Мимолетное. 1914 год (Розанов) — ДО

Мимолетное. 1914 год.

3.I.1914

Формализм в государстве…

Ну, а попробуйте без формы, сняв сюртук…

Вы сняли сюртук, ваш vis-a-vis снимает и сорочку…

«Доколе, о Господи», и «quousque tandem, о Catilina!..»

~

Между тем чиновник, когда его «ревизуют», когда его осматривают и свидетельствуют, как проститутку, негодует больше всего на «форму» и зачем ревизор говорит не «по душам». Но ведь ревизор не знает его, не имеет никакого личного к нему отношения и даже не спрашивает его добродетели, а смотрит «государеву» или «государственную работу». Между тем на ревизиях и вообще пока я служил, меня более всего мучила «форма».

«В отечестве и — форма!» «Какое же Россия мне отечество, когда со мной говорят по форме».

И я негодовал и плакал (в душе). И только в 58 лет понял. — Без формы нельзя.

~

Да и потом я бы ему (ревизору) плакал в душе, но другой снял бы сверх рубашки и панталоны. Третий попросил бы извинить «взяточки», потому что «детишки»… «Quousque tandem…»

~

Между тем не я один негодую на форму: но главная часть расхождения литературы с государством и, наконец, «ненавидения Отечества» русскими относится к этой причине, что поэты и художники, беллетристы и публицисты везде встречают «форму».

~

Чиновник мог бы ответить: «Господа, ведь и вы пишете сочинения пером определенного вида и даже придаете сочинениям определенную форму: предисловие, содержание в главах, заключение. Без формы нельзя».

Без формы мир не стоит.

(за «Призраком Большой Оперы»)

~

Появление Гоголя было большим несчастием для Руси, чем все монгольское иго. Богомолец, он разорил русскую церковь; «патриот», он погнал русских солдат.

И так мало выходил из дому. Все зябнул (воспоминания Аксакова). Поистине, это «пиемия» — заражение крови трупным ядом. В Гоголе было что-то от трупа. «Все мне холодно».

(на Габорио — обложка)

3.I.1914

Гоголь отвинтил какой-то винт внутри русского корабля, после чего корабль стал весь разваливаться. Он «открыл кингстоны», после чего началось неудержимое, медленное, год от году потопление России. После Гоголя Крымская война уже не могла быть выиграна. Вторая Турецкая (77 г.) была в сущности позорна. В Манджурии мы только отступали. «Этого Расплюева разве можно не бить?»

3.I.1914

Друг мой Розанов: кабаки проходят, п. ч. время прошло или Бог не захотел:

Что же ты все стараешься, и ночи не спишь, и все «ухитряешься». Это дело Божией хитрости, а не твоей.

(входя в банк)

3.I.1914

Не вещи от меня отходят, а я от вещей отхожу.

Я и не заметил.

Вещи такие же, живые, нужные.

Но уже не нужны мне, которому вообще скоро ничто не станет нужно…

Ни жена…

Ни дети…

Кроме «аршина в ширину» и «сажени в длину». Последняя постель больного ужасна…

(за чтением «Призрака Большой Оперы »)

3.I.1914

Справа с формою, которая кажется бездушием и в качестве такового мучительна, м. б., должна заключаться в строгом и явном для слушателя (подчиненного) разграничении лица и работы; дабы ему ясно было, что лицо в нем нисколько не задевают, а смотрят его работу, успешность ее, нужность ее, — и смотрят от имени и в сущности от «суммы нужд государства». — «Вы работник, я работник: и, смотря вас и дело ваше, также только работаю свою работу государству». «Я не шпион».

На всех ревизоров, между прочим и в учебном ведомстве, у нас смотрят как на шпионов и в качестве таковых презирают их.

Еще в умерение ядовитости формы.

Есть или может быть что-то среднее между душевностью и формою. Это дело такта, неуловимого в параграфы.

Высшее начальство может сказать и ревизору:

— Вы не умеете ревизовать. Вы оскорбляете ледяною формою подчиненных и разгоните в государстве лучших его тружеников. Ваши ревизии не полезны делу и отечеству, а вредны им.

