слова назадъ. Я сказала такое слово. Я и жить осталась для работы. Ну, поблажила, пожелала — и будетъ. Не должно, такъ и нельзя, не надо».

«…Иванъ Ивановичъ жалуется на себя, что у него нѣтъ работы. Не знаю, какъ онъ тамъ ничего не выберетъ, у самаго источника для перевода. Что его переводъ Петтенкофера въ Арх. судебн. медиц. — напечатанъ или нѣтъ?».

Наконецъ, въ сентябрѣ того же года Н. Д. писала: «Мой супругъ въ Граубюнденѣ; на зиму думаетъ во Флоренцію. Кажется, здоровъ, но я перестаю вѣрить: онъ все лечится. Можетъ быть, привычка, можетъ быть, мнительность, можетъ быть, дѣлать нечего, но, можетъ быть, и нужно. Я даю свое благословеніе ѣхать, куда пожелаетъ».

Разумѣется, Н. Д. была совершенно права въ томъ, что не поѣхала за границу, но трудно винить и ея мужа; это былъ человѣкъ уже совершенно больной. Нѣкоторые обвиняли Заіончковскаго, что онъ женился только изъ разсчета; это совершенно несправедливо, — онъ былъ честный человѣкъ, неспособный на такую подлость. И изъ предъидущаго видно, что онъ старался, насколько могъ, работать, но работа шла плохо при той хандрѣ, которая его одолѣвала и которая въ свою очередь обусловливалась болѣзнью. Не задолго до смерти онъ перевелъ стихами Эімонда Гёте и просилъ жену предложить актеру Самарину поставить эту драму въ свой бенефисъ, но тогда это оказалось неудобнымъ. Впослѣдствіи С. А. Юрьевъ изъявлялъ готовность напечатать этотъ переводъ въ редактируемой имъ Бесѣдѣ, но журналъ вскорѣ прекратился.

Одно время здоровье И. И. Заіончковскаго поправилось, но затѣмъ явилась скоротечная чахотка, и онъ умеръ въ Бэ въ 1872 г. Н. Д. всегда вспоминала о мужѣ, какъ о честномъ, хорошемъ человѣкѣ, несмотря на то, что этотъ бракъ нисколько не скрасилъ ея печальной жизни.

Мы видѣли, что въ 1870—71 гг. Заіончковская самымъ усиленнымъ образомъ работала надъ Большою Медвѣдицей, и, въ концѣ-концовъ, это страшно ее утомило. Въ сентябрѣ 1871 г. она писала одной пріятельницѣ: "Романъ меня одолѣлъ. Въ концѣ іюня, безъ всякаго преувеличенія, я сходила съ ума. Пятая часть была еще не начата, потому что набросковъ, клочковъ нельзя считать за начало. Я принялась едва съ десятыхъ чиселъ іюля, и — ну, горячку порола, и только. День и половина ночи за дѣломъ; во снѣ вижу то же. Рехнулась. И, наконецъ, 11 сентября, въ субботу, въ 4 часа дня, насталъ вожделѣнный конецъ. Дописала, въ ту же ночь списала, что оставалось (я переписывала въ часы отдыха, чтобы успѣть къ сроку), и отправила на слѣдующее утро. Первымъ дѣломъ было — выспаться. Я двѣ недѣли не ложилась раньше четырехъ… Знаете, до чего я омедвѣдилась съ этою штукой? Ни о чемъ, кронѣ ея, не могу покуда думать. Все еще въ глазахъ и эта мука, и эти образы. Выйдетъ въ свѣтъ вся пятая (часть) въ ноябрѣ, тогда же и отдѣльное изданіе… Не хочу книжки… хочу гулять… трудъ, — ну, знаемъ, вѣруемъ, — еще Курочкинъ воспѣвалъ: «Слава святому труду!» А, все таки, право, когда васъ два года безъ отдыха погоняютъ на этомъ трудѣ, да вы напишите собственною рукой милліонъ двѣсти тысячъ буквъ (30 листовъ), да перепишете столько же (итого 2.400,000)… Ой, не хочу ничего дѣлать!… И это, говорятъ, творчество! Я бы ихъ посадила творить! Кого ихъ — неизвѣстно; такъ, я на «ого-то мысленно озлилась».

