МБ 1906 (ДО)

КАНУНЪ.

Романъ.

I.

Городъ стоялъ на высокомъ берегу и съ подплывающаго къ нему парохода за много верстъ были видны его церкви и высокіе многоэтажные дома.

А внизу, на узкой и длинной полосѣ, примыкавшей къ морскому заливу, раскинулся особый своеобразный городокъ, созданный моремъ. Огромныя вмѣстилища для зернового хлѣба съ гигантскими элеваторами, угольные склады, пароходныя и транспортныя конторы, небольшіе ресторанчики, харчевни, пивныя, — все это тянулось къ морскому берегу, давно уже подъ тяжестью каменныхъ насыпей, выступавшихъ далеко въ море, утратившему свои природныя очертанія.

Нѣсколько широкихъ моловъ раздѣляли береговую часть залива на гавани, защищая ее отъ прибоя морскихъ волнъ. Гавани были переполнены пароходами, баржами и парусными судами.

Въ нихъ происходило несмолкаемое вѣчное движеніе — нагрузки и выгрузки, оглушительный грохотъ ломовыхъ телѣгъ, шумный говоръ, переполненный отборными ругательствами полунагихъ, босоногихъ богатырей, таскавшихъ на своихъ плечахъ десятипудовые тюки, свистъ пароходовъ, и все это, вмѣстѣ съ доносившимся сюда отдаленнымъ шумомъ моря, сливалось въ какую-то адскую музыку.

Вдобавокъ ко всему, вдоль береговой линіи тянулась длинная полоса рельсовъ и по ней, шипя и посвистывая, безъ отдыха, сновали локомотивы, таща за собой вереницу товарныхъ вагоновъ, отвозившихъ въ загородные склады разнообразную добычу, привезенную моремъ, которую выгружали на пристаняхъ.

И все это утопало въ темномъ дыму, который положилъ свой налетъ на стѣны всѣхъ зданій, и прибрежная часть города издали казалась черной.

Въ самой крайней гавани, ближайшей къ открытому морю, движеніе было не такое напряженное. Здѣсь приставали только пассажирскіе пароходы, привозившіе сравнительно ничтожное количество грузовъ. Ихъ привѣтливо встрѣчало красивое двухъэтажное зданіе, подъ сводами котораго городская публика, встрѣчавшая пріѣзжихъ, пряталась во время ненастной погоды. Въ это же зданіе поступали на складъ привезенные и не взятые тотчасъ товары.

На самой же пристани, по ту сторону зданія, пріѣзжающихъ ждали элегантные извощичьи экипажи и омнибусы изъ отелей, сопровождаемые кондукторами.

Было около четырехъ часовъ чуднаго весенняго дня. Южное солнце, никогда не справляющееся съ календаремъ, съ утра палило по лѣтнему и, хотя къ этому часу оно, точно утомленное дневной работой, сбавило силы, но отъ сильно нагрѣтаго имъ булыжника мостовой, отъ каменныхъ стѣнъ и отъ желѣзныхъ крышъ домовъ разило тепломъ, какъ отъ натопленныхъ печей.

Ожидался пароходъ изъ небольшого городка, который стоялъ на рѣкѣ, впадавшей въ море верстахъ въ 70 отъ города.

Среди разнокалиберной публики, которую по внѣшнему виду легко было раздѣлить на классы, какъ дѣлились и мѣста на пароходѣ, попадались люди самыхъ разнообразныхъ національностей. Здѣсь можно было встрѣтить русскаго чиновника въ фуражісѣ съ кокардой рядомъ съ откормленной бритой фигурой богатаго еврея, ведущаго счастливую торговлю хлѣбомъ, совершенно отрѣшившагося отъ своихъ національныхъ признаковъ и даже брезгливо сторонящагося отъ тонкой высокой фигуры соотечественника въ длинномъ кафтанѣ, съ библейскими пучками волосъ на вискахъ, шныряющаго среди публики и не теряющаго ни минуты, чтобы обдѣлать какое-либо дѣльце. Смуглолицый персъ, ожидающій присылки фруктоваго товара, и длинноносый грекъ; важно раскуривающій папиросу гимназистъ, въ надеждѣ, что по близости нѣтъ начальства, горячо спорящій съ барышней студентъ, толстая баба изъ пригорода, армейскій офицеръ, величественное духовное лицо, — все это смѣшивалось въ одну густую толпу ожидающихъ.

Посреди этой пестрой толпы замѣтно выдѣлялась большая группа людей, державшаяся ото всѣхъ особнякомъ. Ихъ было десятка три, всѣ между собой были знакомы и всѣ говорили объ одномъ. Группу составляли съ десятокъ мѣстныхъ журналистовъ, три конкурирующихъ издателя, на этотъ разъ объединенныхъ личностью ожидавшагося пассажира, остальные же были друзья, поклонники и поклонницы. Ждали мѣстное журнальное свѣтило, всему городу извѣстнаго фельетониста Зигзагова, который возвращался изъ трехлѣтней административной ссылки.

Издатели трехъ газетъ, вѣчно подсиживавшіе другъ друга на столбцахъ своихъ изданій и изощрявшіе умъ стараніемъ перехватитъ другъ у друга подписчика, бесѣдовали о дѣятельности городской думы, объ оборотахъ городской торговли и о томъ, что сегодня хорошая погода, и ни однимъ словомъ не касались личности Зигзагова, какъ будто и не его встрѣчали.

