Письма к П. А. Флоренскому

ПИСЬМА В. В. РОЗАНОВА к П. А. ФЛОРЕНСКОМУ

1

<20 сентября 1903 г., СПб>

Очень трудно Вам отвечать, дорогой П. А.! Все так лично в Вашем письме; в «утешение» могу сказать только, что получаю и письма столь резкие и презрительные, как редко «смертному» удается. — Теперь серьезно: и я иногда чувствую, что «недаром послал меня Бог». Лет 5 назад стою в часовенке, пустой, вне-службы: гулял с своим ребенком и зашел. Он молился или шалил, — и мелькнула мне до сих пор запомнившаяся мысль: «Верно, не было никогда еще человека до такой степени чувствующего себя иностранцем везде и со всеми и всегда, где и куда бы он ни попал, как я. Только обрывки звуков кругом слышишь, слов, событий: и с ними сплетаются, занимая [] поля души, какие-то свои звуки, картины, и проч.». Я тогда же, когда мелькнуло это определение, сравнение, картина, почувствовал: до чего это точно и выражает главное во мне. Ну, вот я и устал: так много печатаю, что давно отказался от частных писем. Но не скрою, что письмо Ваше мне было отрадно получить, и я попросту и без ломаний жму Вашу руку и целую Вас.

В. Розанов

Удивительны стихи Тютчева, Вами приведенные: да у нас философия была и есть ранее и помимо философов ex cathedra.

2

<12 ноября 1908 г., СПб.>

Благодарю Вас, милый Флоренский, за труды Ваши. Не увлекайтесь длиннобородыми, постники: не добры они, и к добру не приведут. Они эстеты — содомиты — и Бог с ними. Царский путь — размножение. Жму руку. Богослову проф. гебраисту — поклон.

3

<20 ноября 1908 г., СПб.>

Дорогой Флоренский! Читаю Вашу книгу. Очень нравится по упорству Вашему, по старанию: тут что-то армянское. Русская рассыпчатость такой «долбни» (в хорошем смысле) не выдержит. У нас и капиталы рассыпаются, и диссертации не кончаются. Но Вы свою кончите.

И вот мне захотелось попросить такого трудолюбивого, так одушевленного истиною человека: разрешите же Вы мою тоску многих лет, мое VT, будьте мне Kantor’ом: как существуют в христианстве и оставляют христиан, и именно величайших из них, настоящих, детоубийства, в комплексе сопутствующих обстоятельств, словом, по-научному, а не «с кондачка» («злоупотребление», «нерадение», «временная слепота» и проч.: всего этого я не приму). Если Вы мне это разъясните, как Кантор, √2, то я признаю Христа Сыном Божиим. Без этого для меня все, не только Аф. Великий, но и Ап. Павел и Сам — просто содомиты (√2 пола) и больше ничего: и я ко всему христианству, ко всей церкви просто не имею даже любопытства. «Черт с ними и с ним» — вот и все. И тут Вы меня добренькими старичками не надуете: «тот подал хлебца», «этот изрек словцо». Да черт с ними со «словцами» и с «хлебцами», если трансцендентно от всех именно Серафимов и Амвросиев детей новорожденных в чанах топили и на собственной пуповине матери удавливали. И неужели Вы, поняв Kantor’a, не понимаете, что это в связи с содомско — бессеменным зачатием, и с Голгофой, и с Вашим Гефсиманским садом, который мне представляется не лучше леса Бабы-Яги.

Ну их всех к черту.

И всё к черту.

Плюю на всю эту их гадость, и «сады» и «кресты», и «воскресение вдовы Наинской»: на весь этот фальшивый банк, забравший наши денежки (= наши сердца, нашу совесть) и пустивший их по ветру (= охлаждение мира, порочность мира).

«Троичность»… О, Боже: да ведь есть Deus-Solo: Pater omnium cujusque. Но пришел Он и потребовалось «Дву-Троние», как Петру и Иоанну при Софье. И началась казуистика Афанасия и Credo quia absurdum Тертулиана, над которым Вы так умиленно стараетесь. Боже, до чего все это глупо и просто: пришел Некто и сказал: «Я тоже Бог»… Ужаснулись (распятие), пошатнулись (ап. Павел), укрепились (Афанасий): и успокоились на песенке. Когда правдив и логичен, конечно, только первоначальный испуг.

Арий не договорил дела: не «opoiouaios», а «Ангел, который был ближе всех к Богу, и захотел стать Богом», что при Еве не удалось, а при простодушных «пастухах и плотниках» удалось. Вот разгадка всего, и полная, дальше которой нечего разгадывать. Но с этой точки зрения Вы видите, какая белиберда есть все Ваши старания и, извините, — Ваша книга.

