МБ 1895 (ДО)

Грѣхъ.

(Наброски и силуэты).

I. Бывшая нѣмка.

Всякій разъ, когда съ понедѣльника, послѣ веселой и шумной маслянницы, утромъ, я раскрываю заспанные глаза и слышу проникающій въ мою комнату сквозь оконныя стекла заунывный, дребезжащій, рѣдкій звонъ «постнаго» колокола, въ воображеніи моемъ рисуется поразительно ясно и живо картина далекаго прошлаго.

Я вновь закрываю глаза и забываю, что прошли десятки лѣтъ, и не даромъ прошли, и мнѣ представляется, что я лежу въ коротенькой дѣтской постелькѣ, подъ мягкимъ розовымъ одѣяломъ, въ большой пятиугольной комнатѣ съ тремя окнами, наглухо закрытыми со двора ставнями. Мой старшій 12-ти-лѣтній братъ Георгій, котораго всѣ называютъ Жоржикомъ, на своей кровати у другой стѣны, свернулся калачикомъ и похрапываетъ, онъ любитъ поспать, болѣе всего цѣня утренній сонъ, тогда какъ я открываю глаза, едва только сквозь тонкую щелочку въ ставни проникаетъ лучъ свѣта, свидѣтельствующій о томъ, что солнце взошло, и ужъ мнѣ «жаль дня», мнѣ хочется спрыгнуть съ постели, наскоро одѣться и бѣжать къ берегу рѣчки или въ садъ или просто торчать среди двора, радуясь плывущему по небу яркому солнцу. Если я этого не дѣлаю, то только потому, что это намъ строго запрещено, это — вредно для здоровья. Старенькій уѣздный докторъ Антонъ Павловичъ почему-то призналъ насъ слабыми и велѣлъ побольше ѣсть и спать.

У Жоржика одѣяло голубого цвѣта. Это сдѣлано для того, чтобы мы не спутывались. Оно сползло съ него и лежитъ подъ его правой ногой, превращенное въ жалкій комъ. Со двора доносится говоръ. Въ сосѣднихъ комнатахъ нашего огромнаго дома — тихое, неспѣшное движеніе. Говорятъ почти шепотомъ, ходятъ медленно, руки держатъ спущенными, или скрестивъ ихъ на груди, не жестикулируютъ и часто вздыхаютъ.

А вчера еще было такъ весело, такъ много смѣялись, прыгали и вкусно ѣли. Да, вчера заговлялись, а сегодня будетъ грибной супъ и рисовыя котлеты тоже съ грибнымъ соусомъ. При мысли объ этомъ я содрогаюсь. Я терпѣть не могу грибовъ и всѣхъ этихъ маслинъ, квашеной капусты и яблокъ. А между тѣмъ, цѣлую недѣлю все это будетъ составлять нашъ завтракъ и обѣдъ. Какая страшная тиранія со стороны взрослыхъ. Они всѣ любятъ грибы и почти въ восторгѣ отъ нихъ. А насъ никто не спрашиваетъ, но мы съ Жоржикомъ презираемъ грибы и маслины, мы такъ устроены, что не можемъ жить безъ куска мяса, или хотя рыбы. Но развѣ можно думать о такихъ предметахъ, когда надъ ухомъ дребезжитъ печальный постный звонъ?

И я уже совсѣмъ ясно вспоминаю, что сегодня первый понедѣльникъ поста и въ нашемъ домѣ всѣ, рѣшительно всѣ будутъ говѣть. Насъ съ Жоржикомъ поведутъ въ церковь и будутъ водить каждый день, вплоть до воскресенья.

У меня мелькаетъ мысль разбудить Жоржика. Въ этомъ нѣтъ эгоистическихъ побужденій; напротивъ, тутъ великодушіе. Это не для того, чтобы Жоржикъ игралъ со мной (да сегодня позволятъ ли еще играть!), а чтобы онъ могъ придти въ себя и принять приказаніе въ здравомъ умѣ и твердой памяти. «Жоржикъ, а Жоржикъ»! — кличу я его, на первый разъ тихимъ шепотомъ, но Жоржикъ моего обращенія не слышитъ и продолжаетъ храпѣть! Я очень хорошо знаю, что, когда онъ проснется, то первымъ дѣломъ невнятнымъ соннымъ голосомъ обругаетъ меня дуракомъ, но потомъ онъ будетъ мнѣ благодаренъ.

— Жоржъ, проснись! — уже полнымъ голосомъ кличу я.

Жоржикъ подымаетъ голову, нѣкоторое время безумнымъ взоромъ смотритъ на меня и потомъ съ размаху швыряетъ свою голову на подушку, лицомъ внизъ, и невнятное «дурракъ» глухо звучитъ въ глубинѣ подушки. Но я настаиваю и довожу дѣло до того, что Жоржикъ довольно разумнымъ тономъ спрашиваетъ меня:

— Ну, что тебѣ, наконецъ? Вотъ присталъ!

Съ меня этого довольно. Ужъ я знаю, что съ той минуты, какъ, голосъ его началъ звучать разумно, онъ больше ужъ не заснетъ, а будетъ только лежать съ раскрытыми глазами. И дѣйствительно, онъ грузно поворачивается на спину, приводитъ въ порядокъ одѣяло и лежитъ лицомъ кверху.

Я съ нѣкоторымъ опозданіемъ отвѣчаю на его вопросъ: — звонятъ!

— Ну, такъ что же?

— Постный звонъ! — съ горькой ироніей поясняю я.