Утомленіе отъ работы усиливало и безъ того нерадостное настроеніе Заіончковской. 31 августа 1871 г. она писала одному знакомому литератору: «Не знаю, въ какую сторону толкнуться…» «Не вижу уголка въ жизни, гдѣ бы мнѣ хоть чуть-чуть посвѣтило…» «Отворачиваюсь отъ всего, — отъ себя, и сижу за романомъ…» «Это было бы смѣшно, въ самой презрѣннѣйшей степени, если бы не было ужасно…» «Если бы кто видѣлъ, какъ я измучена!…»

V.

Отношеніе критики къ произведеніямъ Крестовскаго-псевдонима. — Первая борьба. — Альбомъ. — Былое.

Несчастная въ личной жизни, Хвощинская была не вполнѣ счастлива, по крайней мѣрѣ, до извѣстнаго времени, и въ своей литературной дѣятельности. Правда, ея произведенія охотно печатались и имѣли въ публикѣ значительный успѣхъ, но она довольно долго не могла похвалиться особенно благосклоннымъ отношеніемъ къ ней критики. Еще въ пятидесятыхъ годахъ Современникъ подтрунивалъ надъ ея повѣстью въ стихахъ Деревенскій случай; затѣмъ въ журналахъ встрѣчались болѣе или менѣе благопріятные отзывы объ ея произведеніяхъ. Впервые въ Пантеонѣ 1854 г., а затѣмъ въ Отечественныхъ Запискахъ 1859 г. появился общій сочувственный отзывъ о ея литературной дѣятельности. Такой же отзывъ сдѣлала о В. Крестовскомъ и г-жа Ев. Туръ въ статьѣ по поводу Въ ожиданіи лучшаго. Наконецъ, г. Боборыкинъ въ статьѣ Скромное имя, написанной по поводу разсказа За стѣною В. Крестовскаго, высказалъ слѣдующее: «Вотъ писатель, который болѣе десяти лѣтъ съ несомнѣннымъ и въ высшей степени симпатичнымъ дарованіемъ дѣйствуетъ на литературномъ поприщѣ… Высокоталантливый романъ этого писателя Въ ожиданіи лучшаго въ любой литературѣ надѣлалъ бы шуму…» Некрасовъ въ концѣ 1867 г., какъ мы уже упоминали, самымъ любезнымъ письмомъ приглашалъ Заіончковскую сотрудничать въ обновляющихся Отечественныхъ Запискахъ. Казалось бы, литературная репутація В. Крестовскаго была окончательно установлена. Но въ 1870 г. въ Дѣлѣ (№ 9) появилась жестокая и совершенно незаслуженная Заіончковскою критическая статья о ея литературной дѣятельности подъ заглавіемъ женское бездушіе (по поводу сочиненій В. Крестовскаго-псевдонима). Въ этой статьѣ, при всемъ признаніи со стороны критика таланта разбираемаго автора, между прочимъ, встрѣчаются такія мѣста: «Крестовскаго можно назвать романистомъ праздныхъ читателей, имѣющихъ слишкомъ много времени для того, чтобы примѣривать на себя страсти и страданія пассивно страдающихъ героевъ и героинь, которые и сами мучатся душевно только потому, что у нихъ нѣтъ никакого другаго дѣла. Этотъ литературный аристократизмъ (?) дѣлаетъ Крестовскаго писателемъ, по преимуществу, не оставляющимъ за собою никакого слѣда» (стр. 8). «Крестовскій не рѣшился бы подписаться подъ Обрывомъ, говоритъ далѣе критикъ, — но мы думаемъ, что если бы ему дать мужскую смѣлость и отнять отъ него женскую скромность, заставляющую его становиться на второй планъ, то онъ могъ бы написать Обрывъ» (стр. 9, 10). Мало того, по мнѣнію критика, произведенія такихъ людей и талантовъ, какъ В. Крестовскій, «гораздо вреднѣе для жизни всякихъ Обрывовъ… Гладкая благоприличность Крестовскаго, смазывающая васъ прозрачнымъ лакомъ неподвижности, есть философія застоя. Эта скромная благоприличность тиха, какъ богомолка, и ядовита, какъ ханжа (!). Съ подобнымъ замаскированнымъ зломъ нужно бороться сильнѣе и не щадить его, если оно попадается на дорогѣ. Въ философіи Крестовскаго есть своеобразность. Но это философія гр. Толстаго, только болѣе скромная и въ женскомъ платьѣ, болѣе безобидная и болѣе деликатная, какъ женщина, но, въ сущности, стремящаяся къ той же голубиной непосредственной мудрости и проповѣдующая всѣмъ слабымъ смиреніе и покорность» (стр. 12). Такой отзывъ о произведеніяхъ Крестовскаго-псевдонима жестокъ, несправедливъ и совершенно незаслуженъ авторомъ, въ честномъ направленіи трудившимся всю жизнь.