Не понимаю: не считаете же Вы меня идиотом; а если не считаете — должны мне ответить; в полете Вашей фантазии или мысли должны как через убитого (= побежденного) переступить через Розанова. Сделайте это в письме или печатно, буду ужасно благодарен.

Ваш В. Розанов.

4

<30 декабря 1908 г., СПб.>

Спасибо Вам, дорогой и милый Флоренский, за письмо: я уже думал, что Вы не хотите отвечать, и как-то скорбел в душе. «И этот прошел мимо», «не взглянув» (в дыру моих сомнений). Но Вы ответили, и так внимательно, подробно, свободно и широко.

О содомии Вы угадали: конечно, я не боюсь ее, и выставил: христианство = содомия для популярного возражения, в очах толпы. Мне Властов («Летопись народов») сказал, — на мою любопытствующую обмолвку: «Но Содом… это я не знаю, это Сам Бог не может простить». Но вот: в тожестве содомизма и христианства я внутренно убежден (не педерастии, а настоящей содомии, которая бывает и духовная, без физики). И именно нынешний год это убеждение у меня окончательно созрело. «Как брату моему» я Вам скажу, что из любопытства я испытал содомию (этот год), но увидел, что «не имею вкуса», для меня — ничего не представляет, но побочно заметил, до чего она предустановлена в природе, как 4:2 = 2. «Все очень соответствует».

Читаю дальше, с 5 стр-цы.

Дело в том, что самая идея (и факт) бессемейного зачатия, этот «А» Евангелия — что иное может представлять, под каким углом может рассматриваться, как не 1) содомии или 2) онанизма? Ничего третьего мыслить нельзя, как около-содомические восторги, где или участвует себе подобный «друг» (у женщины — «сестра и подруга»), или и вовсе никого нет, а «святой» смотрит в лес и небо и в конце концов у него сходит плоть, или у восторженной девушки «сходит» же, или во всяком случае волнуется, сияет пол «на весь свет». Возведите все это, но именно это, в перл слова, придайте умиление этому, придайте несказанное — и Вы получите изумительную главу о «бессемейном зачатии». Этот год мне пришлось «поговорить около этих тем» с людьми, которых я годы знал, — и которые все суть духовные содомиты (целая семья Гиппиус): удивительно духовны, спокойны, «ярости к плоти» нет, это — совершенные спиритуалисты, совершенные монахини, врожденные (Мережковская-Гиппиус — осуетилась литературой и не в счет). Поразительны 2 сестры, скульптор и художница: первая мне сказала, на слова о замужестве другой: «Да, я была бы ужасно опечалена: это как если бы Таня с ума сошла, но не умом, а существом всем своим. Она не может выйти замуж и конечно никогда не выйдет» (по ней «сохнет» один молодец). Сказать, что эти 2 сестры «живут» между собою, утвердительно я не могу: но, по-видимому, это так. Никогда даже ни 1 сутки оне не расставались, и их нельзя представить раздельно. Глубоко нежны между собою: «Таточка», «Наточка». Ни одной никогда ссоры: а ведь это часто бывает. Обе — глубоко спокойны: никого не ищут, ни в ком не нуждаются. «Полная семья» вдвоем. Полное удовлетворение. Глядя на них, невозможно осудить их: никого не трогают, невинно прекрасны. Обе очень умны. Когда я погрозил пальцем одной и сказал (намекая на лесбиянство): «Смотрите: гони природу в дверь (т. е. что для них не существует замужества), она выскочит в окно» (содомия), она тихо и задумчиво ответила: «Для меня это и есть дверь, а выйти замуж — было бы выскочить в окно». Не правда ли, до чего глубоко, до чего выражает суть дела! Бакст (художник), член содомского кружка, издававшего «Мир искусства», — женился на Третьяковой. Пошли неясные слухи, что он неладно себя чувствует, болен и проч. Приезжают в СПб., и я пошел к нему: я не узнал этого цветущего юношу-деву, всегда веселого, жизнерадостного, цветущего, поэтичного (они все поэтичны): дрожащий, полусумасшедший, наполненный страхом, что он скоро умрет, ничего со времени женитьбы не нарисовавший (он живописец) — он был тень прежнего Бакста, «скорбный листок» над постелью больного. Вид его был ужасен: буквально — прежнего Бакста не было! И вот по совету какого-то утиного врача, сказавшего: «Если Вы в себе ничего не цените — оставайтесь с женою; но если Вы в себе сознавали какое-нибудь значение, если вообще Вы думаете, что погибнуть Баксту — это не то, что выплеснуть стакан воды за окно — Вы, спасая себя, должны разлучиться с женою». И он — разлучился (однако, родился у них ребенок): и сразу воскрес, опять «он», опять милый «Лев Самойлович». Тогда я стал думать: да что такое для содомита-девы совокупление с женщиною? Это-то, coitus cum femina, для него и есть (как для нас) акт педерастии, что-то глубочайше противоестественное, с чего «рвет», «тошнит» и «ум мутится» от гадливого чувства! Напротив, ласки с мужчиною для него — то же, что у нас ласки с женщиною, «сама натура». И я стал думать, что вообще пол и его жизнь движется по эллипсу:

где в местах загиба эллипса образована содомия.