— Ахъ, да! — со вздохомъ произноситъ Жоржикъ.

— Капуста! — выразительно говорю я, и моя иронія превращается въ сарказмъ.

— Маслины! — брезгливо восклицаетъ Жоржикъ, какъ-то презрительно выпячивая губы.

— И грибы, грибы, грибы!

— Брр…

И мы, подъ тягостнымъ впечатлѣніемъ нами же самими произнесенныхъ словъ, на нѣкоторое время замолкаемъ. Мысли каждаго идутъ въ томъ направленіи, которое соотвѣтствуетъ его характеру. Жоржикъ представляетъ — и навѣрно представляетъ себѣ самыя мрачныя картины, — какъ приходятъ къ намъ, строго объявляютъ, чтобы мы вставали, потомъ мы идемъ въ столовую и застаемъ тамъ скучнѣйшую великопостную картину: самоваръ, наполовину остывшій, посуда, сахаръ и какіе-то невзрачные сухари; затѣмъ мы идемъ въ церковь и выстаиваемъ часы и т. д. Я смотрю мрачно и потому стараюсь игнорировать предстоящую дѣйствительность и думаю о томъ, что могло бы быть или было вчера, или будетъ потомъ. Поэтому и въ столовой мнѣ представляется совсѣмъ иначе и столъ, и стоящій окруженный сѣдымъ паромъ самоваръ, при немъ жирныя сливки, масло, сдобныя булки. Потомъ садъ, рѣчка, воздухъ, солнце… Всего этого сегодня не будетъ, не будетъ цѣлыхъ семь дней, вплоть до воскресенья; но что за дѣло? Будетъ потомъ, и этого ужъ довольно, чтобы я былъ счастливъ.

— Слушай, Котъ, — обращается ко мнѣ Жоржикъ (Котъ — происходитъ отъ моего длиннаго имени — Константинъ): — а вѣдь сегодня всѣ начнутъ каяться въ грѣхахъ…

— Нѣкоторымъ это не мѣшаетъ!.. — отвѣчаю я.

— Напримѣръ, Ипполиту?

— Да, ему!..

— Онъ не можетъ, потому что онъ безгрѣшенъ.

Я приподымаюсь и въ полумракѣ большими глазами смотрю на Жоржика, стараясь понять, что онъ подъ этимъ разумѣетъ. Но лицо его, обращенное къ потолку, непроницаемо. Онъ вообще любитъ поражать меня такими внезапностями и, зная, что мой скромный десятилѣтній умъ благоговѣетъ передъ его двѣнадцатилѣтнимъ умомъ, онъ иногда" кокетничаетъ со мной.

— Какъ безгрѣшенъ? — спрашиваю я.

— Такъ… Посмотри ему въ лицо, когда угодно, даже ночью, когда онъ спитъ. У него тамъ написано: я безгрѣшенъ.

Удивительное вліяніе двѣнадцатилѣтняго ума на десятилѣтній! Я тотчасъ же представилъ себѣ сухое, благообразное, хорошо выбритое лицо Ипполита и совершенно ясно увидѣлъ, что на немъ написано: «я безгрѣшенъ».

— А въ самомъ дѣлѣ, это такъ! — сказалъ я съ выраженіемъ удивленія передъ умомъ моего старшаго брата.

— То-то и есть! — покровительственно замѣтилъ Жоржикъ.

— Какой ты умный, Жоржикъ!

— Какой ты глупый…

Въ это время постучали въ нашу дверь, и затѣмъ мы услышали глубоко-старушичій голосъ, говорившій на языкѣ, который только мы съ Жоржикомъ понимали, такъ какъ онъ, т.-е. голосъ, не произноситъ половины согласныхъ буквъ. Мы понимали этотъ языкъ потому, что достовѣрно знали, какія именно согласныя, по старости лѣтъ, не доступны Мартѣ Федоровнѣ, а также и то, какихъ именно зубовъ не достаетъ у нея во рту. Послѣднее, впрочемъ, далось намъ очень легко, такъ какъ у Марты Федоровны было всего только два-три зуба: одинъ передній наверху справа, другой — тоже передній — внизу слѣва; что же касается третьяго, то мы его никогда не видали, такъ какъ онъ помѣщенъ гдѣ-то далеко, а вѣрили Мартѣ Федоровнѣ на слово, что онъ существуетъ. Это подверждалось и тѣмъ обстоятельствомъ, что у старушки раза три въ годъ отъ флюса распухала правая щека, и тогда она подвязывала ее носовымъ платкомъ. И вотъ, зная точно, какіе именно три зуба у нея существуютъ, мы уже легко опредѣляли, какихъ недостаетъ: всѣхъ остальныхъ.

— Дѣти, вставайте! Въ церковь! — промолвила за дверью Марта Федоровна.

— Помолчимъ! — тихо сказалъ мнѣ Жоржикъ, и мы промолчали.

— Дѣти, мама проситъ васъ вставать!

Мы притаились и опять промолчали. Тогда Марта Федоровна пустила въ ходъ самый сильный доводъ.

— Папа желаетъ, чтобы вы вставали!.. Ипполитъ Марковичъ васъ дожидается.