4.I.1914

Солнце нашего западничества…

И нужно погасить это солнце, чтобы взошло другое солнце.

Солнце Востока.

(о Герцене; проезжая Семеновский плац)

~

…может быть, западное солнце и не хуже восточного. Эти Рожер Бэкон, Паскаль, Гёте стоят Песни о Суламифи. Но «наше западничество», имеющее солнцем Герцена и Белинского, вообще не представляет ничего особенного…

(на вокзале)

~

Не сообразили, что не может свобода ходить в туго застегнутых щиблетах, ни в накрахмаленных воротничках.

Свобода в лаптях. Вечные лапти.

Вечная деревня, немного распущенности и быт.

(на вокзале)

4.I.1914

Не слушайте, люди, чужих сказок.

Любите свою сказку.

Сказку своей жизни.

Жизнь каждого есть сказка, только один раз рассказанная в мире.

~

Если даже она тускла, коротка, несчастна: она все же лучше Песен Ангелов. Ибо всякое «я» есть ангел, и песня его единственна.

(в вагоне)

4.I.1914

Почему я думаю, что каждое мое слово есть истина?

Оно есть истина в отношении моей души, его сказавшей; и тех мотивов, побуждений и часто определенных доказательств, какие не записаны, но были.

Я никогда не говорил неправды. Все мои «да» и «нет» равно истинны.

(в вагоне)

~

Вытащил мамочку из могилы. И опять молод.

(На концерте Андреева, антракт)

4.I.1914

Еще мало серебра в волосах. А как седа и устала душа.

(Садясь на место в концерте Андреева)

4.I.1914

…Волшебный Чайковский.

…И тягуч и могуч.

…Чайковский — змейка, которая кусает сердце.

~

И не хочется ее оторвать.

(opus 5, на концерте Андреева)

8.I.1914

…Свежая впечатлительность (про меня).

— Еще бы, если я всегда сплю. Продерешь глаза, и весь мир кажется «новым».

(характер моих сочинений)

9.I.1914

…позитивисты рассуждают, как дети. Которые, видя стену, говорят: «Это стена», и, видя суп, — что «это суп», и, видя игрушки, — «игрушки», и, видя звезды, — называют их «светлыми точками на небе». Все это истинно, но недостаточно.

Позитивисты те же дети. С седыми бородами.

И чтобы они стали иначе рассуждать, нужно, чтобы они выросли. Но как это трудно. Ведь большинство рождаются детьми и умирают детьми.

«Детская смертность так велика».

В смертности детей и вопрос…

Нужно, чтобы они выросли. Тогда они узнают, что «светлые точки» суть часть астрономии и детские игрушки — часть истории культуры, а стена есть часть дома и относится к области «архитектуры».

Можно ли дитяте внушить мысль архитектуры, астрономии и культуры? Напрасный труд. Детство мира непобедимо. И не было бы нужды с ним спорить, если бы оно не было так грубо и иногда жестоко.

Ведь это дети принимают «бонну» за мать, учителя за «бога» и думают, что город стоит для «детского сада», куда их «водят гулять».

9.I.1914

Какой-нибудь профессор, прочитавший и выучивший 5—6, 50—60 немецких книг и сам не выдумавший даже зубочистки, — не говоря о выдумке паровоза, — приступает к

ИЗЪЯСНЕНИЮ РОССИИ.

…На губах ирония: это слушатели должны понимать, как он умнее России, и, бедные, верят этому; так как они не только зубочистки не выдумали, но и 5—6 немецких книг еще не прочитали. Умнее и интереснее России. Так, потеревшись четыре года друг около друга, из «одного интересного профессора» получается 60 его «интересных слушателей». Все они, теперь 61, «служат» и работают в России: т. е. «служба» естественно переходит в иронию над «службою», а «работа» состоит в «интересных разговорах о нас». Они подают приказания «вниз», служебной челяди, которая, уже не рассуждая, бегает, торопится и исполняет…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

— Слу-ш-ш-ай!! …кричит городовой с одного перекрестка улицы на другой.