Въ 1869 г. въ Отечественныхъ Запискахъ появилось едва ли не лучшее произведеніе Крестовскаго-псевдонима — Первая борьба. Здѣсь авторъ съ рѣдкимъ мастерствомъ изображаетъ молодаго бездушнаго эгоиста, съ дѣтства прослѣживая развитіе его характера. Выполненіе этой задачи тѣмъ труднѣе, что разсказъ ведется отъ лица героя, и, однако, авторъ превосходно разрѣшаетъ ее, не вдаваясь въ шаржъ и преувеличеніе. Мы полагаемъ, что это произведеніе Крестовскаго-псевдонима имѣетъ даже общечеловѣческое значеніе и авторъ является въ немъ до нѣкоторой степени предшественникомъ Додэ съ его La lutte pour la vie, — Додэ, а не Бурже съ его Le disciple, такъ какъ авторъ не ставить въ связь развитіе эгоизма его героя ни съ какимъ современнымъ ученіемъ, вродѣ теоріи Дарвина, не пользуется этимъ типомъ, какъ поводомъ къ нападкамъ на современную науку. Повторяемъ, Первая борьба — одно изъ самыхъ выдающихся произведеній нашего автора, а, между тѣмъ, въ то время критика совершенно не оцѣнила этого chef-d’oeuvre’а Крестовскаго-псевдонима. Въ названной статьѣ женское бездушіе въ журналѣ Дѣло критикъ упоминаетъ, прежде всего, о томъ, что какой-то провинціальный читатель понялъ Первую борьбу такимъ образомъ" будто бы Крестовскій предлагаетъ философію эгоизма, какъ руководящій принципъ: «Если даже десятая часть читателей, — продолжаетъ критикъ, — поняла его разсказъ такъ, какъ понялъ его господинъ, выразившій о немъ непечатное мнѣніе, то это показываетъ, что г. Крестовскому нужно серьезно подумать о томъ, что онъ дѣлаетъ… Первая борьба — такая вещь, которая и опытнаго читателя можетъ поставить въ недоумѣніе. Повидимому, это тонкая иронія надъ человѣческою черствостью и бездушіемъ, но иронія такъ двусмысленна (?), что выдается вопросомъ: куда стрѣляетъ авторъ — впередъ или назадъ?» (стр. 29). «Крестовскій остороженъ и мягокъ, какъ моралистъ; онъ покрываетъ свои картины лакомъ и завѣшиваетъ ихъ дымкой. Въ полусвѣтѣ не все увидишь, не; всегда различишь друга отъ врага, не всегда замѣтишь камень за пазухой. Впрочемъ, мы высказываемъ только свои подозрѣнія (!!). Намъ только кажется, что Крестовскій вооружается, и кажется, что вооружается тайно и осторожно. Настоящей войны еще нѣтъ. Но если Крестовскій вздумаетъ объявить ее своему времени, то и т. д.» (стр. 63).

А, между тѣмъ, смыслъ Первой борьбы совершенно ясенъ. Казалось бы, это превосходное произведеніе никакъ не могло вызвать вышеуказанныхъ недоразумѣній и подозрѣній, и Крестовскій-псевдонимъ столь же мало могъ бы быть обвиненъ въ проповѣди бездушнаго эгоизма, какъ, напримѣръ, авторъ Le mensonge не можетъ быть принятъ за проповѣдника лжи и разврата. И Первая борьба, и Le mensonge едва ли излечатъ тѣхъ, кто уже зараженъ болѣзнями, мастерской діагнозъ которыхъ представленъ тѣмъ и другимъ і авторами. Первая борьба, быть можетъ, и не подходящее чтеніе для зеленыхъ, неустановившихся въ нравственномъ отношеніи юнцовъ, какъ Le mensonge едва ли можно порекомендовать дѣвушкамъ-подросткамъ. Злой и безсердечный юноша, пожалуй, и воспользуется уроками Первой борьбы для того, чтобы ловче обманывать и мистифицировать родителей или искуснѣе наносить раны ихъ болѣющимъ о дѣтяхъ сердцамъ, точно также какъ развратная женщина можетъ поучиться лжи и обману у героини Le mensonge, но, вслѣдствіе этого, ни повѣсть Крестовскаго-псевдонима, ни романъ Бурже не перестанутъ считаться произведеніями замѣчательными въ художественномъ отношеніи и полезными по тому нравственному вліянію, какое должно имѣть на общество всякое мастерское изображеніе существующаго въ немъ зла.