И въ этой фразѣ сейчасъ же можно было замѣтить вліяніе поста и говенія. Въ обыкновенное время Марта Федоровна сказала бы: Ипполитъ Марковичъ гнѣвается, а теперь просто «желаетъ». Очевидно сегодня, когда онъ приступилъ къ говѣнью, гнѣваться нельзя, а можно только желать. Но мы и на этотъ доводъ отвѣтили молчаніемъ. Я подчинялся распоряженію Жоржика, который имѣлъ на меня безграничное вліяніе, а у Жоржика были какія-то, неизвѣстныя мнѣ цѣли. Впрочемъ, это сейчасъ же стало ясно. Марта Федоровна пріотворила дверь и вошла къ намъ. Сперва она остановилась на порогѣ и, щуря свои большіе глаза съ морщинистыми вѣками, цѣломудренно оглядѣла насъ, достаточно ли хорошо прикрываютъ насъ одѣяла, и убѣдившись, что это такъ, подошла поближе ко мнѣ, потомъ и къ Жоржику.

Я представился спящимъ, хотя неудержимая улыбка выдавала меня; а Жоржикъ привсталъ и объявилъ:

— Мы хотимъ спать, Марта Федоровна!

— Нельзя, дѣти, въ церковь надо ѣхать! — громкимъ голосомъ, явно сочувствуя намъ и сожалѣя о томъ, что мы хотимъ и не можемъ спать, сказала она.

— Охъ, какъ хочется спать! Марта Федоровна! Марта Федоровна! Неужели вамъ не жаль насъ?

— Ахъ, милые… Это же не моя воля… Папа желаетъ… Конечно, дѣтямъ можно бы начать говѣть съ четверга…

— Ну, вотъ видите… И докторъ Антонъ Павловичъ сказалъ, что намъ вредно рано вставать… Онъ вѣдь понимаетъ.

— Вы слишкомъ умны,; Жоржъ. Право, вы слишкомъ умны…

— Развѣ это дурно, Марта Федоровна? — спрашиваю я, безусловно признавая, впрочемъ, что Жоржикъ слишкомъ уменъ.

— Да. Не слѣдуетъ быть умнѣе своего возраста! — Жоржикъ съ дикимъ смѣхомъ подпрыгиваетъ на кровати. — Какая вы прелесть, Марта Федоровна.

Марта Федоровна дѣлаетъ строгое лицо, вслѣдствіе чего ея тонкія губы уходятъ краями въ ротъ, не встрѣчая никакого препятствія со стороны зубовъ. Она укоризненно качаетъ головой и произноситъ:

— Развѣ сегодня можно такъ хохотать? Это грѣхъ… Вотъ папа услышитъ и разсердится…

— Нѣтъ, не разсердится, Марта Федоровна! — возражаетъ Жоржикъ, — потому что сегодня постъ, онъ говѣетъ и ему грѣхъ сердиться…

Я просто млѣлъ отъ изумленія передъ тонкимъ умомъ Жоржика. А Марта Федоровна направляется къ двери съ рѣшимостью принять болѣе дѣйствительныя мѣры.

— Я же говорю, что вы слишкомъ умны, Жоржъ!.. Но вставайте, вставайте, дѣти. Вѣдь вы говѣете… Папа этого хочетъ… Надо въ церковь…

— А вы тоже говѣете, Марта Федоровна? — спрашиваю я.

— А какъ же? Развѣ я не христіанка?

— Да у васъ вѣдь нѣтъ грѣховъ! — заявляетъ Жоржикъ. — У васъ не можетъ быть грѣховъ, Марта Федоровна!

Марта Федоровна качаетъ головой и грозитъ ему пальцемъ, стараясь казаться сердитой. Но это ей совсѣмъ не удается. Она уходитъ.

— А какъ ты думаешь, Котъ, спрашиваетъ меня Жоржикъ. — Есть грѣхи у Марты Федоровны?

— Нѣтъ! — съ глубокимъ убѣжденіемъ отвѣчаю я.

— Я тоже самое думаю! — заявляетъ Жоржикъ, и мнѣ доставляетъ удовольствіе сознаніе, что я подумалъ точно такъ же, какъ мой старшій братъ.

Съ Мартой Федоровной мы большіе пріятели. Мнѣ представляется, что весь остальной міръ подверженъ перемѣнамъ, но Марта Федоровна стоитъ внѣ всякихъ перемѣнъ. Въ самомъ дѣлѣ, начать съ того, что она въ нашихъ глазахъ всегда была такою, какою мы видимъ ее сегодня. Всегда она была маленькой тоненькой старушкой и совершенно сѣдой головой, съ тонкой морщинистой шеей, съ маленькимъ морщинистымъ лицомъ, на которомъ очень много мѣста занимали большіе, нѣкогда голубые, а нынче цвѣтъ рѣчной воды послѣ сильнаго вѣтра, глаза, съ тремя зубами, изъ которыхъ два мы часто видѣли, а въ существованіе третьяго только вѣрили. Всегда на ней было темнокоричневое платье съ длинными бѣлыми воротничками и мягкіе туфельки изъ козловой кожи. Она всегда была съ нами, потому что на ней лежала тысяча заботъ о нашемъ благополучіи: чтобъ мы не сидѣли въ комнатѣ, когда на дворѣ хорошая погода, и сидѣли въ комнатѣ, когда вѣтеръ или дождь; чтобъ мы не бѣгали до утомленія, не разрывали одеждъ, а если ужъ такое несчастье случилось — замѣняли ихъ другими; чтобы ѣли съ аппетитомъ, но не объѣдались до разстройства желудка, не ѣли бы пикантнаго и жирнаго, во время ложились спать и вставали и даже, наконецъ, чтобъ мы учились, хотя для этого были спеціальныя лица. Кромѣ того, Марта Федоровна была еще доброжелательнымъ къ намъ посредникомъ между нами и мамой, Ипполитомъ, учителями, когда кто-нибудь изъ нихъ, справедливо или нѣтъ, ссорился съ нами и лишалъ насъ своей благосклонности. Въ такихъ случаяхъ Марта Федоровна всегда находила, что мы, дѣти, заслуживаемъ снисхожденія, и ей обыкновенно удавалось премѣнить гнѣвъ на милость даже у такого твердаго человѣка, какъ Ипполитъ. Однимъ словомъ, никто въ домѣ такъ постоянно и неизмѣнно не охранялъ насъ отъ всякихъ напастей, какъ Марта Федоровна, и, конечно, мы питали къ ней безконечное довѣріе, и если сами позволяли себѣ иногда подшутить надъ нею, то лишь съ увѣренностью, что она никогда на насъ не обидится.

