МБ 1895 (ДО)

ЙАМАТОЙО И ЕГО СЕМЬЯ.

(Изъ воспоминаній о Японіи).

«Гироку кориво-айсуруко жинтойу». (Всѣмъ интересоваться — это значитъ, быть вполнѣ человѣкомъ). Китайская поговорка.

Глава I.

Въ семьѣ корзинщика. — Японскій домъ. — Фантастическія превращенія. — Японская постель. — Ванна. — Своеобразные нравы. — Мои сосѣди. — Хозяйство Йаматойо. — Кукольный садъ. — Парадный обѣдъ. — «Японскія церемоніи». — Пріемъ гостей. — Обѣдъ. — Соя. — Японская поговорка. — Деликатность японцевъ, — Курьезный обычай. — Англійскій лордъ и японскіе вельможи.

Я уже нѣсколько дней въ «Странѣ Восходящаго Солнца», присмотрѣлся немного и къ жизни, и къ людямъ, къ ихъ обычаямъ и нравамъ. У меня даже есть мой «курума», — по крайней мѣрѣ, такъ онъ самъ себя называетъ, — который слѣдуетъ за мной по пятамъ всюду, куда бы ни пошелъ я. Все же эта жизнь въ европейскомъ отелѣ меня не совсѣмъ удовлетворяетъ и сильно мѣшаетъ знакомству съ внутреннимъ бытомъ обитателей этой живописной страны, которые съ каждымъ днемъ меня все больше къ себѣ привлекаютъ. Желая, въ предѣлахъ имѣющагося у меня свободнаго времени, поближе сойтись съ туземцами, я рѣшилъ предъ отъѣздомъ на сѣверъ страны поселиться въ японской семьѣ.

Съ помощью нѣсколькихъ круглыхъ серебряныхъ Іеновъ дѣло быстро улаживается, и, спустя нѣсколько часовъ «курума № 10» уже водворяетъ меня съ багажомъ на далекой окраинѣ города (Нагасаки), въ почтенной семьѣ какого-то корзинщика.

Опишу вамъ мой домъ, т.-е., вѣрнѣе, то игрушечное дѣтское зданіе, въ которомъ живу уже нѣсколько дней.

Японцы — неважные зодчіе и обращаютъ не особенно много вниманія на постройку своихъ домовъ. Даже ихъ храмы, кромѣ буддійскихъ, походятъ, большей частью, снаружи на огромные деревянные сараи; по крайней мѣрѣ, ничто не обнаруживаетъ въ ихъ строителяхъ утонченнаго вкуса и знанія архитектуры. Японскій домикъ снаружи не вызоветъ восторга въ нанимателѣ. Похожій на деревянный сарай, онъ не имѣетъ ничего общаго съ европейскими зданіями; представляя собою, затѣмъ, легкую постройку, онъ страшно много теряетъ отъ тяжелой массивной черепичной крыши, приподнятой вверхъ остріями на китайскій манеръ, которая точно придавливаетъ его къ землѣ всей своей тяжестью. Но зато какъ уютенъ и удобенъ онъ внутри! Чистенькій, свѣтленькій, весь изъ дерева, ивовыхъ прутьевъ и бумаги, онъ — точно кукольный домикъ въ увеличенномъ размѣрѣ.

Входъ представляетъ приподнятую площадку, на которой, прежде чѣмъ вступить во внутренніе покои, я долженъ оставить свои ботинки (японцы оставляютъ здѣсь свои сандалія) и затѣмъ слѣдовать дальше уже въ однихъ чулкахъ. Рѣшетчатая дверь или, вѣрнѣе, стѣна раздвигается, — и я въ своемъ новомъ жилищѣ.

Прежде всего, меня поражаютъ стѣны, моей новой квартиры, которыя имѣютъ не только уши, но и… ноги (я стою пораженный на мѣстѣ) и передъ моими глазами, но мановенію введшаго меня хозяина-японца, мѣняются комнаты и вся обстановка, какъ въ сказкѣ. Вотъ я въ одной, вѣроятно, столовой; не успѣлъ приглядѣться къ ней, какъ все моментально мѣняется, и я уже нахожусь въ другой комнатѣ, совсѣмъ непохожей на первую. Спустя нѣсколько мгновеній, всѣ комнаты, стѣны, перегородки исчезаютъ, какъ дымъ, и я вижу себя уже въ огромномъ залѣ, занимающемъ всю площадь дома; не проходить минуты, какъ исчезаютъ уже и всѣ наружныя стѣны, и зала, и домъ и я вижу себя точно въ палаткѣ; стѣнъ нѣтъ — онѣ исчезли; лишь по угламъ ихъ стоятъ четыре столба, поддерживающіе, по прежнему, потолокъ и крышу.

Съ недоумѣніемъ оборачиваюсь къ «куруме» и хозяину, и у меня въ головѣ уже мелькаетъ мысль, не съиграли ли они со мной какой-нибудь скверной штуки, пользуясь тѣмъ, что я иноземецъ; но они, глядя на мое недоумѣвающее лицо, заливаются такимъ добродушнымъ хохотомъ, что я забываю о всѣхъ своихъ подозрѣніяхъ, заражаюсь ихъ смѣхомъ и начинаю, наконецъ, самъ хохотать.