— Слышно! — подает ему голос другой городовой.

Господа едут в театры, «тоже и профессор».

Городовые отдают им «честь».

А ведь следовало бы господам отдавать «честь» городовым:

— Спасибо, батюшка! Для нас постарался. Вот и фонари горят. И никто нас на улице не зарежет.

Это пусть и «зубочистка», но которой профессор государственного права не выдумал.

9.I.1914

Все государство есть труд; все государство есть необозримый труд, для коего самую «фабрику» и «машины» заготовляли 1000 лет и миллионы голов. И профессорам давно следовало приказать:

— Шапки долой!!..

— Шапки долой, негодяи!!!

— Шапки долой, мальчишки!

Надо подсматривать, как они выходят на кафедру первый раз: и который, взойдя на кафедру, не перекрестился и не начал лекцию так:

— Милостивые государи и государыни. Я малый и только оттого, что вы все еще меньше меня и мы все тут сидим глупые, то я все-таки, как не такой большой дурак, как вы, и пытался хоть по немецким книгам узнать, как в Германии устроены полицейские участки, — а притом же и сам служил приставом два года в Калуге, — осмелюсь предложить вашему вниманию:

Исторический обзор деятельности за одну неделю полицейского участка.

Причем буду ссылаться как на собственный опыт, так и на немецкие книжки.

Начальство, заметив, что он так начинает, зарегистрировало бы его в «штат профессоров N-ского университета». Прочих же, иначе начавших, — вон:

— «Вы не способны к прохождению ученой службы, ибо заняты собою, а не наукой».

24.I.1914

Трудовое царство…

Это, конечно, прежде всего. С николаевским «быть по сему» можно бы очень распорядиться носить на себе и даже иметь мебелью только «кустарное» и «свое», через что деревня и село распухли бы в объеме.

(дремлю в вагоне)

24.I.1914

Мое дело любить государя и повиноваться ему. А не судить о нем.

Ибо если я его сужу, то я царь. Но я не царь.

Суть царя, что его судит только Бог, а мы можем рассуждать только о способах исполнить его волю. Или заниматься своим privatische Reich.

(дремлю в вагоне)

26.I.1914

«Общественность» — это где люди притворяются, что они «имеют одну программу». Когда они одной программы не имеют и иметь не могут, потому что это неестественно.

Если нет двух тожественных людей, как могут быть два тожественные желания в разных людях.

Посему-то «общественность» есть еще, где каждый в чем-то угнетен, придавлен соседом или соседями, а кто расширился и поднялся около него. Удачный, горластый, ловкий — расширился, скромный и сидит «скромнее».

Итак: ложь, притеснение и хвастовство — вот три змеи, обвившие всякую «общественность».

Ненавижу. Боюсь. Презираю.

27.I.1914

…Книгоиздательство «Прометей».

!!!!!!!!!!!!

— Какой же «огонь», друг мой, ты приносишь на землю. Ты собираешь милостыню на земле, четвертаками, полтинниками, то за раздетую женщину, то за приглашение «на бой», в котором, сам знаешь, ты не обожжешь руки.

(идя по Невскому)

30.I.1914

О, мое страшное детство…

О, мое печальное детство…

Почему я люблю тебя так и ты вечно стоишь передо мной? «Больное-то дитя» и любишь…

~

Эти парники. Поливка. Вечно мокрые (облитые) штаны. И «гора Юра» зимой (бродили в сугробах). Но всего тяжелее — носка навоза. Колени надгибались, и руки как оторваны (тяжесть, вес).

Но хуже всего была география проклятая и учение молитв.

«Окропиши мя иссопом» (50-й псалом) и «мыс Таймыр, Матапан», еще что-то, «Ютландия» и «Флорида»…

И я один, один… Заперт на ключ (чтобы учился).

А я никогда не хотел быть «один». То ли «зальемся в соседний огород» с мальчишками.