Да, все мѣнялось вокругъ насъ, а Марта Федоровна оставалась все та же. У насъ былъ отецъ, больной и блѣдный, котораго мы помнимъ смутно. Знаемъ только, что онъ не выходилъ изъ своей комнаты, и Марта Федоровна говорила тогда намъ про нашу мать: «ваша мама сидѣлка. Она не отходитъ отъ постели вашего отца». Потомъ его не стало, и на лицѣ матери, какъ и во всемъ домѣ, была какая-то тихая грусть. Но года четыре тому назадъ стало веселѣе. У насъ появился новый отецъ, Ипполитъ, котораго Марта Федоровна опредѣляла такъ: «человѣкъ онъ благородный и умный, но холодной души», и отъ вліянія холодной души Ипполита, должно быть, и мама стала къ намъ чуть-чуть похолоднѣе или, можетъ быть, только сдержаннѣе. Мѣнялись люди въ кухнѣ, съ конюшни и со двора, мѣнялись управляющіе и приказчики, а Марта Федоровна все была такая же и все съ нами, за насъ и на нашей сторонѣ.

Несомнѣнно, что она не всегда была такая, а по всей вѣроятности было время, когда Марта Федоровна была молода и, можетъ быть, красива, и у нея, конечно, были грѣхи. Мы знаемъ только, что она бывшая «нѣмка», и что это было очень давно, т.-е. въ то время, когда Марта Федоровна была нѣмкой. Теперь въ ней ничего не осталось нѣмецкаго — ни въ языкѣ, ни въ наружности, ни въ мысляхъ, ни въ чувствахъ. Вотъ развѣ только привычка къ бѣлымъ воротничкамъ, нѣкоторая методичность въ движеніяхъ, да имя. Она поступила къ нашимъ предкамъ около полусотни лѣтъ тому назадъ въ качествѣ «нѣмецкой бонны», а потомъ перебывала въ возможныхъ «придворныхъ» должностяхъ, пережила нѣсколько поколѣній, помнила множество катастрофъ, и теперь доживала свой вѣкъ безъ опредѣленной должности, въ качествѣ члена семьи, наиболѣе коренного, чѣмъ всѣ обыватели нашего большого деревяннаго дома. Всѣ ея воспоминаніи, всѣ ея интересы были здѣсь и не выходили за предѣлы высокой каменной стѣны, которой былъ обнесенъ нашъ домъ съ экономіей и съ садомъ.

Вдругъ со двора разомъ открываются всѣ три ставни и насъ обдаетъ неизъяснимо яркимъ солнечнымъ свѣтомъ. Это и есть рѣшительная мѣра, къ которой прибѣгла Марта Федоровна, какъ къ крайнему средству. Мы щуримъ глаза, ворчимъ, но все же встаемъ и одѣваемся, потому что не можемъ противустоять солнцу. Оно такъ радостно волнуетъ и манитъ во дворъ, въ садъ, гдѣ уже на деревьяхъ появились почки, къ рѣкѣ.

Черезъ пять минутъ мы въ столовой. Какая скука! Почти пустой чай. Мы пьемъ его Hà-скоро и выбѣгаемъ во дворъ. Кучеръ Семенъ еще только выкатилъ изъ сарая экипажъ; значитъ, пока онъ выведетъ изъ конюшни лошадей и запряжетъ ихъ, мы успѣемъ побѣгать, подышать чуднымъ утреннимъ воздухомъ и погрѣться солнечнымъ лучемъ.

И мы бѣжимъ въ садъ.

II. Человѣкъ, дѣлающій все какъ слѣдуетъ.

Ипполитъ Марковичъ ничего не дѣлаетъ. Если бы мы и всѣ остальные, не исключая даже и нашей матери, не знали, что единственная тому причина—его говѣнье, то это обстоятельство вызвало бы общее безпокойство. Это такъ трудно было представить себѣ: Ипполитъ ничего не дѣлаетъ! Въ такомъ случаѣ онъ что-нибудь замышляетъ, и такъ какъ его мы не любимъ, то замышляетъ что-нибудь вредное.

Этотъ человѣкъ всегда что-нибудь дѣлаетъ, и не просто, не такъ, какъ, напримѣръ, Марта Федоровна, которая сжилась съ домохозяйствомъ, и, если бы представить себѣ, что хозяйства вдругъ не стало и связка ключей, которую она носитъ съ собой, сдѣлалась больше не нужной, то и она въ тотъ же мигъ перестала бы существовать. Все, что дѣлаетъ Ипполитъ, имѣетъ цѣлью не самое дѣло, а какъ бы только хорошій примѣръ для другихъ, менѣе совершенныхъ существъ.