Дѣло объясняется очень просто. Всѣ эти фантастическія превращенія являются результатомъ своеобразной архитектуры японскихъ домовъ: постоянныхъ и прочныхъ стѣнъ нѣтъ здѣсь; вмѣсто нихъ вставляются лишь бумажныя или тонкія деревянныя рамы, которыя можно убрать и раздвинуть въ одну минуту. Въ городахъ, гдѣ земля и мѣста очень дороги, въ наиболѣе скученныхъ кварталахъ, обитателей сосѣднихъ домовъ раздѣляютъ часто, только однѣ раздвижныя рѣшетчатыя рамы. Внутреннихъ стѣнъ и постоянныхъ перегородокъ также здѣсь нѣтъ, и если вы хотите устроить себѣ одинъ или два внутреннихъ покоя, то къ вашимъ услугамъ цѣлая система ширмъ и бумажныхъ перегородокъ, которыми вы ограничиваете такое пространство, какое вамъ нужно въ каждый данный моментъ, и комната готова.

Весь полъ моей новой квартиры аккуратно устланъ мягкими циновками изъ ивовыхъ прутьевъ или рисовой соломы, толщиною въ полъпальца; эти циновки упруги, лоснятся и поразительно чисты: ихъ не топчетъ здѣсь никогда даже самая мягкая обувь. Всѣ мы ходимъ въ чулкахъ и скользимъ по блестящему полу, какъ по паркету.

Я захотѣлъ отдохнуть, оглядываюсь — нигдѣ никакого признака мебели. Убранствомъ комнаты служатъ лишь безчисленныя, красивыя ширмы, оригинальныя картины безъ тѣней, представляющія изображенія, инкрустированныя слоновой костью, черепахой и перламутромъ на гладкомъ, блестящемъ, черномъ фонѣ лакированной дощечки, цвѣтные фонарики, украшающіе стѣны, драпирующіе входъ и свисающіе съ потолка, изящныя этажерки изъ лакированнаго дерева, ажурные столики. Все это изящно, красиво, придаетъ помѣщенію какой-то особенный, новый для меня, чисто-японскій колоритъ, но я волей-неволей начинаю тосковать по стулу или хотя бы скамейкѣ. Я вовремя вспоминаю, однако, что явился сюда «съ заранѣе обдуманнымъ намѣреніемъ» подвергнуться всему, что ожидаетъ меня въ моихъ новыхъ условіяхъ жизни, и въ подражаніе курумѣ и хозяину, которые давно уже усѣлись на корточки и съ добродушно-лукавой улыбкой слѣдятъ за мной, я храбро опускаюсь на полъ и располагаюсь совсѣмъ по-японски.. Но я не долго сижу такъ. Съ непривычки, и особенно благодаря моему европейскому костюму, этотъ способъ отдыха, какъ я убѣждаюсь, не только не достигаетъ цѣли, но еще оказывается и очень мучительнымъ безъ сноровки и опыта.

Послѣ долгихъ, безплодныхъ и досадныхъ попытокъ, я, наконецъ, отказался отъ мысли провести вечеръ по-японски, на корточкахъ, и, отдавъ курумѣ приказаніе привезти мнѣ на слѣдующій день всѣ принадлежности японскаго костюма, безъ котораго, очевидно, обойтись невозможно, я рѣшилъ расположиться на ночлегъ.

Деликатный японецъ-хозяинъ оставляетъ меня одного, и я начинаю устраивать себѣ спальню. Тщетно сталъ бы я, конечно, искать здѣсь чего-нибудь похожаго на наши диваны, кушетки, кровати, — ихъ здѣсь съ удобствомъ замѣняютъ тѣ же мягкія и эластичныя циновки на полу, на которыхъ можно спокойно расположиться, не рискуя запачкать ночного бѣлья.

Спальни мнѣ, конечно, недолго искать: стоитъ лишь сдвинуть ширмы вокругъ мѣста, избраннаго мною для сна, и спальня готова. Но мнѣ удается это сдѣлать не сразу: раза три ширма вылетаетъ изъ рукъ, съ трескомъ и грохотомъ валится на полъ, и съ немалымъ трудомъ возведенное зданіе рушится, точно игрушечный домикъ. За перегородкой я слышу сдавленный смѣхъ всей хозяйской семьи, изъ деликатности не рѣшающейся придти мнѣ на помощь, и это еще больше обезкураживаетъ меня, тѣмъ болѣе, что этотъ сдержанный хохотъ разрушаетъ уже созрѣвшую, было, у меня рѣшимость прибѣгнуть къ содѣйствію моихъ новыхъ сосѣдей.

Наконецъ, спальня готова. Осторожно ступаю я по полу, боясь сотрясеніемъ его снова разрушить эти хрупкія стѣны; порою мнѣ кажется, что даже мое дыханіе способно повергнуть ихъ въ прахъ. Но мнѣ предстоитъ совершить еще цѣлый рядъ трудныхъ и сложныхъ опытовъ, прежде чѣмъ удастся поудобнѣе воспользоваться моей импровизированной спальней. Дѣло въ томъ, что единственными постельными принадлежностями являются здѣсь плотный растянутый матрацъ и стеганое одѣяло (фётонъ), въ которое завернуться не такъ-то легко.

Я засыпаю не скоро; притомъ же меня всю ночь безпокоятъ здѣсь крысы, въ изобиліи снующія мимо самаго носа; здѣсь не преслѣдуютъ ихъ, и онѣ играютъ роль такихъ же домашнихъ животныхъ, какъ, напримѣръ, у насъ кошки.

Измученный крысами, безпрестаннымъ безпокойствомъ за цѣлость сооруженной мной спальни и спеціальными удобствами японской постели, я проснулся не рано и, какъ оказалось, поставилъ этимъ въ очень затруднительное положеніе своихъ гостепріимныхъ хозяевъ.