У каждаго изъ нихъ на молѣ стоялъ собственный экипажъ и каждый надѣялся, встрѣтивъ Зигзагова, отвести его въ гостинницу или даже къ себѣ на квартиру въ своемъ экипажѣ. Зигзаговъ вообще былъ приманка, а Зигзаговъ послѣ трехлѣтней ссылки, конечно, былъ приманкой вдвое.

И всѣ они чувствовали, что въ ближайшемъ будущемъ имъ предстоитъ бороться не на жизнь, а на смерть; что одному изъ нихъ фельетоны Зигзагова обойдутся въ копѣечку. Но каждый былъ готовъ на большія жертвы, лишь бы убить конкурента.

Двое изъ нихъ, маленькій Курчавинъ и величественный красивый обладатель длинной хорошо расчесанной бороды Малеванскій — издавали либеральныя газеты и, казалось бы, ожидаемая добыча въ видѣ фельетониста, возвращавшагося изъ политической ссылки, должна бы разыграться только между ними двумя.

Громоздкій, плечистый, рыжій издатель третьей газеты, по фамиліи Кромѣшный, былъ непримиримый врагъ либерализма и по крайней мѣрѣ хоть разъ въ недѣлю уговаривалъ своихъ читателей устроитъ погромъ евреевъ, во множествѣ населявшихъ городъ.

И тѣмъ не менѣе онъ съ одинаковыми шансами надѣялся перетащить къ себѣ Зигзагова. Объяснялось это очень просто тѣмъ, что Зигзаговъ, — талантливый, властный, самостоятельный и хорошо знавшій себѣ цѣну, не придавалъ никакого значенія убѣжденіямъ своихъ издателей. Названіе газеты для него было пустымъ звукомъ. Какого бы направленія ни придерживалась газета, онъ, вступивъ на ея столбцы, тотчасъ же дѣлался хозяиномъ положенія. Тамъ, въ верхнихъ столбцахъ что-то писали, до чего ему не было дѣла, а онъ всегда писалъ свое. Когда его упрекали въ этомъ издатели либеральныхъ газетъ, онъ говорилъ: — да вѣдь я съ Кромѣшнымъ столько же несогласенъ, сколько и съ вами, господа. Между вами разницу составляетъ только подписчикъ. Вы думаете привлечь подписчика либерализмомъ, а онъ консерватизмомъ. Мнѣ же до подписчика нѣтъ дѣла. Мнѣ нуженъ читатель… Вѣдь вотъ меня арестовали и услали вонъ изъ города, въ мѣста, довольно отдаленныя, какъ разъ въ то время, когда я писалъ въ газетѣ Кромѣшнаго, а вы продолжали бытъ либеральными и васъ никуда не услали… И никогда не ушлютъ.

И такъ какъ Зигзаговъ всѣхъ трехъ издателей одинаково презиралъ, и очень любилъ, чтобы они знали объ этомъ, то онъ обыкновенно прибавлялъ.

— Мнѣ, милостивые государи, нуженъ оселъ для того, чтобы я могъ ѣхать на немъ и кричать на весъ городъ то, что я думаю, а какой масти этотъ оселъ — черной, гнѣдой или пѣгой, мнѣ это рѣшительно все равно.

На отдаленномъ горизонтѣ, гдѣ море казалось сливающимся съ небомъ, показалась темная точка, которая все разросталась, принимала ясныя очертанія, выдѣливъ сперва двѣ мачты, а потомъ и двѣ трубы. Изъ трубъ поднимался и длинными полосами стелился въ воздухѣ дымъ.

Встрѣчавшая публика оживилась, заволновалась. Пароходъ уже сдѣлался видѣнъ весь, можно было отличить бѣлую окраску трубъ и пестрый коммерческій флагъ на верхушкѣ одной изъ мачтъ. Вотъ онъ уже огибаетъ узкую оконечность мола, остріемъ врѣзывающуюся въ море. Вотъ онъ уже въ гавани и до пристани доносится равномѣрное попыхиваніе его машины.

Онъ подошелъ къ пристани вплотную. Публика поостереглась, матросы бросили канаты, ихъ закрѣпили на берегу, начался долгій медленный причалъ, потомъ спустили трапъ.

На палубѣ перваго класса, у самаго борта, стоялъ Зигзаговъ — человѣкъ средняго роста, сухощавый, съ блѣднымъ лицомъ, красивымъ, умнымъ, съ тонкими чертами, съ большимъ лбомъ, съ хорошо сохранившимися прямыми откинутыми назадъ, русыми волосами.

Онъ кланялся встрѣчавшей его группѣ, махалъ шляпой и улыбался. Съ берега раздавались привѣтствія.

Публика толпой сходила по трапу, шумно привѣтствуя своихъ знакомыхъ, а Зигзаговъ не торопился. Онъ не хотѣлъ принимать участіе въ толкотнѣ.

Но въ то время, какъ журналисты и почитатели Зигзагова посылали ему привѣтствія съ пристани, громко освѣдомляясь о томъ, хорошо ли ему ѣхалось, не пострадалъ ли онъ отъ морской болѣзни, маленькій издатель мѣстнаго листка, Курчавинъ, не замѣтно куда-то исчезъ и вдругъ изумилъ двухъ другихъ издателей, увидѣвшихъ его на пароходѣ, рядомъ съ Зигзаговымъ.