Заіончковская была глубоко оскорблена статьею критика журнала Дѣло. По прочтеніи ея, она написала одной пріятельницѣ: "Господь, при моемъ рожденіи, далъ мнѣ непогрѣшимость въ двухъ порокахъ. Это признавалъ когда-то мой духовникъ, нѣсколько лѣтъ назадъ скончавшійся, единственный священникъ, какого я знала и признаю. Одинъ порокъ — это зависть; другой порокъ, въ которомъ мнѣ отказано и который до сихъ поръ напрасно старались развить во мнѣ близкіе и далекіе, это — литературное самолюбіе. Нѣтъ его во мнѣ и — хоть что угодно. Недавно я узнала, что одинъ литераторъ прямо выражается, что я «исписалась». Соглашаюсь, потому что предполагала это за собою еще съ своего втораго произведенія. Но еще недавнѣе, дней пять назадъ, во мнѣ поднялось что-то совсѣмъ новенькое. Вы, конечно, прочли статью Ш—ва въ Дѣлѣ. Скажите, что такое я по словамъ этой статьи? Все литературное — талантъ, наблюдательность, умъ — все въ сторону; я ни о чемъ этомъ (какъ сказано выше) никогда не заботилась. Но направленіе — то, изъ-за чего я билась, чѣмъ жила двадцать лѣтъ… коротко выразить, однимъ словомъ: В. Крестовскій — подлецъ и предатель!

«Вы этихъ словъ не пугайтесь, а признайте ихъ, — такъ какъ они — résumé статьи, и потолкуемъ.

«Какъ это доказывается, какъ извращены факты, какъ мнѣ, автору, навязаны понятія моихъ лицъ, какъ непоняты ни иронія, ни негодованіе, ни затаенная горечь (все, что критикъ понимаетъ или обязанъ понимать съ полуслова), какъ забыто время, когда это писалось, какое незнаніе общества, съ котораго это писано, — все это въ сторону. Скажите мнѣ, зачѣмъ это сдѣлано?

«Зачѣмъ — роковое слово. На него, знаю, всегда и во всемъ отвѣчать мудрено.

«Зачѣмъ это сдѣлалъ глава и авторитетъ молодаго поколѣнія? Зачѣмъ ему было нужно оттолкнуть и опозорить того, кто всегда былъ за нихъ? Онъ знаетъ, что меня не читаютъ, а его — всегда прочтутъ, что, прочтя его, отъ меня отвернется даже желающій изъ любопытства узнать меня, и что я, слѣдовательно, пропала.

«Этой цѣли я не понимаю. Еслибъ я несомнѣнно не вѣровала въ свою честность, я бы стала, повѣсивъ голову, ощупываться: не въ самомъ ли дѣлѣ какъ-нибудь, по невѣдѣнію, я то, чѣмъ меня выставили? Но нѣтъ: у меня нѣтъ и поползновенія предлагать себѣ эти вопросы. Я не могла сказать того, чего не чувствовала, я не могла проповѣдывать то, что презирала, бить по тому, что любила. Я могла выразить свои сочувствія блѣдно, вяло, слабо; согласна. Но это дѣло таланта, а не направленія. Или талантъ ужь такъ никуда не годенъ, что, воображая, будто дѣлаетъ одно, дѣлалъ другое? языкъ, или перо, вертясь направо, попадали налѣво? Это было бы чудо, неслыханное во всей исторіи литературы, сколько я ее знаю! Но и Ш—въ, къ несчастью, не отказываетъ въ талантѣ и грѣха по неразумѣнію не допускаетъ.

«Изъ такого своего собственнаго самосознанія вышло, что я не огорчена ни мало, зная себя и вѣря въ себя. Я даже не разсержена, находя, что сердиться — мелко; но я обезпокоена, увидя врага тамъ, гдѣ его не ждала. Знаю, что вы на это мнѣ скажете: вы — молодое поколѣніе, и вы меня любите. То же сказали мнѣ здѣсь многіе изъ молодаго поколѣнія. Но… друзья, вы меня знаете лично, а это очень важно!»