Японцы чрезвычайно чистоплотны и опрятны, и одной изъ необходимыхъ принадлежностей домашняго обихода каждаго мало-мальски зажиточнаго японца является ванна. Но принять ванну безъ гостя, — это было бы, по японскимъ понятіямъ, въ высшей степени невѣжливо, и вся семья, вопреки своей долголѣтней привычкѣ, терпѣливо дожидалась меня, пока я проснусь. Не зная еще, въ чемъ состоитъ процессъ принятія японской ванны, я уже заранѣе начинаю внутренно безпокоиться (и, какъ впослѣдствіи оказалось, не безъ основанія), но, не подавая никому и вида, иду вслѣдъ за хозяиномъ. Ванная — тутъ же, въ обитаемомъ нами домикѣ. Захожу и съ любопытствомъ разглядываю это невиданное еще мною сооруженіе. Японская ванна — это огромное, овальное ведро, съ подымающейся посреди него печной трубой, выходящей наружу, сквозь крышу, а иногда и сквозь стѣну. Ведро это наполняется водой, а труба — горящими древесными углями. Когда температура воды начала достигать уже почти точки кипѣнія, хозяинъ пригласилъ меня войти въ ванну. Угощеніе ванной, какъ я уже сказалъ, считается одной изъ самыхъ крупныхъ и необходимыхъ любезностей, отказаться отъ которой, не желая нанести кровной обиды гостепріимнымъ и радушнымъ хозяевамъ, нѣтъ никакой возможности.

Въ качествѣ гостя, я приглашаюсь войти первымъ. Мой квартирный хозяинъ и всѣ домочадцы, не исключая женщинъ и дѣтей, стоятъ вокругъ насъ, въ ожиданіи своей очереди…

Такая оригинальная и необычная обстановка ставитъ меня въ крайне неловкое положеніе; я конфужусь, краснѣю, отговариваюсь подъ разными предлогами и силюсь вырваться на свою половину, но, въ концѣ концовъ, приходится уступить настоятельнымъ просьбамъ хозяина, повторяемымъ единодушнымъ хоромъ голосовъ всего общества, не исключая и дамъ, и я, волей-неволей, покоряюсь судьбѣ… Но уже со второй ступеньки я выскакиваю изъ воды, какъ ошпаренный: пока я упирался, робѣлъ и смущался, вода достигла уже почти 80 град. по Реомюру!.. Тѣмъ не менѣе, послѣ меня, въ строгой очереди, входитъ въ ванну хозяинъ дома: затѣмъ, хозяйка, сыновья, дочери и вся прислуга поочередно. Каждый изъ нихъ сидитъ въ ваннѣ не менѣе пяти — десяти минутъ, пока, въ буквальномъ смыслѣ, не доварится въ ней.

Но я еще ничего не сказалъ о своихъ хозяевахъ.

Прежде всего, мой квартирный хозяинъ. Это еще совсѣмъ бодрый старикъ, почти безусый и безбородый, какъ и всѣ японцы, что заставляетъ меня часто первое время принимать его издали за бабу, особенно, когда онъ во время работы на открытомъ воздухѣ повязываетъ себѣ голову платочкомъ для защиты отъ солнца. Онъ большой патріотъ своего японскаго отечества, и когда мы съ нимъ ближе сошлись, то сообщилъ мнѣ даже, что раньше онъ былъ большимъ противникомъ допущенія европейцевъ въ страну, но теперь онъ убѣдился, что присутствіе европейцевъ въ теченіе послѣднихъ двадцати пяти лѣтъ нисколько не мѣшаетъ японцамъ попрежнему «миги-йери», т.-е. покрывать правую полу одежды лѣвой. Для поясненія я долженъ сказать, что въ Японіи существуетъ обычай всегда покрывать правую полу одежды лѣвой; обычай этотъ ни при какихъ условіяхъ не терпитъ никакихъ отступленій. Поэтому, японцы конца шестидесятыхъ годовъ текущаго столѣтія, — ярые ревнители прежнихъ традицій, — когда европейцы ребромъ поставили вопросъ объ открытіи имъ доступа въ «Страну Восходящаго Солнца», — желая выразить свое опасеніе, что чужеземцы превратятъ ихъ въ своихъ слугъ, и что появленіе ихъ повлечетъ за собой уничтоженіе старыхъ обычаевъ, говорили, что "допущеніе европейцевъ поведетъ къ тому, что мы скоро вынуждены будемъ даже «хидари вйери», т.-е. покрывать лѣвую полу правой. Мой хозяинъ, все же, большой любитель старинныхъ обычаевъ и традицій и почти ничѣмъ не позаимствовался у европейцевъ, исключая часовъ и керосиновой лампы, которыя нынѣ въ ходу, впрочемъ, у всякаго обывателя этой страны. Онъ не носитъ европейскаго платья и ходитъ, попрежнему, въ одномъ «киримонѣ», т.-е. халатѣ, не застегивающемся спереди и перехватываемомъ у таліи лишь неширокимъ поясомъ. На ногахъ у него, смотря по времени, деревянныя сандалія (въ дурную погоду), на высокихъ деревянныхъ столбикахъ, или плоскія соломенныя сандалія: и тѣ, и другія одѣваетъ онъ на ноги, обтянутыя тонкимъ бѣлымъ и чистымъ полотнянымъ или холщевымъ (шитымъ) чулкомъ, причемъ большой палецъ ноги отдѣленъ особо, на манеръ рукавицъ нашихъ крестьянъ. На этомъ пальцѣ сандалія единственно и держатся, придерживаемыя тонкимъ ремешкомъ, отчего во время ходьбы сандалія всегда отстаютъ отъ пятокъ, шаркаютъ, хлопаютъ и производятъ не особенно пріятный шумъ. По старинному же японскому обычаю, нынѣ сохраняющемуся, лишь въ глубинѣ страны и среди низшаго класса населенія, онъ не стрижетъ своихъ волосъ на головѣ, а выбриваетъ небольшую дорожку, начиная отъ лба и почти до макушки, и зачесываетъ волосы задней части головы въ пучекъ, придерживаемый на маковкѣ черепаховымъ гребнемъ. Цѣлый день онъ тутъ же, у самаго дома, вмѣстѣ съ сыномъ, а иногда и дочерьми, плететъ легкія корзины изъ бамбука или ивовыхъ прутьевъ, и, затѣмъ, разъ въ недѣлю отправляетъ ихъ въ Нагасаки на продажу. Корзины эти очень дешевы, но онъ работаетъ быстро, легко и изящно, и работа даетъ ему довольно приличный заработокъ. Притомъ же, и потребности японской семьи въ обыкновенное время не велики: немножко сушеной рыбы, такъ-называемой, «эда-маммэ», — форели, или камбалы, въ изобиліи водящейся здѣсь, немножко овощей, рису, дешеваго чаю и табаку, — вотъ и все, чѣмъ питается здѣсь ремесленный людъ.

