СВ 1895 (ДО)

I.

Вѣрованія и расы.

Помимо массы мелкихъ нерѣшенныхъ вопросовъ, историческая наука все еще полна величайшихъ тайнъ. Въ настоящую минуту, при напряженномъ свѣтѣ фактическаго знанія, оказываются сфинксами даже самые глубокіе и жизненные вопросы въ судьбахъ человѣчества, которые вчера еще считались поконченными въ самомнѣніи ученыхъ.

Сюда относятся, едва-ли не прежде всего, вопросы о значеніи вѣрованій и породъ (расъ) вообще, и о роли ислама и арабовъ въ частности. По отношеніи къ нимъ, нерѣдко даже въ лучшихъ умахъ, клубятся пережитыя ошибки, которыя поражаютъ своею стародавностью, скрытою подъ лоскомъ новѣйшихъ теорій или остроумныхъ соображеній. Такое положеніе постигло въ особенности историковъ, воспитанныхъ на классической филологіи, которые составляли до послѣдняго времени подавляющее большинство. Не они-ли усердно доказывали фактами, что умственное движеніе въ Европѣ связано съ античнымъ міромъ — возьмете-ли вы первое Возрожденіе (12—13 вв. во Франціи), собственно Возрожденіе (14—15 в.), или дальнѣйшія эпохи, вплоть до Возрожденія 1850-хъ — 1860-хъ годовъ?

Заставляло задумываться и другое крупное обстоятельство, помимо множества менѣе важныхъ. Христіанству, конечно, принадлежитъ будущее: одна изъ самыхъ юныхъ религій, оно охватываетъ уже почти ⅓ человѣчества (450 милл.). Но, не говоря уже про то, что болѣе половины человѣчества (до 870 милл.) погрязаетъ въ язычествѣ, однихъ буддистовъ больше христіанъ (500 милл.), а исламъ, который на 600 л. моложе, заполонилъ уже почти а часть рода человѣческаго (до 200 милл.). Сверхъ того, исламъ распространяется на нашихъ глазахъ. И съ нимъ-то, да еще съ буддизмомъ, труднѣе всего бороться христіанству, какъ доказываетъ печальная судьба миссіонерства. Поприще христіанства — Европа и Америка; остальная земля находится во власти ислама и язычества.

Религіозный вопросъ представляетъ, быть можетъ, болѣе плодотворный интересъ съ иной точки зрѣнія. Единобожіе обнимаетъ почти половину человѣчества; и оно все распространяется, захватывая постепенно всѣ народы, но сосредоточиваясь въ средѣ бѣлыхъ и желтыхъ. Это — достояніе наиболѣе развитыхъ отраслей человѣчества, что соотвѣтствуетъ тѣмъ законамъ соціологіи, о которыхъ здѣсь не мѣсто распространяться.

До сихъ поръ, среди даже самыхъ просвѣщенныхъ ученыхъ Европы, встрѣчается такой пріемъ — приписывать все расѣ, какъ многіе все взваливаютъ на религію. «Порода» становится нерѣдко какимъ-то магическимъ словомъ. Прибѣгающіе къ нему напоминаютъ поклонниковъ Рока въ древности, фаталистовъ ислама, наконецъ тѣхъ спорщиковъ, которые, въ пылу увлеченія, подымаютъ кулакъ, какъ ultima ratio. Они не замѣчаютъ, что это — обычный научный терминъ, означающій пустое мѣсто, задачу для рѣшенія. «Духъ» бѣлой или желтой породи, «духъ» семитства или арійства требуетъ объясненія, какъ онъ создался и почему онъ видоизмѣняется въ разныхъ мѣстахъ? Это — даже вопросъ антропологическій.

Но если даже принять эту ненаучную точку зрѣнія, тотчасъ возникаетъ рядъ новыхъ недоразумѣній. Не будемъ говорить про несовмѣстимость догмата избранничества съ христіанскою совѣстью: намъ лично ученіе объ особыхъ свойствахъ бѣлой породы всегда напоминало сказанія о «бѣлой кости»; и всѣмъ памятно горестное употребленіе, какое дѣлалось изъ него во время междоусобія въ Соединенныхъ Штатахъ. Но вотъ въ чемъ бѣда. Положимъ, мы, бѣлые, — избранники Божіи. Однако мы далеко не всѣ даже возвысились надъ язычествомъ. Бѣлый цвѣтъ, подобно единобожію, обнимаетъ почти половину человѣчества, а единобожниковъ много среди желтыхъ и даже черныхъ людей, благодаря исламу. Съ другой стороны, эти отверженныя породы не чужды христіанства: особенно хорошій примѣръ представляютъ негры.