Это письмо прибавляетъ не мало симпатичныхъ чертъ къ литературному портрету Крестовскаго-псевдонима; для насъ дороги и та горячность, съ которою она защищаетъ свою литературную честность, и то уваженіе, съ которымъ она, несмотря на личную обиду, относится къ столь жестоко оскорбившему ее критику. Впослѣдствіи авторъ статьи въ Дѣлѣ измѣнилъ свое мнѣніе о литературной дѣятельности Крестовскаго-псевдонима; но Заіончковская даже и въ послѣдніе годы жизни, не разъ съ величайшею болью въ сердцѣ, вспоминала объ этой статьѣ. Очень тяжело было ей прочесть и статью А. М. Скабичевскаго Волны русскаго прогресса. Правда, критикъ вполнѣ признаетъ талантъ Крестовскаго псевдонима, но, въ то же время, онъ весьма мало удовлетворенъ литературною дѣятельностью этой писательницы. «Перечитывая произведенія Хвощинской 50-хъ годовъ, — говоритъ онъ, — вы постоянно чувствуете невыразимую жалость, видя предъ собою могучій, свѣжій, оригинальный и весьма симпатичный талантъ и чувствуя, какъ онъ не можетъ, такъ сказать, расправить крылья, сжатый, съ. одной стороны, узкостью круга наблюденій, а съ другой — узкостью самаго міросозерцанія писателя». Критикъ долженъ, однако, признать, что «какъ ни тѣсна сфера наблюдательности Хвощинской, авторъ глубоко изучилъ жизнь своего уголка, во всей его ужасающей пустотѣ лжи и крайняго растлѣнія», что она «не смягчаетъ, не идеализируетъ всей этой печальной дѣйствительности, а изображаетъ ее во всей ея безобразной наготѣ, не жалѣя красокъ, не жалѣя анализа крайне утонченнаго, подчасъ даже, если можно такъ выразиться, поистинѣ микроскопическаго». Но «величайшій недостатокъ» романовъ Хвощинской, по мнѣнію критика, «состоитъ въ томъ, что, не въ силахъ будучи остановиться на одномъ отрицаніи, она спѣшитъ успокоить читателей, выводя рядъ свѣтлыхъ явленій, положительныхъ, идеальныхъ типовъ, но эти типы являются совершенно въ духѣ смиренномудрія пятидесятыхъ годовъ». Подъ «всевозможными добродѣтелями», говоритъ критикъ, которыми Хвощинская надѣляетъ своихъ героевъ, «вопреки желанію самого автора, такъ и проглядываютъ или филистерство, или узкая ограниченность мѣщанской посредственности, или же невообразимая тряпичность». Можно соглашаться или не соглашаться съ критикомъ въ оцѣнкѣ какъ болѣе раннихъ произведеній нашего автора, такъ и романа Большая Медвѣдица, напечатаннаго въ Вѣстникѣ Европы въ 1870—71 гг., но, разумѣется, нельзя отказать ему въ правѣ высказать печатно свое искреннее мнѣніе о ея литературной дѣятельности; нельзя только не пожалѣть, что, порицая сочувственное отношеніе автора къ старику Багрянскому въ Большой Медвѣдицѣ (хотя, нужно замѣтить, Хвощинская и не скрываетъ измѣненія его характера къ худшему съ пріѣздомъ сына), высказывая предположеніе, не таковъ ли былъ Багрянскій и до своего превращенія, критикъ говоритъ: «Описанный какою-то надутою риторикой, полубиблейскимъ слогомъ, поставленный въ какія-то заоблачныя выси, припахивающій запаховъ постнаго маслица — этотъ процессъ превращенія живо напоминаетъ вамъ Гоголя въ его послѣдніе годы (!), и вамъ невольно думается, что послѣ Большой Медвѣдицы не издастъ ли Хвощинская переписку съ друзьями въ такомъ же духѣ и тонѣ» (?!). Какихъ заподозриваній вовсе не заслужила писательница, никогда не работавшая въ интересахъ обскурантизма и мракобѣсія. Статья А. М. Скабичевскаго должна была тѣмъ болѣе огорчить Н. Д., что она появилась на страницахъ нашего лучшаго журнала, въ которомъ и до, и послѣ того Хвощинская помѣщала свои произведенія чаще, чѣмъ гдѣ-либо.