Жена моего хозяина, пожилая Омаку-санъ, — женщина въ высшей степени привѣтливая и любезная. Ее можно было бы назвать даже симпатичной, еслибы не выбритыя или выщипанныя брови и покрытые черной краской зубы, придающіе ей видъ старой обезьяны. Обычай этотъ, къ которому прибѣгаютъ японскія женщины тотчасъ же по выходѣ замужъ, для того, чтобы этимъ какъ бы дать знать, что съ этого момента онѣ уже никому не желаютъ нравиться, кромѣ мужа, и ничѣмъ не интересуются, кромѣ домашняго очага, — въ настоящее время, подъ вліяніемъ проникающихъ въ страну европейскихъ идей, уже начинаетъ кое-гдѣ уничтожаться, особенно въ портовыхъ городахъ, переполненныхъ иностранцами. Не взирая, однако же, на то, что Омаку-санъ отрѣшилась отъ всего внѣшняго міра, который, со дня выхода замужъ пересталъ ее уже интересовать, кромѣ этого домашняго монастыря, въ который она добровольно заключила себя, — она пользуется полной свободой, не имѣющей ничего общаго съ тѣмъ положеніемъ, въ какое попадаютъ замужнія женщины во всѣхъ прочихъ азіатскихъ и особенно мусульманскихъ странахъ. Она ведетъ, какъ и всѣ прочія японскія женщины, вполнѣ свѣтскую жизнь, принимаетъ гостей, сама ходитъ въ гости, принимаетъ самое дѣятельное участіе въ дѣлахъ своего мужа, и я замѣчаю, что мой добродушный хозяинъ даже нѣсколько побаивается ея, хотя, видно, и старается скрыть это.

Далѣе слѣдуетъ цѣлый рядъ домочадцевъ. Старшій сынъ, юноша лѣтъ восемнадцати, закончилъ уже свое школьное образованіе, и нынѣ онъ главный помощникъ отца по плетенію корзинъ.

За нимъ — семилѣтній Икеда, котораго, впрочемъ, надняхъ будутъ звать ужъ иначе, такъ какъ съ этого времени ему исполнится ровно семь лѣтъ, и онъ уже будетъ посѣщать шинтоистскіе храмы (семья моего хозяина принадлежитъ къ вѣроученію Шинто, старинкой религіи японцевъ), а, по понятіямъ японцевъ, всякое важное событіе въ жизни члена семьи (напр., совершеннолѣтіе, поступленіе на службу и пр.) влечетъ за собою почти всегда перемѣну прежняго имени. Семилѣтній Икеда — веселый, живой и рѣзвый мальчикъ, чрезвычайно комичный въ своемъ длинномъ халатѣ (киримонѣ), волочащемся до полу, и дъ своей по японски обритой головой, круглой, какъ шарикъ, на блестящей и лоснящейся поверхности которой презабавно торчатъ хохолки на темени и вискахъ, какъ здѣсь принято водить дѣтей. Сегодня онъ, впрочемъ, необыкновенно серьезенъ, благодаря предстоящей въ его жизни важной перемѣнѣ; но особенно его занимаетъ, конечно, не то, что его не будутъ уже звать больше Икедой, а этотъ маленькій полуплащъ сине-желтаго цвѣта, который виситъ уже нѣсколько дней на колочкѣ, и въ торжественный день ему будетъ одѣтъ сверхъ халата, какъ это принято изстари здѣсь. Въ этотъ день мой хозяинъ даетъ, по обычаю, парадный обѣдъ, на который и я получилъ приглашеніе.

Остальные члены семьи состоятъ изъ двухъ дочерей и грудного ребенка.

Старшая дочь — дѣвушка лѣтъ пятнадцати — прошла уже всю школу японской дѣвической науки, и совсѣмъ уже свѣтская барышня: она недурно играетъ на «самизенѣ», премило поетъ, одѣвается съ большимъ вкусомъ въ разноцвѣтные киримоны, но, какъ и большинство японскихъ дѣвицъ, слишкомъ ухаживаетъ за своей наружностью: бѣлится, красится и пудрится, безпрерывно вынимая изъ рукава мягкую пуховку, которую она всегда носить при себѣ и съ которой никогда не разстается. Мое присутствіе нисколько ее не стѣсняетъ, и она весьма часто довершаетъ свой туалетъ, или исправляетъ недостатки его у меня на глазахъ. Но она дѣлаетъ это такъ мило, добродушно и просто, что, мало-помалу, и я перестаю видѣть въ этомъ что-либо предосудительное.