30.I.1914 (приблизительно)

П. Б. Струве «категорически выразил», что 1) исключать меня не следует (из Религиозно-филос. об-ва), 2) потому что я «нравственно и всячески невменяемая личность». Казалось бы, «поэтому-то и надо исключить». Но я тоже когда-то категорически высказал, что освободитель России Струве никогда не был знаком с даром остроумия; и потому-то не заметил и в сем случае, что начало его письма в редакцию противоречит концу.

~

«Исключили?» …Да. Исключение имеет смысл, когда исключившие выше исключенного. А то ведь выйдет, что «бедные исключили богатого», и солдаты — офицера, и «гуляки» — атамана разбойников.

~

Дары наши в руке Божией, и оценка деятельностей в оценке истории. Но знает каждый горение души своей, — много ли в ней «дров сожжено». И вот, по этому потреблению сгорающего матерьяла, от 1886 г., когда я издал «0 понимании» (737 страниц), до теперь — я думаю больше во мне сгорело лучины, угля, дров, кокса, всякой дряни, но и чистого золота, чем не только в ком-либо из исключивших, но и во всех их.

Что же было их «исключение»? И аттестация, что они «не сотрудничают со мною». Значит только, что я не сотрудничаю с ними. Баржа отплыла от берега. С баржи кажется — «берег двигается», с берега кажется — баржа двигается.

И все условно. Все и «идет», и «не идет», и оба «нужно» и «не нужно».

II.1914

ХИМА, ВАСЯ И НАДЯ

Хима была кошка, довольно худощавая и не представляла ничего особенного. Но очевидно — на взрослый взгляд. Потому что Вася и Надя привязались к ней совершенно неестественным образом.

Я зашел под дом: оказывается, под домом, под фундаментом его, было целое «помещение» с одной или двумя комнатами и «вообще» подразделениями этого подвала: тамюни устроили из чурбанов столик, втащили туда большие камни «вместо сидений», натаскали туда хлеба, яблоков и устроили себе «вторую усадьбу». Туда они скрывались по временам. Там, должно быть, жила и Хима.

В одно утро они прибегают все восторженные: «У Химы котята», «Хима окотилась». И сейчас же всю любовь к Химе перенесли и на детей ее.

Говорят (и читал я), что кошка привязывается к дому, а не к человеку. Это не всегда так и должно быть взаимно. Ничего не было прекраснее связанности Химы, Васи и Нади.

Весело идем мы, и «тут где-то бегут» Вася и Надя.

— Смотри, папа, — и Хима.

Действительно, прокрадываясь около кустов, незаметная, почти невидимая, идет и Хима, — боязливо взглядывая на своих братьев и сестер, Васю и Надю.

Но и они же платили ей: они были как-то поглощены своей Химой. И родители играли ничтожную роль возле Химы.

Нас это не обижало. «Все же дети около места», т. е. занимаются своей Химой и далеко не уйдут, не «попадут в опасность» (вечный страх родителей). Таким образом они берегли Химу (молоко), но и Хима их оберегала, сосредотачивая на себе.

Раз мамочка проснулась испуганно и закричала:

— Кошка…

Я еще занимался с лампой. Очевидно, не разобрав, что это — не дети, Хима вкралась в «спальную кровать» и грелась около одеяла и ног.

Мама всегда боялась кошек, с детства, почему-то думая, что она «загрызет».

— Ты не знаешь: она думает, что это мышь, когда дышит человек, и бросается на горло.

Я думаю, что это глупости. И кошек не боялся.

С этого времени мы осматривали спальню перед сном.

Раз был дождь, и я услышал, часу в 11-м ночи, слабое мяуканье под окном. Открыл окно:

Мяукает Хима (просится в комнату, к детям).

Дождь!!! Могла бы сидеть «под фундаментом», в сухе. Известно, как кошки не выносят мокрого.

— Мамочка, я впустил бы?

— Что ты! Разводить такую безобразную привычку. Она будет к нам бегать по ночам, и они потеряют сон (будут заниматься ею).

Я закрыл окно. Она так же продолжала сидеть и изредка мяукала.

Пошли снимать Васю и Надю (здесь на фотографии), и я «не представлял себе», чтобы их можно было снять без Химы, лучшего их украшения за лето, осмыслившего и опоэтизировавшего их жизнь.