— Ахъ, чертъ пронырливый! — громко выругался Кромѣшный, вообще не стѣснявшійся въ выраженіяхъ, и сейчасъ-же, раздвигая толпу своими могучими плечами, ринулся по трапу на пароходъ. Третій издатель, счастливый обладатель длинной бороды и красиваго лица, величественно поплылъ вслѣдъ за нимъ. пользуясь его работой по раздвиганію толпы, и скоро Зигзаговъ былъ окруженъ всѣми тремя издателями, которые на перерывъ выражали ему свою ласковость.

Почти уже вся публика сошла съ парохода. Носильщикъ несъ небольшой чемоданъ, въ которомъ было заключено все имущество Зигзагова, а владѣлецъ чемодана, сопровождаемый издателями, шелъ по пароходу, затѣмъ спустился на пристань и здѣсь встрѣчавшая его группа сдѣлала ему овацію.

Были тутъ и друзья, съ которыми Зигзаговъ цѣловался, а были и невѣдомыя лица, которымъ онъ пожималъ руки.

И вотъ тутъ-то наступилъ моментъ, когда издатели, каждый порознь, въ умѣ своемъ изобрѣтали способъ вызвать особое довѣріе со стороны Зигзагова, чтобы увезти его въ своемъ экипажѣ и тѣмъ завязать литературныя отношенія, но въ то время на пристани появилось новое лицо, которое обратило на себя вниманіе всѣхъ.

Это была очень замѣтная фигура, не только потому, что онъ былъ высокаго роста, но и по той особой манерѣ, которая изобличала въ немъ человѣка съ большимъ значеніемъ и знающаго себѣ цѣну, но на столько умнаго, чтобы не совать это сознаніе впередъ. Онъ держался въ высшей степени скромно и просто и какъ-то нарочито-благодушно улыбался всѣмъ тѣмъ, съ кѣмъ здоровался и говорилъ. Улыбка у него была пріятная, чему способствовали его прекрасные ровные бѣлые зубы. Да видъ ему было не много больше сорока лѣтъ, но его темные жаркіе глаза были необыкновенно молоды и изъ нихъ, какъ изъ переполненной чаши, какъ-то непрерывно лучился умъ, который проявлялся въ каждомъ движеніи его лица, некрасиваго, но пріятнаго, обладавшаго способностью быстро и незамѣтно располагать человѣка въ свою пользу.

На немъ была одноцвѣтная темносѣрая пара, на головѣ высокая мягкая фетровая шляпа, а на лѣвой рукѣ лежала накидка, вродѣ плаща.

Зигзаговъ тотчасъ увидѣлъ его и, оставивъ пожиманіе протянутыхъ къ нему рукъ, стремительно пошелъ къ нему на встрѣчу и протянулъ къ нему обѣ руки.

— Ба! Прелестнѣйшій, чудеснѣйшій… Левъ Александровичъ!.. Просто Левъ! какъ же я радъ, что я вижу васъ!

Левъ Александровичъ крѣпко пожалъ его руку, но они не обнялись и не поцѣловались. Они сейчасъ же повернули по направленію къ выходу. Левъ Александровичъ обнялъ Зигзагова правой рукой за талію и они шли впереди, остальные же группой шествовали за ними.

— Ко мнѣ? — спросилъ Зигзагова Левъ Александровичъ.

— Да чего же лучше… У меня — негдѣ голову преклонить.

— Буду очень счастливъ… Такъ ѣдемъ… Господа, — сказалъ онъ, обратившись къ слѣдовавшей за нимъ группѣ: — я васъ ограблю. Я увезу отъ васъ Максима Павловича.

Всѣ три издателя злились, каждый порознь, но въ то же время они могли быть и довольны. Зигзоговъ не достался ни одному изъ нихъ, значитъ — на конкуренцію еще остается свобода и каждый можетъ расчитывалъ на свое искусство.

На мостовой мола стояли нѣсколько оставшихся извозчичьихъ экипажей, собственные экипажи издателей, а впереди всѣхъ изящное ландо — викторія Льва Александровича Балтова. Кучеръ тотчасъ же подкатилъ. Носильщикъ взвалилъ къ нему на козлы чемоданъ, хозяинъ усадилъ Зигзагова и самъ сѣлъ рядомъ.

Зигзаговъ приподнялся и снялъ шляпу. — Господа, до свиданія, — сказалъ онъ встрѣчавшимъ его. — Благодарю за милую встрѣчу!.. Повѣрьте, страшно цѣню и не забуду…

Лошади тронули и экипажъ быстро помчался. Друзья, почитатели, а съ ними и три издателя остались позади.

II.

— Какъ я радъ, что не опоздалъ, — говорилъ Левъ Александровичъ: — а меня задержали въ управленіи водопровода, мнѣ, вѣдь и тамъ приходится… У насъ чуть не случилось катастрофа. Въ шестнадцати верстахъ отсюда что-то произошло съ трубой… Городъ могъ остаться безъ воды, но уладилось… Какъ я радъ, какъ я радъ!.. И, кажется, я спасъ васъ отъ одного изъ вампировъ? а? Ха, xa… Они хотѣли взять васъ, такъ сказать, на корню… Ха, ха…

— Милый Левъ Александровичъ… Позвольте ужъ разомъ поблагодарить васъ за все, — съ чувствомъ сказалъ Зигзаговъ, пожимая его руку: — И за матеріальное, и за духовное… Вѣдь, не будь васъ, я съ одной стороны отощалъ бы на казенныхъ хлѣбахъ, а съ другой, пожалуй, просидѣлъ бы тамъ еще годика четыре… Однако, вы пріобрѣли большую силу, если одно ваше слово могло сократить мое заточеніе больше, чѣмъ на половину. Вѣдь, я былъ сосланъ на библейское семилѣтіе.