До чего они чувствуют себя законными и натуральными, видно потому, что они настаивают на праве между собою браков.

В содомиты физического сближения не имеют, а образуются «дружбы», «соквартиродства», «сокелейничества» — прекрасны, тихие, мечтательные.

Обращая внимание на тихий (часовщики) характер евреев и на их милое обращение с мужчинами (заказчиками), и вообще приглядываясь к евреям, я стал думать, что это целая нация с  — в себе содомии, что это удивительно женоподобная нация: и «Ветхий Завет» («обрежься», т. е. обнажи головку члена: ибо по Талмуду, если после обрезания кожа оттягивается и закрывает головку, то «обрезание недействительно» и повторяется вновь; напротив, в редчайших случаях, когда младенец рождается с открытою головкою — то обрезание не производится; стало быть, «обрежься» буквально значит: «Навеки, навсегда залупи член — чтобы ни на секунду он не был не залупленным: Мне так нравится»), — обрезание есть «завет», «союз», «брак», вот этот у нас недозволенный, — между Израилем и Иеговою. А «дам тебе землю Ханаанскую» — это вено, даваемое мужем и женихом (Иегова) Израилю (невесте). Вчитайтесь в пророков: что такое «злоба» Иеговы на Израиля: да это старый («Ветхий деньми») муж ревнует молодую жену свою. Все пророчества, все громы против «неверности Израиля» — это громы Небесного — Старца — Платона против изменившего Ему Федра — Ганимеда — Агафона. И — только! Прислушайтесь к тону пророчеств: буквально это скрежет зубов мужа, который лежит под кроватью и слушает, как его «молодуха» совокупляется с любовником! Тут кроме «титек», «ляжек» и «лона», — «оскверняемого Ассуром и Египтом» (брак евреев с чужеродцами) — ничего нет. «Обиженная вдовица» — только «приложение». — — —

Ну, будет.

О детоубийстве.

Дорогой мой, Вы все-таки меня не убедили. Что до того, что римляне и в Спарте убивали детей. Ведь это были в своем роде «несознательные рабочие», не рефлективные, без «математики» в теме рождения. Римляне же были просто «старообрядцы», помешавшиеся на «двуперстии», т. е. на культе, жертвоприносительной обрядности, и дальше сего не проникавшие. О деторождении понимали только евреи и христиане, одни поставив здесь «4-» и другие « -». Так вот я приведу Вам на счет этого примеры: встречаю я отвратительную, большерослую, болезненную жидовку в «c.-д.»; о ней мне потом рассказывают ее друзья русские (мои родственницы): «отличная душа… редкая девушка… (смех)… мать ее все упрекает: тебе 29 лет, хоть бы ты от КОГО-НИБУДЬ забеременела». Дорогой мой: так ведь что все пошлости и ПОДЛОСТИ Кормчей, Заозерского — Громогласова и даже сладенькое: «Что Бог сочетал — человек да не разлучает» против этого голоса старухи-матери жидо-русской социал-демократке: «Ты ушла в пропаганду, ты — уже не еврейка, откололась от нас: но лоно мое болеет о том, что ты все еще не беременна: отдайся хоть кому-нибудь из этих собак-христиан, собак-революционеров, но лучше, конечно, какому-нибудь Ицке-революционеру, и утешь мою утробу — беременностью твоей утробы». Боже, до чего этот говор где-то в углу пропаганды, в сырой комнатушке Петербурга — до чего он значуще и священнее всех наших пошлых богословий.

Еще:

Швейцар мне рассказывает: «В. В., напишите в газетах, такой прискорбный случай вышел: пришла в Петербург на заработки моя племянница, сирота и темная безграмотность. Случился с нею грех; была на ту пору она у евреев: и хотя она совсем неумелая кухарка, но евреи ее держали, пока она не разрешалась. Родила. Крестили. Отправила в Воспитательный: но там спросили копию метрики. Она — к псаломщику (имярек): тот выносит копию, она взяла. „А рубль?“ — спросил он. „У меня нет рубля“. „Так подай назад“ — и хотел вырвать. Но она убежала. В. В., напишите в об этом в газетах: где же ей, несчастной, было взять рубль».