И в фотографию (довольно далеко) нес на руках. Мама шла вся расстроенная.

— Ты постоянно придаешь мне трудности.

— Пожалуйста, не обращай на меня внимания, и тогда тебе не будет трудности.

Пришли в фотографию. Я спустил Химу на пол, и она убежала.

А хотел снять «детей с кошкой».

Вечная память Химе. Теперь она, конечно, умерла (лет 7 назад).

(В Кисловодске, дача Мар. Павл. Ярошенко)

3.II.1914

…вонюч и на все садится. Кроме того, мягок и испускает тихие вздохи. В высшей степени интимен. Сокровенен.

Да это часть, «по которой секут бурсака» («Тарас Бульба»). Неужели это не Содом и не жид?

…вот уж «сотворил по образу своему», как показал себя тому, кому «очень хотелось однажды увидеть». — «Ты увидишь только зад мой». «…лица нельзя увидеть». Да, может, его и не было вовсе.

(Посвящаю Грузенбергу и Слиозбергу)

…да! в высшей степени всем необходим!! Полная аналогия.

3.II.1914

Наше отечество — в прошлом.

Наш роман — в будущем.

И когда мы рвемся к роману — мы уходим от отечества.

А когда возвращаемся в отечество — становимся позитивны.

И тут — дисгармония. Что же человек мечтает о рае и о примирении «противоречий»?

«Противоречия» исчезнут, когда нас будут есть черви.

Вот несовершенства земли и земного. И человек относит красоту — «туда».

Куда?..

Только одно эхо звучит. Бедный. И вечно-то он слушает одно эхо.

(За вечерним чаем; когда я обидел Шуру. Она хотела в шашки играть, а я отказался)

3.II.1914

Иногда бывают пророческие сны.

Как они ужасны.

Как затревожится, забьется сердце.

~

И такая тоска потом.

У меня «пророческий сон» — это обличение совести. В каком-нибудь случае, в чем-нибудь конкретном и невообразимом вместе, но «вытекающем из всего».

(вспомнил ночью на извощике)

~

Предвечный сумрак одевает очи мои…

(Когда хочется умереть) (часто)

4.II.1914

Полный стол газетных вырезок (не читанных еще): это что откладывал на «потом» и «накопилось». И не хочется читать. А должен (comme il faut).

Какое однообразие. Серость. Никакого интереса самому читать «о себе», и, казалось бы, задирает.

«Что Розанов — сволочь», да что же я это буду читать. Ведь я мыслитель, и мне мысли хочется. «Мысль» убила бы меня. «Мысль» измучила бы меня. Катков и, верно, Михайловский сумели бы сказать такое, что «не забудется». Буренин так бы смастерил «презреньице», что тошно два дня было бы. Но «Розанов сволочь» — это нисколько не занимательно.

«Сволочь».

«Подлец».

«Хам».

«Лжец».

«Передонов».

Позвольте. Это слова. Почему я на них обижусь. Да ни чуточки. Разве мудрено сказать: «Наполеон был трус», а «Александр Македонский — Терсит». Приставляй слово к слову — выйдет речь, выйдет «газетная статья». И даже автор получит 3 рубля («среди газет») на обед. Что же мне-то до этого. Да я даже рад, что столько обедают по поводу «Розанов — сволочь». — Я очень добродетелен и готов своей спиной кормить газетных «обозревателей». Меня это ничуть не оскорбляет, п. ч. этого я ничуть не отношу к себе.