— О, да, да… Одно слово и не больше… Да вы погодите, мой милый, когда я вамъ разскажу, вы ахнете… Тутъ произошли такія вещи… Но это потомъ, потомъ…

— А что, оцѣнили васъ?

— Надо полагать… Или, покрайней мѣрѣ, согласны оцѣнить…

— Нѣтъ, не томите меня, Левъ Александровичъ… Я такъ жаденъ до новостей, касающихъ васъ… Зовутъ?

— Помните Ивана Сергѣевича Ножанскаго?

— Да, какъ же не помнить? Когда онъ былъ здѣсь профессоромъ, а потомъ городскимъ головой, я начиналъ свою журнальную дѣятельность, и онъ шутя грозилъ мнѣ пальцемъ и говорилъ: «изъ молодыхъ да ранній… Да только быть ему въ мѣстахъ не столь отдаленныхъ»… Вѣдь, вотъ онъ пророкомъ оказался!

— Ну, знаете вы, онъ теперь въ Петербургѣ одна изъ крупнѣйшихъ птицъ…

— Знаю, знаю… Да только у птицы этой хватило крыльевъ, чтобы долетѣть до петербургскихъ сферъ, а тамъ онъ, кажется, сложилъ ихъ и больше не летаетъ.

— Нѣтъ, не то… Онъ очень осторожный человѣкъ. Онъ мнѣ писалъ… Тамъ противъ него со всѣхъ сторонъ наставили пики… Ну, понимаете, онъ выжидаетъ.

— А сколько ему лѣтъ?

— Шестьдесятъ семь…

— Возрастъ, неподходящій для выжиданія… Пора бы и дѣйствовать… Да ничего не выйдетъ… Не вѣрю я въ этого Лео, мечтающаго обновить Россію при помощи финансовыхъ реформъ… Чортъ возьми, не финансы тутъ важны, а духъ — проклятый рабскій духъ, который проникаетъ насъ насквозь. Такъ что же онъ?

— Зоветъ меня… въ помощники.

— Неужели? Туда?

— Зоветъ. Да я артачусь… Торгуюсь, выговариваю условія… Ну, вотъ ему я написалъ о васъ два слова, а ужъ остальное онъ сдѣлалъ.

— Важная новость, важная! — говорилъ Зигзаговъ: — такъ васъ могутъ отнять у насъ каждую минуту?.. Ой, смотрите, Левъ Александровичъ, какъ бы васъ въ самомъ дѣлѣ не сманили… Знаете, какъ поетъ сумасшедшій мельникъ въ «Русалкѣ:» «заманишь, — а тамъ, пожалуй, и удавишь ожерельемъ»… Вотъ этого то ожерелья я для васъ и боюсь… Не ошибаетесь-ли вы на счетъ осторожности Ножанскаго? Боюсь, что не осторожность это, а… «ожерелье»… Ножанскій человѣкъ узкій, тщеславный… Я же помню, какъ онъ здѣсь гонялся за персидскимъ шахомъ, чтобы получитъ «Льва и Солнца» степенью выше, чѣмъ ему назначалось… Ну, ужъ знаете, кто за «Львомъ и Солнцемъ» гоняется, тотъ едва-ли годенъ для переустройства Россіи…

— А вотъ теперь онъ только за Львомъ гоняется, — сказалъ Левъ Александровичъ и разсмѣялся. Зигзаговъ тоже смѣялся его шуткѣ.

Экипажъ поднимался въ гору, лошади дѣлали напряженіе.

Вотъ и городъ, настоящій городъ, съ великолѣпно выложенными гранитными плитами улицами, съ высокими каменными красивыми домами, съ рядами зеленыхъ и уже расцвѣтавшихъ акацій на тротуарахъ.

Съ высоты, на которой онъ расположился, видно было безбрежное море и весь заливъ съ гаванью, съ кишѣвшими въ нихъ судами, съ приморскимъ городкомъ, окутаннымъ дымомъ.

— Сердце неистово бьется у меня! — воскликнулъ Зигзаговъ, оглянувшись назадъ: — какъ я люблю этотъ городъ! Сколько въ немъ солнца и радости… А тамъ было холодно и сумрачно!.. Тамъ я былъ золъ… Три года минута въ минуту былъ золъ и невыносимъ. Милый Левъ Александровичъ, вотъ когда вы будете министромъ, — а вы непремѣнно имъ будете, потому что вы самый умный человѣкъ въ Россіи, — сдѣлайте такъ, чтобы людей, провинившихся только своими мыслями, ссылали въ теплыя страны. Вѣдь подумайте, въ концѣ концовъ ихъ мыслями питается Россія. На сѣверѣ, въ темныхъ, сырыхъ и непривѣтныхъ углахъ, куда ихъ сваливаютъ, какъ негодный соръ, они озлобляются и мысли ихъ становятся ядовитыми и злыми; а вѣдь эти мысли проникаютъ въ головы обывателей. И оттого литература наша такая злая, и оттого въ Россіи такъ много злыхъ. обозленныхъ людей… Ахъ, чудное солнце! какъ оно славно грѣетъ меня!.. Какъ нѣжно, ласково… Ну, какія же еще новости? Ваша сестрица Елизавета Александровна — какъ поживаетъ?

— Ну, она вѣдь у меня изъ мрамора… Она никогда не мѣняется…

— Замужъ не вышла?

— О, нѣтъ… Я ей окончательно помѣшалъ въ этомъ… Увѣрена, что безъ нея я пропаду. Какъ ни убѣждалъ я ее — ни за что.