Затѣмъ, слѣдуя логикѣ, мы должны-бы гордиться тѣмъ, что всѣ единобожныя религіи — созданіе бѣлой породы. А между тѣмъ христіане считаютъ себя избранниками прогресса, какъ евреи не уступаютъ никому званія избранниковъ Іеговы. Европейская наука, и именно въ нашемъ вѣкѣ, при успѣхахъ лингвистики, изобрѣла новую теорію, раздѣляющую бѣлыхъ опять на двѣ кости — на избранное арійство и отверженное семитство. Она какъ-бы забыла, что прародители арійства — индусы, которые и сейчасъ погрязаютъ въ язычествѣ въ числѣ, равняющемся половинѣ христіанъ, да персы-мусульмане. Еще удивительнѣе, что Европа забыла, какъ въ ея храмахъ и школахъ ежедневно повторяется исторія первобытнаго семитства, въ формѣ Ветхаго Завѣта, этого Предтечи Христа, родившагося среди евреевъ.

Если европейская наука готова была иногда сдѣлать нѣкоторыя уступки семитству, какъ бѣлому цвѣту, то она всегда съ отвращеніемъ указывала на «обезьянью» породу желтыхъ и черныхъ. Въ послѣднее время и здѣсь факты повергли ее въ изумленіе. Таковы успѣхи негровъ въ Америкѣ, въ особенности-же чудеса въ Японіи, которыя напомнили Западу подвигъ даровитаго русскаго народа при геніальномъ царѣ, да еще въ болѣе поразительной степени.

Становится очевиднымъ, что наука и вообще прогрессъ необъяснимы съ точки зрѣнія вѣрованіи и породы. Необходимо утвердиться въ мысли, впрочемъ, уже не новой, что нельзя говорить: «христіанская, европейская, русская или нѣмецкая» наука и т. п. Слѣдуетъ прибавить то-же и о прогрессѣ, цивилизаціи вообще. Религія есть выраженіе идеальныхъ стремленіи человѣка въ данной исторической и энтографпческой обстановкѣ. Ея значеніе громадно и въ наукѣ, какъ характеристика ступеней развитія различныхъ народовъ: въ этомъ смыслѣ важно, что самое христіанство различно въ Россіи и Англіи, въ Германіи и Испаніи. Порода есть плодъ данной среды, подчиненный общимъ законамъ человѣческаго развитія.

Такъ, приходится взяться за дѣло съ другого конца. Неизбѣжно склониться къ новымъ объясненіямъ, менѣе фантастическимъ, болѣе простымъ, соотвѣтствующимъ здравому смыслу и положительнымъ фактамъ. Этого требуетъ и соціологія, которой суждено вѣнчать зданіе строгаго знанія. Углубляясь въ корни историческаго движенія, она не столько нѣмѣетъ въ изумленіи передъ крайностями, сколько слѣдитъ за поразительнымъ сходствомъ въ законахъ бытія обществъ, стараясь объяснить различіе мѣстными условіями видоизмѣненій въ дѣйствіи этихъ законовъ.

Взглянемъ съ указанной общей точки зрѣнія на явленіе частное, но едва-ли не самое важное и поучительное въ исторіи, на судьбу ислама. Наша попытка, смѣемъ думать, своевременна. Теперь Востокъ снова приковываетъ къ себѣ вниманіе всего міра, и особенно Европы. А русская переводная литература обогатилась надняхъ самыми свѣжими и крупными произведеніями западной науки но этой части. Во главѣ ихъ стоитъ: «Исторія ислама» извѣстнаго востоковѣда Мюллера, рекомендуемаго нашей публикѣ не менѣе извѣстнымъ отечественнымъ арабистомъ, академикомъ Розеномъ.

II.