Но почему это? Почему нет движения мысли? Теперь ли, когда исключили из Рел.-ф. общества, или по поводу Бейлиса «трудились» мыслью Пранайтис, Неофит, Замысловский, Шмаков: но решительно все «защитники героя нашего времени» нисколько именно не трудились мыслью, не работали мозгами, не перечитывали Библию; никто не заглянул в Талмуд. Никаких ссылок, цитат. Никакого вообще спора. А просто «пригоршня чернил», переделанная в «буквы» и в «слова». Даже Мережковский вышел голеньким, объявив доклад: «О Ветхом и Новом Завете». Он ничего не сказал ни о Ветхом, ни о Новом, как бы и не читал их вовсе (Ветхий, м. б., и действительно не читал). Он просто сказал: «Господа. Вы, конечно, понимаете, что я избрал эту тему в связи с делом… которое нас томит, которое нас оскорбляет… которое нас вонзает… которое нас пронзает…»

И «пошел», и «пошел». Точно дитя. А взрослый и с бородой. Мысли не было. Доклада не было. Потом завыл этот Керенский, до того дурак, что я такого не слыхивал, и в литературном обществе было неприлично слушать…

На что же тут сердиться?

Пахнет Фетом, пахнет сеном,

Пахнет скошенной травой,

Пахнет всякой чепухой.

Как скандировала Саша Васильева, где-то услыхав и не зная, что Фет был русский поэт.

5.II.1914

— Мал человек. Сделаем большого и назовем: ЦАРЬ.

— Нет. Сделаем из него блоху и назовем: демократ.

(спор адвоката с мистиком)

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

— Что же ты с блохой будешь делать? — спросил у адвоката мистик.

— А я на ней поеду, — ответил тот.

— …буду с ней любиться.

— …буду работать на ней.

— …а не понравится — убью.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Мужик стоял в стороне и слушал разговор. Прошло время. И сказал:

— А я стану работать на Царе: Он усю Россию свезет. Россию на блохах не свезешь.

(засыпая)

5.II.1914

— Дорогой мой, дорогой мой!

И, охватив со спины вас правою рукою, он держит теплую ладонь у вас «под мышкою», — и смотрит в глаза, и повторяет еще:

— Дорогой мой, дорогой мой!

И знаете вы, что нисколько ему не дороги и не нужны. Но дремлете в теплоте его теплых рук и чувствуете, что он несет вас в свое гетто для заклания, — души вашей, кошелька вашего, семьи вашей, вашего будущего.

И все в ваших ушах звучит убаюкивающее:

— Дорогой мой! Дорогой мой!

Так они уносят наше богатство, литературу, русское слово и русскую душу. Русских министров и русских студентов.

(за занятиями)

5.II.1914

Все сложилось по типу собачьей свадьбы…

Вот «штанд-пункт» Израиля.

Кто-то шепнул им при Горе:

— Не надо вам царств, законов, судов… Не надо истории, политической и всяческой. Живите просто свадьбой, во всяком месте свадьбой и во всякое время свадьбой. Вы получите «в свадьбе» гораздо более удовольствия, чем от всяческих политик, и наук, и искусств. Избави вас Боже полюбить искусство. Это «истукан» и «мертвечина», это как предаваться онанизму около живой женщины. Ничего не надо, — свадьба. Венчайтесь и венчайтесь, плодитесь и плодитесь, устраивайте шире, выше пуховики («пуховики распарывали» при погромах), и тут я с вами буду, в вашем сальце и мокротце, в вашем запахе и вони. У меня такой же большой нос, как и у вас; грузный, отвислый, а губа еще больше вашей и так же отвисла. У меня «губа не дура», и я люблю все сладкое, и вы уж побалуйте и нос мой, и губу. Любит старичок все это, ведь мне тысяча лет, четыре тысячи лет… И в собачьей свадьбе вы будете крепче и неразрывнее, чем во всяком государстве, и победите все царства и народы.

(за занятиями)

~

Что, Переферкович, знал ли ваш Маймонид сию тайну? Или Грец в своей «Истории Израиля»? Или Ренан в «Экспедиции для изучения финикийских письмен».