Так вот, дорогой мой, неужели же в освещении этих 2-х фактов станете Вы мне хныкать, как Дернов — Заозерский — Громогласов — Филевский, что «христианство благословляет брак», «у нас есть венчание», и проч., и проч., и проч. Будет: оставьте ослам ослиное и ответьте прямо и честно:

Мы, христиане, — ненавидим брак!

Мы — люди духовные!

Мы — люди идеи.

Идеальный мир — выше или по крайней мере не ниже плотского.

Идите к нам — в этот духовный мир, оставив эти пеленки и юбки и всякую нечисть.

Хорошо, я соглашаюсь, что Ваш «духовный мир» выше плотского. Но «оставьте мне мое маленькое»!! Пожалуйста — оставьте! Соглашаюсь, что я бездарен, комар: но предоставьте комару комариное царство: а если Вы его раздавили, то я уже из комара обращаюсь в Голиафа и получаю ПРАВО кричать:

«Вы — от Диявола, а не от Бога: и все ваше царство — Сатанинское».

Что я и делаю томах в 6-ти своих трудов; это — и ничего более.

Вы — богаты, я — беден, Вы — высоки, я — так себе. Ведь 1000 сапожников только и имеют утешения, что «жинку» да «Ванечку» в колыбели: ведь человечество — стадо (в хорошем смысле) и живет самым маленьким, травкой, мутной водицей в ручье. Куда ему до евангельских «пирожных»: и «некогда», и «не понимаю». Но в «жинке» всякий понимает: встал член-совокупился (не осуждайте за грубые слова) — наутро нежнее провел рукою по щеке ее — к вечеру жинка не очень трезвого его прибрала с улицы на кровать. Смеет ли же гордая — сатанинская церковь сказать: «Как это низко! Вот есть семинарии: там — занимательно! Учат философии и гомилетики. A vulva жены -пхе! пхе!».

Отношение церковное к семье — возмутительно: не понимаю, как можно еще его «комментировать» (Громогласов — «О Кормчей»). Это — говно, которое просто надо выбросить. Оно — двулично, притворно, злобно, высокомерно, и — «таинство». Тут единственно «таинственная» сторона — «подай рубль за метрику». Ослы-попы до того бездушны, что ни одному не пришло на ум, зная все по исповеди, поведать церкви («повеждь церкви»), что же именно такое, какие ужасы творятся в христианской безразводной семье! И ни один из этих мерзавцев не поднял голоса за развод! Вы обещаете мне fall’ы на том свете (зачем они мне? Я там хочу встретиться только с Варв. Дмитр., женой моей, но встретиться — обновленным и очищенным, понеже «скверен есмь») — но о духовенстве сплошь я уверен, что оно будет сидеть в соленой воде, будет жаждать — и не напьется.

Ни один из духовенства не войдет в Царство Небесное: они несут сословный, классовый, церковный грех, преступление своей церкви на себе — и не войдут и не увидят Бога.

Но я отвлекся.

Итак, жена и дети для человека — как трава для вола. «Единственное и без чего не может жить, не имеет утешения человечества». И вот в этом — то пункте поповство и церковь и наступило на горло: «Полно тебе с женами возиться: сказано — „не от крови и похоти“, а „от духа“ — надо родиться. Поступи в семинарию и учись, или поди к старцу — и повинуйся». Промен. Да позвольте: надо спросить человека, хочет ли он меняться. Что это за насильственный промен! Вы скажете: «Церковь венчает». А вдовые попы? А разведенные, которым запрещен брак? А студенты, гимназисты старших классов, а 18-летние гимназистки, а солдаты и офицеры? Как Каин убил Авеля, так Каин-Церковь везде «предала» брак в руки сурового и слепого государства (= Рим), сказав: «Гвоздите по голове это мое „таинство“, запрещайте кому хотите — только чтобы оставшаяся часть у нас — венчалась и нам платила». О, эти «серебреники» церковные, не жгут они рук церковных, ибо давно прожжена церковная совесть. Итак, как вол суток не может жить без травы, так юноша от 15 лет и девушка с 13 (в 90 %) не могут полных семи дней, не впадая в онанизм или дурное воображение, обойтись без дружка/подружки в постели, и не должны. И все эти искориотские «не дозволено», «не благословляю», «ограничиваю». «Велю ПОДОЖДАТЬ» — ввергли человечество:

в онанизм,

в проституцию.

Растлили воображение человеческое.

Испортили нравы, улицы, села, фабрики,

навели уныние,

породили отчаяние,

скуку, томление и —

все с ними связанное,

от Байрона и Гейне

до кафе-шантанов.

Во главе же всего, у тех, кто не выдержал искариотских правил Иуды, кто как Авель бежал от завистливого (молох) Каина и рождал —