— Она васъ обожаетъ.

— Да, это у нея большой недостатокъ.

— Ну, и, наконецъ, — милое, очаровательное, прелестное созданіе — Наталья Валентиновна? Надѣюсь, она продолжаетъ вдохновлять будущаго министра…

— О, неизмѣнно… Вчера о васъ говорили съ нею цѣлый вечеръ. Вотъ ваша истинная цѣнительница… Но за то и бранитъ же она васъ… Я цѣлый вечеръ защищалъ васъ.

— Напрасно. Я виновенъ и не заслуживаю снисхожденія. Сегодня же буду цѣловать ея ручки. Вы меня повезете къ ней?

— Обязательно. Мы обѣдаемъ дома, а вечерній чай пьемъ у Натальи Валентиновны…

— Послушайте, а Володя, вашъ племянникъ, горячая голова?.. Лидеръ крайней лѣвой будущаго парламента? Живъ? здоровъ? И главное — цѣль? Цѣль? Вѣдь за его ораторскія вспышки на сходкахъ онъ рано или поздно обязательно укатитъ по моему недавнему адресу…

— Да, знаете, этотъ Володя… Мнѣ стоитъ большихъ усилій и трудовъ сдержать его отъ безумныхъ подвиговъ… Но, слава Богу, въ этомъ году онъ кончаетъ университетъ и теперь какъ разъ держитъ экзамены… Тамъ займется дѣлами и, по всей вѣроятности, кристаллизуется…

— Какое хорошее слово — кристаллизуется!.. Слово благородное, научное, но я сказалъ бы: чтобъ его чертъ побралъ, это слово!.. А скажите, мой дорогой, развѣ это неизбѣжно?

— Что? Кристаллизація?

— Да, да, вотъ это самое…

— Почти.

— Но вѣдь я же. напримѣръ, не кристаллизовался?..

— Вамъ помѣшалъ талантъ… А онъ, слава Богу, кажется, избавленъ отъ этого бремени… Ну, вотъ и наша улица и мой домъ… Милости прошу, пожалуйте.

Они остановились у подъѣзда. Выбѣжалъ швейцаръ и, почтительно поклонившись Зигзагову, сказалъ:

— Мое почтеніе-съ, Максимъ Павловичъ!

— А, здравствуй мой благосклонный читатель и теска! — сказалъ Зигзаговъ.

Швейцаръ Максимъ дѣйствительно былъ исправнымъ читателемъ фельетоновъ Зигзагова и очень одобрялъ ихъ. Онъ взялъ съ козелъ чемоданъ и попробовалъ его на вѣсъ.

— Только и всего-съ? — иронически промолвилъ онъ. — Не много у васъ добра-съ, Максимъ Павловичъ! А, впрочемъ, зато въ головѣ много-съ!

Зигзаговъ поднимался по лѣстницѣ и, какъ ребенокъ, всему смѣялся — и замѣчанію швейцара-тески, и самой лѣстницѣ — широкой, красивой, устланной мягкимъ ковромъ, и своему возвращенію, и ласковости хозяина.

На площадкѣ второго этажа уже была растворена дверь. Они вошли.

Левъ Александровичъ занималъ обширную квартиру въ своемъ домѣ. Въ ней было много комнатъ, отдѣланныхъ богато и со вкусомъ, но неимѣвшихъ никакого назначенія. А жилъ онъ въ квартирѣ вдвоемъ съ своей сестрой, Елизаветой Александровной.

Эта почтенная особа — очень высокая, крѣпкая и нѣсколько грубовато сложенная, ступавшая твердо и рѣшительно своими большими ногами, самолично нарѣзавшая къ обѣду хлѣбъ, ветчину и всякія закуски при помощи своихъ рукъ, по виду созданныхъ для работы, обладала миловиднымъ, хотя не первой свѣжести, лицомъ и прекрасными свѣтлозолотистыми густыми волосами.

Въ лицѣ ея было сходство съ братомъ, а зубы и улыбка дѣлали это сходство очень замѣтнымъ. Ей было не меньше тридцати лѣтъ и правду сказалъ Левъ Александровичъ, — у нея было не мало случаевъ выйти замужъ и именно такъ, какъ она хотѣла: за человѣка солиднаго возраста и почтеннаго положенія, — но она отклоняла главнымъ образомъ изъ любви къ брату.

Если всѣ въ городѣ и вообще — знавшіе Льва Александровича по его исключительной карьерѣ — считали его человѣкомъ выдающимся, то Елизавета Александровна ни на минуту не сомнѣвалась въ его геніальности.

За двадцать лѣтъ этотъ человѣкъ, когда-то, по окончаніи университета, поступившій на службу въ пароходное управленіе маленькимъ скромнымъ органомъ, достигъ вліянія рѣшительно во всѣхъ торговыхъ и промышленныхъ отрасляхъ, какія только были въ этомъ огромномъ коммерческомъ городѣ. Рѣшительно все до него касалось, всюду онъ былъ важнымъ человѣкомъ, обо всемъ съ нимъ совѣтовались и все находилось отъ него въ прямой или косвенной зависимости. Тамъ онъ былъ предсѣдателемъ, здѣсь членомъ правленія, тутъ просто вдохновителемъ.

Ничего не производя и ничѣмъ не торгуя, онъ нажилъ большое состояніе и при томъ, — какъ хорошо знала Елизавета Александровна, — безъ воровства или какихъ бы то ни было сомнительныхъ способовъ.