Все они обо многом написали, а не догадались об одном: что за рублик покупается девочка. Можно купить на день, можно купить на всю жизнь. И не спорю, что покупается на всю жизнь (семья), но принцип-то в том, что «хоть на один день» и что семья ваша — растянутое на всю жизнь ночное приключение. «Разговорами вы не занимаетесь, а были бы пуховики и дело». Ведь и в основных ваших книгах разговоры очень кратки, разговоров почти нет. Перечитайте и подумайте об этом. Итак, самая сакральная, самая священная, самая патриархальная и узаконенная форма брака — «рублем» («сиклем», «монетою») с формулою, которую произносит «жених» или попросту мужчина: «Я освящаю тебя (девушку, невесту) этою монетою (в сущности приобретаю, покупаю) по закону Моисееву». И как девушка взяла монету, — она становится его женою, «брачною» ему, неотъемлемою ни через какой развод, хотя бы потребовал сам Маймонид, и все синагоги, и раввины, и сами ее родители. «Купил девочку на улице за рубль и использую свой рубль». — «Что же мне родители ее? и синагоги? и раввины? Я молодой человек, и мне хочется». Как он сказал «молодой человек» — весь Израиль точно заворожен, и море отступает, и «Чермное море» покатилось вспять. Сам Моисей побледнел, говорит: «Не могу развести. Ему хочется». Молодой человек (под балдахином, обряд) берет стакан с вином, вино выпивает, а стакан разбивает, падая на землю, вдребезги, и произносит угрожающе: «Так я поступлю с каждым, кто будет мешать моему обладанию девушкой». Это хулиган на улице говорит, захватив девчонку: но все синагоги бледнеют и шепчут: «Он — прав, ведь он купил ее, кто же ему теперь помешает?» Родители со слезами спрашивают: «Да надолго ли хоть купил-то?» Рабби Шамай, ухмыляясь, «толкует»: он может отпустить ее («прогнать», дать разводную записку в руку, хотя бы под видом письма к другу, сказав: «отнеси») хоть назавтра утром, не делая для себя другого оправдания и мотива, как сказав: «От нее дурной запах». Я же говорю, что у Израиля все основано на носах, и поистине «носами» управляется их история, чего Маймонид не знал, а Моисей «при Горе» только прошептал, «братцу со угоднички». Но в общем чем же это не проституция?

— Священная проституция. «Ведь и с проституткой можно жить всю жизнь», и корень учения израильского о браке лежит в том, что в этом учении «законная жена» рассматривается и толкуется и к ней все относится как к купленной «за рубль» («сикль», «монету») проститутке.

Отсюда и формула «разводного письма»; оно состоит в одной строке: «Ты теперь свободная для улицы». Подразумевательно: «Я с улицы тебя взял, на улицу и выталкиваю». — Почему? — Дурно пахнешь, не по моему носу.

Теперь, если таково «патриархальное, древнее» устроение семьи, т. е. за рубль «и на ноченьку», то не вправе ли мы даже формально говорить и думать: «Да это собачья свадьба». «Нюхаются», и «дело решается запахами». И так — «во всем народе». Не у сапожников одних. Так было с дщерями первосвященников и священников, великих торговцев, домоводов, у Ротшильда, как и у сапожников. «Молодой человек куражится» — и моря отступают, а Израиль бледнеет в страхе.

Вся суть в молодом человеке:

— Я гуляю, я и бью…

«В собачьей свадьбе» молодой человек всех побеждает. Нахально он приходит назавтра в синагогу. Рядом с ним стоит старец, похоронивший вчера жену. В синагоге особый почет: дать первому читать свиток (тору) перед занавесом. И вдруг раввин подает тору (или приглашает читать) не старцу, не миллионеру, а — этому нахалу «17 лет», который «фертом» и подскакивает вперед, а старец уже пойдет за ним, «во-вторых». Как же не «отступает море» перед нахалом. Да в чем дело? «Нахал» водит носом в воздухе и говорит: «Мне нравится запах Хайки». Так-таки, не стесняясь присутствием ни родителей, ни раввина.

Еще:

А сколько можно иметь проституток у себя на дому? Римляне, «в натуральности своей», вывели взгляд: одну. «Одна» хозяйка в дому,

— естественна. Одна — мать-родительница детей, одна — и не требуется ведь существом дела для потребности мужа и мужчины больше, ибо всякий имеет дело с одной.