Когда онъ въ своемъ кабинетѣ садится за столъ и, въ присутствіи управляющаго, провѣряетъ конторскія книги и исправляетъ итоги, онъ всѣмъ своимъ видомъ какъ бы говоритъ: «вотъ я вамъ покажу сейчасъ, какъ надо провѣрять конторскія книги. Не угодно ли вамъ посмотрѣть!»

Когда, въ горячую пору, онъ садится на лошадь и самолично объѣзжаетъ участки, гдѣ идетъ косьба и молотьба, и дѣлаетъ строгія, но въ то же время дѣльныя и спокойныя замѣчанія рабочимъ, то ясно, что онъ только хочетъ показать приказчикамъ идеалъ, къ которому они должны стремиться.

Когда онъ, войдя въ церковь и, сперва остановившись у порога, трижды крестится, а затѣмъ чинно двигается впередъ, ступая ногами мягко и беззвучно, становится у клироса и молится, не оглядываясь по сторонамъ, не переминаясь съ ноги на ногу, ровно и твердо, а крестится и наклоняетъ то только голову, то верхнюю часть туловища не зря, не тогда, когда вздумается, а именно тогда, когда нужно, когда ото соотвѣтствуетъ смыслу пѣснопѣній и молитвъ, то вся его фигура и осанка говорятъ: «смотрите, бѣдные люди, вотъ какъ надо молиться!» «Вотъ какъ надо ѣсть!..» — говоритъ его лицо, когда онъ садится за столъ во время завтрака или обѣда, искусно и красиво затыкая конецъ салфетки себѣ за воротъ. —"Вотъ какъ ѣдятъ супъ, такъ рыбу, такъ мясо, такъ птицу, такъ мороженое, а вотъ какъ пьютъ водку, мадеру, столовое вино, и совсѣмъ иначе пьютъ квасъ".

Когда, послѣ обѣда, онъ сидитъ въ креслѣ или въ качалкѣ, положивъ одну ногу на другую и дымя прекрасной сигарой (онъ выкуриваетъ только одну въ сутки, послѣ обѣда), а мама въ это время сидитъ за роялемъ и играетъ какую-нибудь легкую салонную пьеску, то онъ представляетъ изъ себя ни болѣе, ни менѣе, какъ классическую фигуру человѣка, слушающаго послѣ обѣда музыку съ сигарой во рту.

Наконецъ, даже когда онъ ложится спать и, протянувъ ноги, натягиваетъ на себя одѣяло, которое необыкновенно аккуратно облегаетъ его со всѣхъ сторонъ, и тутъ у него такой видъ, который говоритъ: «а спать надо вотъ какимъ манеромъ, и ни въ какомъ случаѣ не иначе».

Счастливый человѣкъ, который все, рѣшительно все дѣлаетъ такъ, какъ слѣдуетъ. И такъ какъ въ цѣломъ домѣ больше никто не умѣетъ такъ дѣлать, потому что домъ населенъ несовершенными существами, склонными постоянно впадать въ ошибки и промахи, то между Ипполитомъ и всѣми остальными стоитъ пропасть. Къ нему всѣ относятся крайне почтительно, какъ только можно относиться къ совершенству, но когда кому-нибудь приходится остаться съ нимъ съ глазу на глазъ, то онъ начинаетъ чувствовать, будто на него надвигается со всѣхъ сторонъ какая-то громада, и это чувство затѣмъ переходитъ въ искреннее желаніе провалиться сквозь землю.

Когда мы съ Жоржикомъ бываемъ вблизи его, то инстинктивно начинаемъ застегивать наши куртки, оправлять панталоны и приглаживать волосы, чувствуя, что все это у насъ не такъ, какъ слѣдуетъ. И это вовсе не оттого, что онъ на насъ смотритъ холодно и сурово и иногда снисходитъ до того, что дѣлаетъ намъ замѣчанія. Нѣтъ, безъ всякихъ взглядовъ и замѣчаній, мы просто видимъ, что на немъ сюртукъ лежитъ удивительно, прическа его безукоризненна и самъ онъ держится образцово, а слѣдовательно у насъ все это какъ разъ наоборотъ, и мы чувствуемъ себя виноватыми. Человѣкъ, въ присутствіи котораго всегда чувствуешь себя виноватымъ — не потому, чтобы ты былъ слишкомъ плохъ, а единственно потому, что онъ слишкомъ хорошъ, — этотъ человѣкъ — Ипполитъ Марковичъ, котораго въ глаза мы называемъ папой, а за глаза Ипполитомъ. Въ дѣйствительности онъ нашъ отчимъ, мужъ нашей матери.

Ипполита мы знали давно. Еще когда былъ живъ нашъ больной отецъ, онъ къ намъ ѣздилъ часто. Онъ служилъ въ губернскомъ городѣ и очень хорошо служилъ. Объ этомъ мы узнали отъ нашей матери, которая, когда мы ни за что не хотѣли его признавать и все косились на него, говорила намъ: «Вы должны уважать его, дѣти, потому что онъ для васъ пожертвовалъ карьерой. Онъ сдѣлался вашимъ отцомъ единственно затѣмъ, чтобы поправить дѣла, которыя мы съ покойникомъ сильно запустили».