И она удивлялась только одному, что такого человѣка, котораго она считала единственнымъ во всей Россіи и, можетъ быть, даже въ Европѣ, не зовутъ управлять государствомъ.

Однако, въ послѣднее время и тутъ появилось какое-то движеніе. Братъ говоритъ ей о какомъ-то предложеніи со стороны Ножанскаго. Значитъ, спохватились.

На себя она смотрѣла, какъ на прирожденную хранительницу братскаго благополучія. Она должна была заботиться о его здоровьѣ, о его удобствахъ, беречь его добро и охранять его отъ всякихъ напастей. Она привыкла такъ думать съ пятнадцати лѣтъ, когда послѣ смерти отца перешла на попеченіе брата и ей уже казалось, будто Левъ Александровичъ безъ ея охраны не можетъ обходиться и что на другой день послѣ того, какъ она уйдетъ отъ него, онъ будетъ умирать съ голода, лишится всего своего добра и вообще будетъ безпомощенъ.

И когда представился ей въ первый разъ вопросъ о замужествѣ, она взвѣсила съ одной стороны возможное счастье для нея лично, а съ другой потери, которыя, по ея мнѣнію, неизбѣжно понесъ бы Левъ Александровичъ, и рѣшила пожертвовать собой.

Правда, особенно большого счастья отъ замужества она для себя не ждала. Ей было чуждо увлеченіе, и къ женихамъ она относилась равнодушно, съ холоднымъ расчетомъ. Весь жаръ своего сердца она отдала брату.

Зигзагова она встрѣтила съ ненатуральной улыбкой. Она знала, что Левъ Александровичъ исключительно хорошо относится къ этому человѣку, но именно потому она сама и чувствовала къ нему холодъ.

И это была не ревность — о, это было бы слишкомъ возвышенно для ея плоской души — а просто боязнь, какъ бы человѣкъ слишкомъ не воспользовался расположеніемъ Льва Александровича и не извлекъ бы изъ него что-нибудь значительное. Поэтому она терпѣть не могла, когда братъ оказывалъ кому нибудь покровительство, помогалъ своими средствами или пристраивалъ. Въ первомъ случаѣ былъ прямой ущербъ, а она считала каждый рубль, принадлежащій Льву Александровичу, священнымъ, во второмъ была отвѣтственность.

Ручаться можно только за самаго себя, и Левъ, по ея мнѣнію, никому не долженъ былъ давать своего ручательства.

Между тѣмъ Зигзагову, она это знала, Левъ Александровичъ оказывалъ исключительныя услуги. Съ того самого времени, когда его услали изъ города, онъ почти каждый мѣсяцъ посылалъ ему деньги, покупалъ для него книги, устраивалъ его дѣла, а въ послѣднее время, рискуя скомпрометировать себя, хлопоталъ за него въ Петербургѣ. Вотъ за это особенно сердилась на Зигзагова Елизавета Александровна. Помилуй Богъ, въ то время, когда Левъ начиналъ дѣлаться тамъ желаннымъ человѣкомъ, когда, быть можетъ, отъ него ждутъ чего то важнаго, когда передъ нимъ раскрывается совсѣмъ новая дорога, онъ такъ неостороженъ и изъ-за кого? Изъ-за «посторонняго человѣка».

Елизавета Александровна вносила въ домъ холодъ и принужденность и Левъ Александровичъ это всегда чувствовалъ, но, съ другой стороны, она совершенно избавляла его отъ какихъ бы то ни было заботъ о мелочахъ житейскихъ. Онъ смѣло могъ погружаться въ свои дѣловые интересы и ни о чемъ больше не думать. Поддержаніе въ порядкѣ квартиры, порядокъ въ бѣльѣ, возня съ прислугой, всѣмъ этимъ занималась Елизавета Александровна. Даже о его сюртукахъ и фракахъ она заботилась. чтобы все было свѣжо и модно. У себя въ спальнѣ утромъ онъ находилъ всегда ту одежду, какая была нужна къ случаю или сезону. Ему оставалось только иногда позволить портному провѣрить ему мѣрку. Даже о качествѣ и цвѣтѣ матеріи думала Елизавета Александровна. Словомъ, каждый шагъ его былъ предусмотрѣнъ и охраненъ.

Зигзаговъ внесъ въ строгій и холодный домъ, охраняемый Елизаветой Александровной, безпорядокъ. Съ той минуты, какъ онъ пріѣхалъ, въ комнатахъ, привыкшихъ къ тишинѣ, не переставалъ раздаваться говоръ и смѣхъ. Зигзаговъ говорилъ безъ устали, какъ человѣкъ долго молчавшій.

Онъ разсказывалъ о своей жизни и ссылкѣ, припоминалъ эпизоды, курьезы, шутилъ, острилъ, самъ заливался дѣтскимъ смѣхомъ и увлекалъ Льва Александровича.

Елизавета Александровна давно не видала брата такимъ оживленнымъ. Ей даже казалось это страннымъ и какъ бы неидущимъ къ нему, она и не подозрѣвала, что эта живость была какъ нельзя болѣе свойственна его душѣ, но всегда подавлена ею.

Зигзагову дали комнату и полчаса, чтобы принести себя въ порядокъ. Потомъ сѣли за столъ и обѣдали. За обѣдомъ онъ сказалъ:

— Я горю нетерпѣніемъ поцѣловать ручки Наталіи Валентиновны. Вѣдь мы сейчасъ послѣ обѣда къ ней?