Но это Рим, и мы, и Европа. А «израиль» возлюблен: ему было шепнуто «при Горе»: — Играй веселей свадьбу. Пой песни. Зови музыкантов. Сколько? сколько?.. — Ха! ха! ха! Сколько? Он спрашивает, израильтяне, «сколько»? Мы сейчас погоним тебя палками, дубьем, ибо ты замухрышка и неспособен, если спрашиваешь «сколько». Значит, ты… не «хулиган», и цена тебе — ломаный грош.

На горе-то калина,

На горе-то малина.

— Сколько, дру-жок, хо-че-шь!!

И Шамай:

— Ско-ль-ко хо-че-шь…

И Гилель:

— Сколько хочешь…

И Гамалиил:

— Сколько хочешь… Тут «все школы согласны». Тут «разногласий нет»: дело ясно, что «проституток может иметь сколько хочет», лишь бы «управиться». В натуральности своей Александровска Коломна.

Ах дербень, дербень Калуга,

Дербень родина моя.

Так «заварено было крепко пивушко» для израиля.

Он действительно нашел тут «столько удовольствия», сколько не нашел их Александр Македонский в Персии и А. Октавиан в Риме. И «не унывает» Израиль, — среди женок, пригретый, весело и ходко, «масляно» торгует… И все у него «молятся», «на ходу». И только ужасно от него «разит», так что все зажимают нос.

— Ну и носы у вас. Как не задохнетесь.

А что же у нас, нос… и еще губа…

«С нами крестная сила», — шепчут народы.

— Нечистая Сила пришла…

Дьяволы. Ведьмы. С Лысой горы.

— И сто-зе и отчего-зе, у нас только губа…

(на извощике, и дописал, придя домой)

5.II.1914

…И конечно, пока вы будете довольствоваться фразами, вы можете читать «в похвалу себе» Гретца и Маймонида, но когда вы захотите «углубиться в суть», вам придется «взяться за Розанова». И вы будете читать меня с тоскою и унижением, царапая кожу грязными ногтями. "Что делать, он закрыл розу научения своего и своих открытий в такие длинные шипы. Их едва достанешь: «но достать — нужно».

…И я поведу вас через вонь и кровь, «прекрасных Эндимионов», — я ткну вас в Содом как в вашу родину, ибо в Бытии XIII сказано: и избрал себе Лот (когда разделился с Авраамом, дабы не путались стада племянника и дяди) долину Иордана, где стояли города Содом и Гоморра…

Я покажу вам, что это не «аллегория» и не «случайность», потому что вы, конечно, хорошо помните, как «ваш батюшка» показался вашему наставнику именно содомским способом, modo sodomico…

И вы заплачете и будете царапать лицо свое ногтями, и я тоже обращу ваше внимание на эти ногти и скажу, до чего они всегда были черны и грязны… и что это тоже не случай, а говорит о всем вашем поведении…

И приведу вам страницу из Библии («Вавилонский талмуд», четвертая страница с конца трактата Берахот («Молитвословия»), где увидите, какие возмутительные содомляне были отцы ваши всегда, и какими пакостями они занимались, и какие пакости они обсуждали…

И вот это моя месть вам за киевского мальчика, что вы будете читать «своего величайшего учителя», стеная от умиления и от грязи, которую он запихал вам в рот.

И этой грязи вы не прочихаете, иудеи:

И узнаете, что умеет колоться и христианский шип.

5.II.1914

— Так и топорщится. Так и топорщится.

— Кто?

— Человек. То духи. То спириты. Витализм. Всякая чепуха. Сладу нет науке.

Это — Тимирязев.

— Так и топорщится. Так и топорщится.

Я:

— Кто?

— Мир.

Он:

— Ну что вы. Мир — cadayer. Типа ученика иезуитской школы. Лежит на столе в прозекторской комнате, и мы его анатомируем. Весомое, протяженное. Тяжесть и сочетания. Кубики с надписями: «кислород», «водород», «азот». Вот я их помешаю стеклянной палочкой в реторте и заранее знаю, что выйдет. Скучища смертельная, и не будь я ограниченный человек, без воображения и интимности, — никогда бы и не занимался. Не мир, а гадость, и я еще делаю честь…