И право, можно было подумать, что мама говорила правду. Когда, при жизни отца, Ипполитъ пріѣзжалъ къ намъ, то всегда сурово говорилъ о хозяйственныхъ дѣлахъ, которыя ведутся «не такъ, какъ слѣдуетъ», и говорилъ съ такимъ участіемъ, какъ будто это были его собственныя дѣла. Когда отецъ умеръ, онъ сталъ пріѣзжать чаще и уже давалъ опредѣленные совѣты и затѣмъ негодовалъ (въ весьма, впрочемъ, сдержанныхъ формахъ), когда они не исполнялись, отчего получался явный ущербъ.

— Вы раззорите вашихъ мальчиковъ, — говорилъ онъ: — и они вамъ этого не простятъ.

Мать соглашалась съ нимъ, потому что онъ былъ кругомъ правъ, но ничего не могла подѣлать. Послѣ смерти отца она была такая растерянная, подавленная.

И вотъ, однажды, къ нашему изумленію, Ипполитъ сталъ нашимъ отцомъ. Онъ взялъ въ свои руки дѣла, и они пошли отлично. Матери нашей было тридцать лѣтъ, а ему за сорокъ. Должно быть, онъ любилъ ее давно, а она выбилась изъ силъ и, пугаясь перспективы раззорить насъ и не быть прощенной нами за это, уступила.

Но мы были неблагодарны и ни за что не хотѣли признать Ипполита отцомъ, хотя надо сказать правду, — это ясно теперь, когда прошли тому десятки лѣтъ и Ипполита нѣтъ въ живыхъ, — онъ удивительно добросовѣстно оберегалъ наши интересы и въ самомъ дѣлѣ пожертвовалъ для насъ своей карьерой. Да, мы были неблагодарны, и тому виной была его наружность, которая всегда и всѣмъ докладывала, что онъ, и только онъ, все дѣлаетъ, какъ слѣдуетъ, и что каждое его движеніе, каждое слово, каждый поступокъ, есть образецъ того, какъ надо жить.

Звонъ уже прекратился и замеръ. Семенъ подалъ экипажъ къ крыльцу. Насъ позвали изъ сада, гдѣ мы затѣяли, было, пресерьезную игру, которой намъ хватило бы часа на три, Марта Федоровна надѣла кружевной чепецъ съ длинными лентами, Ипполитъ ходитъ по двору, заложивъ руки за спину и дѣлаетъ видъ, что совсѣмъ не сердится. Онъ обращается къ Мартѣ Федоровнѣ:

— Попросите барыню поторопиться. Напомните барынѣ, что мы говѣемъ…

Въ голосѣ его звучитъ легкій оттѣнокъ горечи. Мы смотримъ на него и во всемъ его внѣшнемъ видѣ читаемъ: «Вотъ посмотрите на меня и вы поймете, что значитъ говѣть какъ слѣдуетъ. Надо, чтобы ни въ чемъ не было торопливости, чтобы движенія ваши были солидны и строги, чтобы костюмъ вашъ былъ скроменъ и приличенъ, а настроеніе духа ровное и спокойное. Все это у меня именно такъ и есть, какъ слѣдуетъ».

И въ самомъ дѣлѣ, Ипполитъ говѣетъ какъ слѣдуетъ. Онъ всталъ въ семь часовъ, молился ровно вдвое дольше, чѣмъ въ обыкновенное время, и затѣмъ, игнорируя письменный столъ, на которомъ въ удивительномъ порядкѣ лежали конторскіе счета, книги, контракты, вышелъ въ садъ и, глядя на востокъ, на гладкую поверхность рѣчки, на деревья, выбросившія почки, на рано прилетѣвшихъ и уже занявшихся ремонтомъ своихъ прошлогоднихъ гнѣздъ птицъ, на дальнія поля, покрывшіяся свѣжимъ зеленымъ ковромъ, онъ «созерцалъ Творца въ природѣ и размышлялъ о безконечномъ». Въ столовую, не смотря на, то, что тамъ стоялъ уже кипящій самоваръ, онъ вовсе не зашелъ. Онъ смотрѣлъ на дѣло такъ, что это только для слабыхъ духомъ. Онъ же, несомнѣнно человѣкъ сильный духомъ, долженъ изнурять свою плоть, заставивъ ее обойтись безъ чаю до полудня, когда въ церкви кончались часы. Кромѣ того, въ столовой обыкновенно ждали его прибывшія ночью газеты, которыя представляли много соблазна для мірскихъ мыслей. Этого тоже никакъ нельзя было дѣлать до окончанія часовъ. Да и послѣ часовъ онъ прочитаетъ телеграммы, оффиціальный отдѣлъ, пожалуй, хронику, и пройдетъ мимо фельетона и другихъ легкомысленныхъ отдѣловъ.

Онъ одѣлся сегодня по постному. Не смотря на солидность, у него было необъяснимое пристрастіе къ свѣтлымъ клѣтчатымъ брюкамъ и вообще къ клѣткѣ. Но сегодня на немъ брюки темносѣрыя, сплошныя, и длинный черный сюртукъ, застегнутый на всѣ пуговицы.

Но что уже окончательно поражаетъ насъ съ Жоржикомъ, это то, что Ипполитъ сегодня не выбрился. Обыкновенно эту операцію онъ собственноручно производилъ каждое утро передъ умываніемъ. Онъ брилъ щеки, подбородокъ, усы и даже шею, и все это было у него синее, какъ ночное небо, когда нѣтъ луны. Свободно рости оставались только брови. Но вообще волоса у него на лицѣ обладали неудержимымъ стремленіемъ къ росту. Это мы видѣли изъ того, что невыбритые только сегодня, они уже настолько выглядывали изъ своихъ корней, что щеки и губы его напоминали низко скошенное жнитво. Если бы онъ не брился только мѣсяцъ, то навѣрно былъ бы усачемъ и бородачомъ. Мы съ Жоржикомъ всегда мечтали объ этомъ. Насъ ужасно интриговало посмотрѣть, каковъ былъ бы Ипполитъ съ бородой и усами.