И онъ замѣтилъ, что при этихъ словахъ холодное лицо Елизаветы Александровны вытянулось и сдѣлалось непроницаемимъ. Въ другое время онъ заставилъ бы себя быть дипломатичнымъ. Но сегодня онъ не могъ ничего удержать на языкѣ.

— Ахъ, сказалъ онъ, — Елизавета Александровна по прежнему не раздѣляетъ нашего съ вами поклоненія Натальѣ Валентиновнѣ.

Елизавета Александровна тихонько пожала плечами. — Я вообще не умѣю поклоняться никому кромѣ…

— Кромѣ Бога? — закончилъ за нее Зигзаговъ.

— Да, разумѣется… сказала Елизавета Александровна, но, кажется, хотѣла сказать: кромѣ моего брата.

Да, во всякомъ случаѣ можно было сказать съ увѣренностью, что она не поклонница Натальи Валентиновны. Происходило это прежде всего, конечно, оттого, что Елизавета Александровна была женщина. Но были и другія причины, менѣе общаго характера.

III.

Наталья Валентиновна Мигурская появилась въ жизни Льва Александровича лѣтъ пять тому назадъ. Это была случайная встрѣча въ дачномъ мѣстѣ, на берегу моря, въ маленькомъ паркѣ, гдѣ дачная публика по утрамъ совершала прогулки и пила минеральныя воды.

Скромно одѣтая, высокая, стройная молодая женщина на утреннихъ прогулкахъ всегда появлялась одна, ведя за руку мальчика лѣтъ шести.

На ней было черное платье, простая соломенная шляпа, въ рукѣ зонтикъ, услуги котораго въ утренніе часы рѣдко бывали нужны.

Левъ Александровичъ каждое утро гулялъ въ паркѣ и, встрѣчая ее, почему-то всегда смотрѣлъ не на нее, а на мальчика, который ему очень нравился. Онъ, конечно, видѣлъ и ее, но ни разу не далъ себѣ труда присмотрѣться къ ея лицу и ко всей ея своеобразной фигурѣ.

Но однажды онъ это сдѣлалъ. Онъ сидѣлъ за столикомъ и пилъ какую-то воду, которая ему была прописана, а она шла по дорогѣ, по обыкновенію, съ мальчикомъ.

И почему то на этотъ разъ онъ внимательно посмотрѣлъ не на мальчика, а на нее, и лицо молодой женщины чѣмъ-то поразило его. Онъ не могъ дать себѣ отчета, чѣмъ именно было замѣчательно это лицо. Она уже прошла, онъ видѣлъ ея спину и могъ только дополнить свои наблюденія замѣтной о ея походкѣ, необыкновенно твердой и бодрой. Въ ней не было той неувѣренности и расплывчатости, какая обыкновенно бываетъ въ походкѣ городскихъ женщинъ.

Нѣсколько слѣдующихъ прогулокъ онъ посвятилъ ей. Онъ садился такъ, чтобы лучше разглядѣть ее, когда она будетъ итти. Аллея была одна и никто изъ гуляющихъ не могъ миновать ее. Всякій разъ она проходила мимо него и онъ пристально всматривался въ ея лицо и съ каждымъ разомъ она все больше и больше привлекала его.

Это было странное лицо: по чертамъ оно было рѣшительно некрасиво. Все въ немъ было неправильно, ни одной выточенной черты, но удивительно привлекательно. Глаза ея, небольшіе, продолговатые и свѣтлые, какъ-то сіяли веселымъ и радостнымъ умомъ.

Когда же она улыбалась своему мальчику на какое нибудь дѣтское замѣчаніе, лицо ея дѣлалось очаровательнымъ, точно измѣнялись его черты.

При свѣтлыхъ глазахъ, при нѣжномъ цвѣтѣ кожи щекъ, у нея были черные волосы и брови — не густые, но ровными длинными дугами.

Она настолько заинтересовала его, что онъ спросилъ о ней у кого то изъ знакомыхъ, и узналъ, что это жена доктора по женскимъ болѣзнямъ Мигурскаго, извѣстнаго въ городѣ своими романическими исторіями и нѣсколькими скандалами съ хорошенькими паціентками.

Узналъ онъ также, что она съ мужемъ разошлась и живетъ съ своимъ мальчикомъ отдѣльно отъ него.

Его удивляло, что она всегда одна. Такая интересная женщина и безъ поклонниковъ. Обыкновенно на этихъ утреннихъ прогулкахъ дачныя дамы усердно занимались флиртомъ и мало-мальски приличная по наружности тащила за собой цѣлый отрядъ поклонниковъ.

Левъ Александровичъ почувствовалъ неотразимое желаніе быть ей представленнымъ. Онъ вообще слишкомъ мало занимался женщинами. Этотъ утренній часъ былъ единственнымъ, принадлежавшимъ ему. Послѣ прогулки онъ уѣзжалъ въ городъ и тамъ буквально погружался съ головой въ дѣла, которыхъ ему хватало до вечера.

До тридцати шести лѣтъ его — тогдашній возрастъ — онъ ни разу не почувствовалъ сколько-нибудь серьезнаго влеченія къ женщинѣ и ни разу ему не приходила въ голову мысль о женитьбѣ. И это желаніе познакомиться съ нею было у него исключительнымъ.

Но не оказалось ни одного общаго знакомаго. Мигурскую знали очень многіе, то-есть знали, что она жена извѣстнаго доктора Мигурскаго, но никто не былъ съ ней знакомъ.

Но Левъ Александровичъ принадлежалъ къ людямъ, которые, разь пожелавъ чего-нибудь, никогда не останавливаются передъ препятствіями. И онъ рѣшилъ сдѣлать это совсѣмъ просто.