Младшая сестрица ея, восьмилѣтняя Ойяма, еще совсѣмъ ребенокъ. Она уже, впрочемъ, начала недавно учиться и каждый день посѣщаетъ ближайшую школу. Одѣта она съ такимъ же изысканнымъ вкусомъ, какъ и ея старшая сестра, которая тщательно слѣдитъ за ея костюмомъ и поведеніемъ.

Въ заключеніе слѣдуютъ еще двѣ особы (мужского и женскаго пола), семейнаго положенія которыхъ опредѣлить мнѣ никакъ не удается. Въ общемъ, — это смирные, тихіе, кроткіе и услужливые люди.

Когда я наканунѣ подъѣхалъ къ моей новой квартирѣ, то весь этотъ сонмъ домочадцевъ привѣтливо встрѣтилъ меня у порога, и всѣ съ такой горячей услужливостью кинулись водворять меня въ моемъ новомъ жилищѣ, что я былъ просто тронутъ. Дальше порога моей половины, однакожъ, никто не пошелъ, исключая хозяина, предоставляя мнѣ устраиваться по своему. Но зато сегодня, послѣ ванны, они всей гурьбой повалили за мной, съ любопытствомъ разглядывая нѣкоторыя вещи, которыя я успѣлъ уже вынуть изъ чемодана и, наконецъ, повели меня осматривать все свое хозяйство. Я описалъ уже домъ и потому говорить о немъ больше не буду; хозяйская половина ничѣмъ не отличается отъ моей, исключая того, что посреди комнаты стоитъ здѣсь переносная жаровня (очагъ), высотой въ полъ-аршина, наполненная золой и горящими древесными углями, да у одной стѣны имѣется небольшой лакированный шкапчикъ, въ которомъ разставлена въ образцовомъ порядкѣ вся микроскопическая посуда хозяевъ. Около очага сейчасъ нѣтъ никого, но обыкновенно здѣсь собирается вся семья; здѣсь же происходятъ всѣ семейныя совѣщанія и производятся всѣ домашнія работы.

Около дома имѣется маленькій садикъ, скорѣе игрушечный, чѣмъ настоящій. Японцы страстно любятъ природу и зелень, и во всей странѣ, даже въ самыхъ бѣдныхъ захолустьяхъ, вы не найдете ни одного домика, позади котораго не было бы большаго или маленькаго садика. Обыкновенно, эти сады переполнены широколиственными пальмами, тѣнистыми кленами, стройными, высокими и красивыми бамбуками и цѣлыми кучами кустарниковъ, съ небольшими и пестрыми цвѣтами. Но тамъ, гдѣ приходится дорожить мѣстомъ, нужно устраиваться въ предѣлахъ возможности. Мой хозяинъ находится въ такомъ же положеніи; мѣста подъ садъ у него было чрезвычайно мало, и нужно положительно удивляться той массѣ труда, энергіи, изобрѣтательности, кропотливости, которыя онъ вложилъ въ дѣло, чтобы создать тотъ восхитительный уголокъ, куда меня только-что ввели! Тутъ я нашелъ и крохотный гротикъ, и миніатюрный каналъ, и воздушный мостикъ, и карликовъ-кедровъ, и тѣнистую аллейку, и даже фонтанъ-лиллипутъ. Все это было мило, красиво, изящно, говорило объ изысканномъ вкусѣ строителя, но, конечно, мало соотвѣтствовало нашимъ понятіямъ о садѣ.

Далѣе слѣдуетъ пристройка «го-доунъ», небольшая землянка, въ которой хозяинъ хранитъ свои вещи и драгоцѣнности, въ предупрежденіе гибели ихъ отъ пожара, и на этомъ осмотръ нашъ кончается. Больше въ хозяйствѣ Йаматойо нѣтъ ничего: ни амбара, ни сарая, ни погреба.

Когда я, наконецъ, разстаюсь съ своими любезными хозяевами, то Омаку-Санъ вновь напоминаетъ мнѣ о парадномъ обѣдѣ въ ознаменованіе важнаго событія, имѣющаго произойти въ жизни Икеды.

Въ полдень слѣдующаго дня меня приглашаютъ къ обѣду. Приходятъ гости, и я имѣю возможность на дѣлѣ познакомиться съ «японскими церемоніями».

Гости (ихъ являлось по нѣсколько заразъ) входятъ съ мнимой и притворной неувѣренностью, низко кланяясь и прижимая руки къ колѣнямъ, если это мужчины, или падая на колѣни и касаясь лбомъ земли, если это женщины. Хозяева, видимо тронутые вниманіемъ гостей, встрѣчаютъ ихъ очень вычурнымъ привѣтствіемъ.

— Благодаримъ васъ за то огромное удовольствіе, которое доставила намъ послѣдняя встрѣча съ вами, — говорятъ они, обращаясь къ гостямъ.

Гость не остается въ долгу и старается быть еще вѣжливѣе.

— Прошу вашего извиненія за мою грубость, невоспитанность и неделикатность, которой я васъ, вѣроятно, обидѣлъ тогда, — возражаетъ онъ имъ, не переставая униженно кланяться до самаго пояса.

— Какъ можете вы говорить это, когда я, а не вы, виноватъ въ томъ, что не оказалъ вамъ должнаго почтенія? — съ живостью прерываетъ его хозяинъ.

— Что вы? — возражаетъ ему гость, — вы дали мнѣ урокъ хорошихъ манеръ!…

— Но какъ могли вы снизойти до того, чтобы удостоить своимъ посѣщеніемъ мое убогое жилище, — не перестаетъ ломаться хозяинъ, корча при этомъ самую удивленную физіономію.

— Напротивъ, я никогда не перестану удивляться вашей добротѣ и снисходительности, позволившей вамъ принять въ такомъ почтенномъ домѣ, какъ вашъ, такую ничтожную личность, какъ я, — возражаетъ гость, какъ будто не на шутку удивляясь этой невѣроятной снисходительности моего хозяина.