И теперь уже Жоржикъ толкаетъ меня въ бокъ и шепчетъ на ухо:

— Не брился… Гляди. Пожалуй, бороду запуститъ…

— Нѣтъ, — тономъ безнадежности разочаровываю я его: — это только для говѣнья…

— А вдругъ?

— Нѣтъ, я знаю… Въ прошломъ году тоже самое было…

Нѣтъ, надежды Жоржика были неосновательны. Ипполитъ, конечно, не думалъ запускать бороду. Онъ только хотѣлъ показать примѣръ, какъ слѣдуетъ небрежно относиться къ своей наружности въ то время, когда каешься въ грѣхахъ.

— А, вы готовы, наконецъ. Ну, поѣдемъ… Какой хорошій солнечный день.

Это восклицаніе произноситъ Ипполитъ по адресу нашей матери и семилѣтней сестренки, которую ведетъ за руку Марта Федоровна.

Мама шуршитъ чернымъ шелковымъ платьемъ, васильки дрожатъ у нея на шляпѣ. Она немножко побаивается Ипполита, впрочемъ, не въ смыслѣ страха или подавленности его персоной, а въ смыслѣ нежеланія услышать отъ него указаніе на то, что только онъ одинъ въ данномъ случаѣ поступаетъ какъ слѣдуетъ, а всѣ остальные Богъ знаетъ какъ. Собственно этого всѣ боятся, но никто этого не понимаетъ. Въ самомъ дѣлѣ, Ипполитъ не строгъ, только немного холоденъ и сухъ, онъ никогда не кричитъ, не бранится, съ служащихъ почти никогда не взыскиваетъ; штрафовъ, напримѣръ, онъ совсѣмъ не признаетъ и на томъ основаніи, что «неисправность и нерадѣніе могутъ быть исправлены только искреннимъ желаніемъ быть исправнѣе и усерднѣе, а не лишеніемъ». Почему же всѣ относятся къ нему опасливо и стараются какъ можно меньше оставаться съ нимъ? Единственно потому, что онъ — совершенство. Ахъ, нѣтъ ничего тяжелѣе, какъ чувствовать себя слабымъ въ присутствіи сильнаго, глупымъ въ присутствіи умнаго, порочнымъ въ присутствіи самой добродѣтели!

Сколько осторожности, такта, ума, однимъ словомъ, сколько этого «какъ слѣдуетъ» было вложено въ восклицаніе, которымъ онъ встрѣтилъ мать и сестру. «А, вы готовы, наконецъ». Вѣдь этого «наконецъ» совершенно достаточно, чтобы мама поняла, что, опаздывая, она поступила «не какъ слѣдуетъ». Между тѣмъ никакого замѣчанія, никакой нотаціи, онъ даже не сердится, хотя его заставили полъ-часа ходить по двору, хотя церковный звонъ затихъ и, слѣдовательно, мы опоздаемъ въ церковь. Нѣтъ, онъ не сердится, онъ умѣренно-благодушенъ, въ доказательство чего прямо переходитъ къ природѣ. — «Какой хорошій солнечный день». Духъ замираетъ въ присутствіи этого человѣка, который, не смотря на такіе соблазны выйти изъ себя, все-таки поступаетъ какъ слѣдуетъ.

Вотъ мы усѣлись и ѣдемъ. Главныя мѣста занимаютъ мама и Ипполитъ. Противъ нихъ сидятъ Марфа Федоровна и Жоржикъ, между ними занимаетъ очень маленькое мѣсто — тоненькая сестренка Дуся, а я помѣщаюсь на козлахъ рядомъ съ Семеномъ. Мы ѣдемъ сельской дорогой, мужики и бабы — первые въ широкихъ шароварахъ и всученыхъ въ нихъ вышитыхъ узорами рубашкахъ, вторыя просто въ бѣлыхъ рубашкахъ съ сильно открытыми плечами и цвѣтныхъ высоко подобранныхъ юбкахъ. И тѣ, и другія босикомъ, низко кланяются намъ и, вѣроятно, очень удивляются, что Ипполитъ, обыкновенно съ царственной важностью (такъ какъ онъ всегда озабоченъ мыслью о поддержаніи престижа) едва кивающій головой, теперь снимаетъ всѣмъ фуражку (въ воспоминаніе о своей карьерѣ, которой онъ пожертвовалъ ради насъ, онъ всегда носитъ фуражку съ кокардой) и низко кланяется. Жоржикъ при этомъ толкаетъ меня головой въ спину, заставляя этимъ оглянуться и посмотрѣть на примѣръ того, какъ, во время говѣнья, слѣдуетъ поступаться своимъ достоинствомъ.