Однажды онъ сидѣлъ на скамейкѣ, невдалекѣ отъ павильона, гдѣ выдавались публикѣ минеральныя воды. Пришла съ своимъ мальчикомъ и Мигурская. Оказалось, что и она пила какую-то воду, но, очевидно, относилась къ этому казенно, не дѣлая изъ этого исторіи: минутъ пять она оставалась въ павильонѣ, отпивала положенное и уходила гулять.

Но въ эти пять минутъ она отпускала своего мальчика и позволяла ему бѣгать вблизи павильона.

Мальчикъ подошелъ къ скамейкѣ, гдѣ медленно пилъ по глоткамъ свою воду Левъ Александровичъ. Почему-то мальчикъ заинтересовался имъ и, стоя отъ него въ трехъ шагахъ, пристально смотрѣлъ на него.

— Милый мальчикъ, подойди ближе! — сказалъ ему Левъ Александровичь.

Мальчикъ былъ нѣсколько удивленъ такимъ приглашеніемъ, но, не видя въ немъ ничего для себя вреднаго, несмѣло подошелъ.

— Ты съ мамой? — спросилъ Левъ Александровичъ.

— Да, мама пьетъ воды! — отвѣтилъ мальчикъ.

— Вотъ и я пью воды, — сказалъ Левъ Александровичъ. — Твоя фамилія Мигурскій?

— Да, я Вася Мигурскій…

— Ну, вотъ что, милый Вася… Я очень радъ, что познакомился съ тобой. Ты мнѣ очень нравишься и я хотѣлъ бы также познакомиться съ твоей мамой.

— А она идетъ сюда… Вотъ она идетъ… — сказалъ мальчикъ.

И въ самомъ дѣлѣ Мигурская покончила съ водой и вышла изъ павильона Она видѣла, что мальчикъ стоятъ у скамейки, и сюда направилась. Вася оставилъ Льва Александровича и побѣжалъ къ ней и сказалъ настолько громко, что онъ могъ слышать.

— Тамъ господинъ сидитъ… Я съ нимъ познакомился… И онъ сказалъ, что хочетъ съ тобой тоже познакомиться.

Мигурская чуть замѣтно улыбнулась.

— Хорошо, познакомь меня! — сказала она и, переведя свой взглядъ на Льва Александровича, посмотрѣла ему прямо въ лицо.

Левъ Александровичъ уже поднялся, поставилъ свой стаканъ на скамейку и смѣло пошелъ по направленію къ ней. Онъ снялъ шляпу.

— Простите и пожалуйста не принимайте это за дерзость… Мнѣ дѣйствительно очень хочется познакомиться съ вами, но никто изъ знакомыхъ не могъ представитъ меня вамъ… Я знаю, кто вы, а я Балтовъ.

— Балтовъ? — спросила Мигурская и внимательно взглянула въ его глава. — Настоящій Балтовъ?

— Самый настоящій, по паспорту и именно тотъ, кого вы, по всей вѣроятности, разумѣете, — отвѣтилъ Левъ Александровичъ.

Они пошли рядомъ и гуляли вмѣстѣ часа полтора.

Она спрашивала, почему онъ захотѣлъ познакомиться съ нею, а онъ давалъ, разумѣется, самыя неудовлетворительныя объясненія и потомъ кончилъ шуткой.

— Видите-ли, я замѣтилъ, что здѣсь всѣ женщины, — разумѣется, сколько-нибудь привлекательныя, — окружены поклонниками, а мужчины состоятъ при своихъ дамахъ. Мы же съ вами представляемъ исключеніе и чуть-ли не одни мы; вы всегда одна съ вашимъ мальчикомъ, я тоже совершенно одинъ. Вотъ я и подумалъ, что намъ надо заключить союзъ.

— Чтобы не быть исключеніемъ? — спросила она.

— Нѣтъ, я надѣюсь, что мы все-таки останемся исключеніемъ.

Попрощавшись съ нею, онъ наклонился, поцѣловалъ мальчика въ лобъ и сказалъ:

— Ну, милый Вася, благодарю тебя за интересное знакомство, которое я сдѣлалъ сегодня.

— Въ такомъ случаѣ, — сказала Мигурская, — сегодня совершилось два интересныхъ знакомства.

Здѣсь они вышли изъ парка. У воротъ стояла коляска Льва Александровича. Онъ простился съ Мигурской, сѣлъ въ экипажъ и уѣхалъ въ городъ въ необыкновенно пріятномъ настроеніи.

На слѣдующій день онъ сдѣлалъ ей визитъ въ маленькой дачкѣ, не близко отъ моря. Онъ не засталъ ее и оставилъ карточку. Потомъ они встрѣчались на утреннихъ прогулкахъ каждый день и уже всегда гуляли вмѣстѣ.

За лѣто они такъ хорошо узнали другъ друга, что, когда начался зимній сезонъ, Левъ Александровичъ сразу началъ посѣщать домъ Мигурской и бывалъ тамъ запросто, какъ старый знакомый.

Разумѣется, состоялось знакомство Мигурской съ Елизаветой Александровной. Но оно почти пресѣклось на первомъ же визитѣ. Дамы пришлись въ высшей степени не по вкусу другъ дружкѣ. Онѣ обмѣнялись визитами и этимъ ограничились. А затѣмъ пять послѣдующихъ лѣтъ посѣщали другъ друга раза по два въ году и были каждый разъ чрезвычайно любезны.