На этомъ почти всегда прекращается обычный церемоніалъ привѣтствій.

Весь этотъ странный діалогъ сопровождается низкими поклонами и хрипѣніемъ ускореннаго дыханія, что должно служить признакомъ особаго усердія, въ которомъ каждая сторона, видимо, желаетъ превзойти другую. Раздается, наконецъ, заключительный возгласъ: «аригато!», что означаетъ: «милости просимъ!» — и гости переступаютъ порогъ дома.

Здѣсь они держатся сначала какъ бы церемонно и принужденно, но вскорѣ сбрасываютъ эту необходимую по этикету маску и становятся очень милыми, простыми и сообщительными людьми. Хозяинъ и хозяйка лѣзутъ изъ кожи вонъ, чтобы сдѣлать для своихъ гостей пріятнымъ пребываніе въ ихъ домѣ. Они занимаютъ ихъ съ такимъ умѣньемъ, радушіемъ и гостепріимствомъ, что имъ могла бы позавидовать любая европейская салонная дама. Имъ показываютъ различныя вещи: альбомы, рѣдкости, фотографическіе снимки, картины; гости усердно разсматриваютъ, испуская возгласы удивленія вкусу и выбору хозяевъ, ибо, по японскому этикету, принято обнаруживать большой интересъ въ этихъ случаяхъ.

Наконецъ, начинается обѣдъ.

Гости разсаживаются въ кружокъ на циновкахъ, не переставая весело и оживленно болтать, между тѣмъ какъ хозяйка и ея дочери не перестаютъ подавать намъ всевозможныя блюда.

Сначала подаются на лакированномъ табуретѣ (деревянномъ или изъ папье-маше) чашки, наполненныя супомъ и вареною рыбой. Супъ приходится пить прямо изъ чашекъ, а рыбу, вмѣсто вилокъ и ножей, употребленія которыхъ японцы не знаютъ, нужно ѣсть двумя чистыми лакированными палочками цилиндрической формы. Управляться этими орудіями мнѣ въ высшей степени трудно; по крайней мѣрѣ, мнѣ ни разу не удается доносить пищи до рта и почти всегда приходится ловить ее на лету руками. Но японцы замѣчательно выдержаны и тактичны, они и вида не подаютъ, что отъ нихъ не ускользаетъ мое замѣшательство, вызываемое каждый разъ моими неудачными опытами, и продолжаютъ болтать, какъ ни въ чемъ не бывало, удивительно ловко управляясь этими своеобразными вилками, которыя они пускаютъ въ ходъ, держа ихъ лишь двумя пальцами — указательнымъ и безымяннымъ — своей правой руки. Послѣ супа подается еще длинный рядъ разнообразныхъ блюдъ въ микроскопическихъ дозахъ: дичь, корни какой-то лиліи, морская, капуста «джинь-жанъ», трепанги, еще какіе-то супы — всего подано было, кажется, до пятнадцати блюдъ. Въ заключеніе подали неизбѣжное «кэри». «Кэри» — это крутая рисовая каша, облитая крѣпчайшимъ соусомъ, называемымъ «соей», съ прибавкой тонкихъ ломтиковъ мяса. Когда возьмешь это блюдо въ ротъ, то оно буквально обжигаетъ, какъ раскаленнымъ желѣзомъ. Соя приготовляется изъ пшеницы, бобовъ, поваренной соли и воды, и въ полузакрытой кадкѣ вся эта смѣсь бродитъ отъ 1½ до 5 лѣтъ! Еще на пароходѣ мнѣ сообщили туземную поговорку насчетъ сои: японцы говорятъ, что «соя тѣмъ лучше, чѣмъ больше утонетъ въ ней крысъ, пока она готовится на фабрикѣ». При извѣстномъ обиліи крысъ въ Японіи, это слишкомъ похоже на правду. Кушанье это пріѣлось мнѣ еще, когда я плавалъ изъ Владивостока въ Японію на японскомъ пароходѣ «Сатсума-мару» и въ отелѣ «Belle-vue» (въ Нагасаки). Оно очень остро и пикантно на вкусъ, но, послѣ того, понятно, какъ я узналъ секретъ приготовленія сои, я уже не прикасался къ этому блюду.

Къ дессерту поданы были фрукты, душистый чай въ великолѣпныхъ фарфоровыхъ чашкахъ, величиной съ наперстокъ и, наконецъ, въ большомъ лакированномъ ящикѣ ароматичный японскій табакъ, состоящій изъ тончайшихъ волоконъ, которымъ тутъ же набили свои трубки всѣ сидѣвшіе за столомъ, не исключая подростковъ обоего пола и женщинъ. Послѣ этого молодежь и дамы съ хозяйкой отправились въ садикъ гулять, а мужчины остались тутъ же и продолжали пить «саки», которую еще раньше, во время обѣда, подавали всѣмъ въ фарфоровыхъ изящныхъ посудахъ-флаконахъ. Каждому изъ обѣдавшихъ поданъ былъ передъ этимъ сосудъ съ чистой водой и микроскопическая чашка, емкостью не больше столовой ложки. «Саки» — очень крѣпкій и острый напитокъ и подается всегда теплымъ.

Слѣдуя японскому этикету, нужно выпить первую чашку этого горячительнаго напитка за здоровье хозяевъ, а потомъ за здоровье гостей — поочередно. Для этого нужно выпить ее, произнося по-японски «банзай» («ваше здоровье!»), поднести ее затѣмъ къ своему лбу и съ низкимъ поклономъ передать ее тому лицу, за здоровье котораго вы пьете. Онъ, въ свою очередь, продѣлываетъ съ вами ту же церемонію. Японцы-мужчины любятъ при случаѣ выпить, и пиръ затягивается, обыкновенно, до глубокой ночи.