Мы подъѣзжаемъ къ церкви. Она стоитъ надъ самой рѣкой, такъ что ея каменная ограда каждую весну, во время половодья, подтачивается водой и разваливается. Это самая старая постройка во всемъ селѣ, а можетъ быть, и во всемъ уѣздѣ. Красующійся на холмѣ, среди степи, недѣйствующій и, кажется, никогда не дѣйствовавшій маякъ, возведенный во время какой-то войны, видимо уступаетъ ей въ возрастѣ. Она построена въ формѣ круга, основныя стѣны ея изъ камня, а дальше все дерево, не исключая даже и купола. Дерево это сто разъ перегнивало, замѣнялось новымъ, и все-таки, когда на дворѣ идетъ хорошій дождь, то онъ идетъ и въ церкви. Тутъ же въ оградѣ, на двухъ столбахъ, подпертыхъ кольями, подъ навѣсомъ болтается пять колоколовъ, съ вѣчно развѣвающимися по вѣтру веревочными хвостами, привязанными къ языкамъ. Когда приходитъ время трезвонить, хромой церковный сторожъ, а по очень торжественнымъ днямъ самъ пономарь, собираетъ эти веревочки, какъ кучеръ возжи отъ доброй тройки, въ обѣ руки и извлекаетъ изъ колоколовъ столько торжественности, сколько ему надо.

На площади, начиная у самой калитки, ведущей въ церковную ограду, въ два ряда расположились съ своей торговлей бабы. Торговля скромная и трезвая. Мягкіе, необыкновенно вкусные бублики, грушевый квасъ и раскрашенные праничные коники. Послѣдніе предназначаются спеціально для униманія малыхъ ребятъ, когда имъ вздумается поднять въ церкви ревъ. Тогда ихъ выносятъ, покупаютъ кониковъ, которыхъ идетъ на копейку пара, и прельщаютъ.

Бублики служатъ орудіемъ благотворительности, а вмѣстѣ съ тѣмъ и весьма доступнымъ каждому смертному способомъ облегчить свои грѣхи. Въ церковной оградѣ множество нищихъ. Въ посту они покидаютъ свои малодоходныя мѣста на большихъ дорогахъ, на улицахъ и перекресткахъ, а также прекращаютъ хожденіе по дворамъ, и всѣ сосредоточиваются въ томъ мѣстѣ, куда обыватели несутъ свои грѣхи за цѣлый годъ. Какъ тряпичникъ, отыскивающій въ грязи и навозѣ выброшенныя изношенныя и изломанныя вещи, извлекаетъ изъ этой негодной дряни средства для своего прокормленія, такъ эти несчастные, дожидаются покаяннаго времени, чтобъ заработать кое-что на человѣческихъ грѣхахъ; и тѣ, и другіе живутъ.

Грѣшники покупаютъ бублики и раздаютъ ихъ, а тѣ, кто наиболѣе чувствуютъ себя провинившимися передъ добродѣтелью, предлагаютъ имъ даже запивать бублики грушевымъ квасомъ.

Мнѣ и Жоржику страстно хочется и бубликовъ, и грушеваго квасу. Намъ кажется, что въ томъ и другомъ есть какая-то поэзія. Да и какъ же нѣтъ ея, когда надъ всѣмъ этимъ свѣтитъ яркое весеннее солнце, а лучи его, окунувшись въ тихихъ неподвижныхъ водахъ рѣки, превращаются въ золото, а воздухъ ясенъ, и свѣтъ весь насыщенъ тѣмъ удивительнымъ ароматомъ молодой весны, который наполняетъ грудь непобѣдимой жаждой жизни.

Но, разумѣется, мы проходимъ мимо и чинно направляемся въ церковь. Здѣсь мама съ Дусей проходятъ впередъ. Марта Федоровна стушевывается въ толпѣ бабъ, которыя занимаютъ лѣвую сторону церкви, мы съ Жоржикомъ тремся у стѣны неподалеку отъ двери, чтобы при удобномъ случаѣ войти въ ограду, а можетъ быть, пробраться я къ грушевому квасу; только Ипполитъ, въ качествѣ человѣка, входящаго въ церковь какъ слѣдуетъ, останавливается у двери и медленно крестится; потомъ идетъ направо, къ свѣчному столику, покупаетъ у старосты три свѣчи, подходитъ къ иконамъ и вставляетъ зажженыя свѣчи въ подсвѣчники и тогда уже занимаетъ свое мѣсто у клироса и простаиваетъ на этомъ мѣстѣ до конца службы, не оглянувшись и не перемѣнивъ позы. Мама смотритъ на него и чувствуетъ себя виноватой. Она думаетъ: «ахъ, какая я разсѣянная! Вѣдь въ самомъ дѣлѣ надо было свѣчи купить. Вѣдь вотъ Ипполитъ всегда сдѣлаетъ то, что слѣдуетъ».

Съ той минуты, какъ Ипполитъ вошелъ въ церковь и занялъ свое мѣсто, толпа, сама того не сознавая, подчинилась ему. Прежде всѣ крестились и били поклоны какъ-то въ разбродъ, теперь вся церковь крестится именно тогда, когда крестится Ипполитъ, и какъ только онъ опускается на колѣни и ударяетъ лбомъ, и всѣ остальные дѣлаютъ тоже. Это понятно: всякому очевидно, что онъ это дѣлаетъ именно тогда и именно такъ, какъ слѣдуетъ.

Молится Ипполитъ скромно. Онъ не проявляетъ экстаза, не бросается на колѣни неожиданно и отрывисто, а опускается мягко, чинно, почти граціозно; его губы не шепчутъ молитвъ, его молитва внутренняя, духовная. Это молитва человѣка, который знаетъ навѣрно, что онъ не совершилъ какихъ-нибудь значительныхъ грѣховъ и потому безъ особенныхъ усилій съ своей стороны можетъ разсчитывать на прощеніе, словомъ — человѣка, который прожилъ годъ какъ слѣдуетъ.