Глядя на это малорослое общество — японцы отличаются крайне невысокимъ ростомъ, — на эту массу микроскопическихъ чашекъ, флаконовъ, блюдечекъ, чайниковъ и, наконецъ, на эти микроскопическія блюда, годныя, каждое въ отдѣльности, развѣ только для лиллипутовъ или грудныхъ дѣтей, — мнѣ какъ-то невольно казалось, что я попалъ въ общество взрослыхъ дѣтей, играющихъ въ маленькое хозяйство и употребляющихъ пищу больше для забавы, чѣмъ для утоленія голода. Но эти «взрослыя дѣти» дали мнѣ здѣсь же доказательство такого огромнаго такта и деликатности, какими похвалиться могутъ не всегда и европейцы.

Многіе изъ бывшихъ на обѣдѣ гостей видѣли меня здѣсь впервые, знали, что я иноземецъ, изъ любопытства поселившійся въ японской семьѣ, но ничѣмъ не обнаружили не только назойливости, но даже вполнѣ естественнаго любопытства. Они приняли меня совершенно какъ стараго знакомаго, смотрѣли сквозь пальцы на частое, по невѣдѣнію, нарушеніе мною японскаго этикета, и какъ будто не замѣчали тѣхъ частыхъ курьезовъ, которые происходили со мной во время обѣда или отъ незнанія ритуала, или отъ неумѣнья обращаться съ нѣкоторыми вещами. Словомъ, я здѣсь не только не встрѣтилъ такого назойливаго любопытства, съ какимъ еще недавно меня окружали корейцы въ Фузанѣ, и впослѣдствіи индусы на Цейлонѣ, арабы въ Аденѣ, сомалійцы въ Перимѣ, и даже китайцы въ Шанхаѣ и Гонгъ-Конгѣ, а имѣлъ здѣсь дѣло съ людьми, вполнѣ благовоспитанными и приличными.

Въ заключеніе еще одна характерная подробность, рисующая нравы японцевъ.

Во время обѣда, когда подавались наиболѣе вкусныя блюда, нѣкоторые гости забирали съ собою все, что имъ нравилось больше всего, и чего они не могли, однако же, тутъ же съѣсть, и клали въ свои широкія рукава, вынувъ оттуда предварительно нѣсколько листковъ тонкой японской бумаги, которую они всегда носятъ при себѣ, употребляя ее вмѣсто носовыхъ платковъ и салфетокъ, — и завернули въ нее эти объѣдки.

Какъ разсказывали мнѣ позже, японцы не измѣняютъ этого обычая даже тогда, когда имъ приходится обѣдать у иностранцевъ.

Европейцамъ, живущимъ въ Японіи, памятенъ еще надѣлавшій въ свое время столько шума случай на оффиціальномъ обѣдѣ у представителя Англіи, лорда Эльджина, данномъ имъ уполномоченнымъ японскаго императора. Когда уполномоченные микадо, по окончаніи обѣда, передъ отъѣздомъ домой, стали вдругъ торопливо завертывать въ бумажки оставшіеся у нихъ на тарелкахъ объѣдки ветчины и колбасы и класть ихъ въ рукава, имѣя въ виду показать дома, чѣмъ ихъ угощали у англійскаго лорда, то послѣдній и вся его свита были такъ поражены этимъ небывалымъ инцидентомъ, что даже, говорятъ, забыли проводить своихъ гостей до порога дверей, чѣмъ нанесли тяжкую обиду самолюбивымъ и вѣжливымъ японцамъ. Послѣ, говорятъ, лорду дали даже понять, что онъ не только не долженъ былъ обнаружить своего удивленія по поводу «обыкновеннаго» поступка японскихъ вельможъ, но, наоборотъ, по японскому этикету, ему слѣдовало бы выразить крайнее удовольствіе, что его трапезѣ дѣлаютъ подобную честь и постараться навязать имъ еще кое-что изъ тѣхъ блюдъ, которыя они не успѣли съ собой захватятъ…

Далеко уже минуло за полночь, когда гости, значительно повеселѣвшіе отъ обильныхъ возліяній «саки», начали расходиться такъ же церемонно, какъ и пришли.

Глава II.

Вліяніе японской обстановки. — «Чайная церемонія». — «Ча-ной-ю». — Исторія Сен-но-рикіу. — Японскій языкъ. — Ойама. — Трудность языка. — Горе Ойамы. — Японская азбука. — Письмо. — «Кана». — Японская школа. — Внѣшность. — Внутренній видъ. — Суговара Мичизанё. — Школьные порядки. — Взгляды японскаго педагога. — «Дженгъ». — Шутки злого духа. — Омидзе. — Комплиментъ. — Романъ Ивайи. — Своеобразные нравы и взгляды. — Отсутствіе «стыдливости». — Экспромтъ Омидзе. — Возвращеніе съ прогулки.

Два-три дня, проведенныхъ мною въ семьѣ Йоматойо, начинаютъ уже замѣтно вліять на перемѣну моихъ долголѣтнихъ привычекъ. Я хожу въ «киримонѣ», хотя до того никогда въ жизни даже не прикасался къ халату, курю японскую длинную трубку, набитую щепоткой ароматичнаго японскаго табаку, хотя раньше привыкъ курить только папиросы; сижу по-японски (на корточкахъ) на цыновкѣ, кое-какъ управляюсь уже съ извѣстными читателямъ двумя лакированными палочками, употребляемыми здѣсь вмѣсто ножей, вилокъ и ложекъ, и даже немного свыкаюсь съ порядками въ ванной. Единственная вещь, къ которой я никакъ не могу привыкнуть, — это мѣстная обувь — сандалія; они рѣжутъ мнѣ большой палецъ ноги; натираютъ нарывы на немъ, падаютъ съ ногъ; я спотыкаюсь въ нихъ, падаю, цѣпляюсь и не могу сдѣлать ни одного благополучнаго шага. Въ концѣ-концовъ я рѣшаюсь разстаться съ ними и вновь одѣваю ботинки. Но что мнѣ особенно нравится, такъ это душистый японскій чай, который пьютъ здѣсь безъ сахара, а иногда съ леденцами и печеньями.

Пить чай, и особенно приготовлять его, — это въ «Странѣ Восходящаго Солнца» дѣло въ высшей степени сложное. Существуетъ даже здѣсь особая наука, обязательная для всякой японской дѣвушки, такъ и называемая «чайной церемоніей», или «ча-ной-ю» по японски; безъ знанія «ча-ной-ю», образованіе японской дѣвушки неполно, и она, навѣрное, можетъ разсчитывать въ этомъ случаѣ возбудить смѣхъ и негодованіе всѣхъ своихъ многочисленныхъ сосѣдокъ и остаться навѣкъ старой дѣвой. Употребленіе чая извѣстно въ странѣ еще съ XV в., но, когда введена была эта «чайная церемонія» и, что послужило причиной ея введенія въ обиходъ, — это вопросъ, о которомъ, кажется, до сихъ поръ спорятъ японскіе историки. Достовѣрно лишь то, что обычай этотъ введенъ и установленъ въ странѣ въ эту же эпоху знаменитымъ японскимъ меценатомъ и поклонникомъ искусства и литературы, — Іо-ши-мазой, который, говорятъ, устраивалъ эти чайныя церемоніи съ большой пышностью и блескомъ, въ спеціально-воздвигнутомъ имъ для этой цѣли роскошномъ дворцѣ, называемомъ «джинъ-ка-ку» (серебряный павильонъ), завѣщанномъ имъ впослѣдствіи монахамъ Шококуджи съ обязательствомъ хранить этотъ обычай навѣки. Монастырь этотъ существуетъ въ Японіи еще и по настоящее время. Японцы высказываютъ предположеніе, что эта церемонія введена здѣсь въ странѣ съ цѣлью поднять уваженіе къ этому «благодѣтельному и полезному напитку», распространить его культуру въ странѣ, и тѣмъ отвлечь отъ употребленія «саки», т.-е. рисовой водки. Въ прежнее время существовали здѣсь для этой цѣли даже особые сановники, главной обязанностью которыхъ было наблюденіе за чайными церемоніями и приготовленіемъ чая. Одинъ изъ такихъ сановниковъ, нѣкій Сен-но-рикіу, собралъ воедино всѣ, такъ сказать, чайные обычаи и превратилъ ихъ въ законъ, обязательный для всѣхъ, составивъ самый суровый ритуалъ на сей случай. Этотъ сложный, запутанный и трудный ритуалъ въ мало измѣненномъ видѣ сохраняется здѣсь и понынѣ, и изученіе его подрастающимъ женскимъ поколѣніемъ такъ же обязательно, какъ и обученіе грамотѣ. Всѣ подробности этой церемоніи уловить европейцу на первый взглядъ не легко, такъ какъ вся она состоитъ, какъ будто, только въ томъ, чтобы въ извѣстномъ порядкѣ принимать извѣстныя позы, извѣстнымъ образомъ растереть въ порошокъ чайный листъ, заварить, взбить до пѣны бамбуковыми палочками, налить въ чашки, гостю подать, ко рту поднести, прикоснуться къ чайнику и т. д. Вся эта церемонія начинается обыкновенно торжественнымъ омовеніемъ рукъ, причемъ героиня церемоніи произноситъ на-распѣвъ какія-то таинственныя слова. Какъ бы то ни было, но чай, въ концѣ-концовъ, становится замѣчательно вкуснымъ, а граціозныя движенія заправляющей церемоніей Омидзе, дѣлаютъ его еще болѣе вкуснымъ. Къ тому же, сегодня Омидзе особенно постаралась: къ ней явилось въ гости нѣсколько подругъ, съ затаенной ревностью слѣдящихъ за каждымъ ея движеніемъ, и по ихъ восхищеннымъ блестящимъ глазамъ, я видѣлъ, что моя молодая хозяйка отличалась на славу.

Любопытно, конечно, знать, на какомъ языкѣ объясняюсь я въ этой японской семьѣ. Прежде всего, говоримъ мы, безъ сомнѣнія, по-англійски. Англійское вліяніе здѣсь велико, и англійскимъ языкомъ въ большей или меньшей степени, владѣютъ здѣсь почти всѣ приморскіе жители, такъ какъ англичанинъ, гдѣ бы онъ ни былъ, «не желаетъ говорить ни на какомъ языкѣ, кромѣ языка своей родины». Къ чести японцевъ, я долженъ сказать, что англичане говорятъ въ обращеніи съ ними на чистѣйшемъ англійскомъ языкѣ, а не на томъ англо-китайскомъ жаргонѣ («пичингъ-инглишъ»), который они употребляютъ вездѣ на Востокѣ въ обращеніи съ людьми низшей расы, какими они считаютъ туземцевъ въ своихъ индійскихъ колоніяхъ и даже сыновъ «Небесной Имперіи» — въ Китаѣ.

Кромѣ того, я начинаю учиться говорить по-японски. Учителемъ служитъ мнѣ «мой» курума, навѣщающій меня ежедневно, и восьмилѣтняя Ойама.