Исламъ и Европа

Передъ нами изумительное, величавое явленіе, не повторявшееся въ исторіи. Полудикіе, разбитые на кучу враждующихъ племенъ и родовъ, «сыны пустыни» — бедуины въ одно поколѣніе создаютъ міровую религію и могущественное государство, которое уже требуетъ покорности отъ такихъ державъ, какъ Византія и Персія. Еще не вымерло поколѣніе ветерановъ — сподвижниковъ пророка, а арабы уже совершаютъ завоеванія, какихъ міръ не видалъ со временъ Александра Македонскаго. Они показываются у Инда, Аму-Дарьи и Дербента, подходятъ къ хозарамъ, грабятъ Триполи, утверждаются въ великихъ древнихъ столицахъ — въ Ктезифонѣ, Дамаскѣ, Іерусалимѣ и Александріи. Сто лѣтъ спустя по смерти пророка, они — уже владыки почти всей западной Азія, сѣверной Африки и Испаніи; они наводятъ трепетъ на Италію, проникаютъ до сердца Франціи и дерутся подъ стѣнами Константинополя, угрожая сломить могущество креста. Затѣмъ, столь-же быстро ихъ новозданныя блестящія столицы становятся очагами мірового просвѣщенія, стражами античной мудрости, которая разносится оттуда по отдаленнымъ закоулкамъ Востока и пристыжаетъ убогую культуру христіанства. А дальше — ужасы восточнаго султаната и дикаго фанатизма, и, вѣковъ шесть спустя послѣ своего начала, все это пышное зданіе арабизма падаетъ, подъ ударами новыхъ дикарей желтой породы, нахлынувшихъ съ болѣе дальняго Востока.

Но его душа — исламъ уцѣлѣлъ. Онъ и на нашихъ глазахъ идетъ дальше среди желтой, черной и отчасти бѣлой породъ. Намѣстникъ «пророка», халифъ и сейчасъ гордо возсѣдаетъ на престолѣ византійскаго императора. Несмотря на все свое паденіе и ростъ сосѣдняго христіанства въ новое время, онъ задаетъ Плевны такимъ колоссамъ, какъ Россія, и презрительно отвѣчаетъ на требованіе великихъ державъ не мучить своихъ христіанъ въ Арменіи. И весь христіанскій міръ томится, замѣчая таинственное броженіе въ нѣдрахъ гигантскаго царства ислама. Ему все еще чудится, что воскреснутъ Аттила, Чингисханъ, Тамерланъ и Сулейманъ Великолѣпный, если надъ Илдызъ-Кіоскомъ въ Стамбулѣ разстелется, хотя-бы и подставная, зеленая мантія пророка, призывающая правовѣрныхъ къ «стезямъ Божіимъ», къ страшному «джихаду» (священная война).

Это безпримѣрное явленіе особенно приковываетъ къ себѣ вниманіе европейца, какъ представителя иной культуры. Исламъ — его вѣчный врагъ, какъ соперникъ по міродержанію и по завѣтнымъ идеаламъ. Никто не приносилъ христіанству столько вреда, ни съ кѣмъ не приходилось ему бороться болѣе упорно, систематично; ни съ кѣмъ, быть можетъ, и въ будущемъ не предстоитъ болѣе страшнаго разсчета. А между тѣмъ, если всмотрѣться глубже, при помощи современной науки, рѣдко гдѣ встрѣтишь болѣе сходства, чѣмъ въ судьбѣ этихъ заклятыхъ враговъ, а отчасти въ основахъ и въ мелочахъ ихъ быта. Сравненія въ этой средѣ тѣмъ драгоцѣннѣе, что исламъ представляетъ незамѣнимый примѣръ возникновенія и паденія обществъ, въ силу непреложныхъ законовъ мірозданія. Несмотря на неизбѣжные пробѣлы въ источникахъ, въ немъ все такъ ясно и просто: самое зарожденіе новой религіи, обыкновенно закутанное таинственностью, произошло здѣсь на глазахъ исторіи. Далѣе, на исламѣ можно прослѣдить законы религіознаго развитія: въ его богословіи видимъ все, что совершалось въ судьбѣ другихъ вѣрованій, и опять при свѣтѣ исторіи. Исламъ неоцѣнимъ и по тому богатому соціологическому матеріалу, который совмѣщается въ немъ: здѣсь можно прослѣдить столь важную смѣсь племенныхъ пережитковъ. Его законодательство есть приспособленіе мѣстныхъ адатовъ (обычное право) къ корану; въ его догмѣ отражаются мѣстныя вѣрованія.

И на такое-то явленіе Европа смотрѣла, до послѣдняго времени, презрительно даже въ высшихъ слояхъ своей интеллигенціи. Она легкомысленно скользила по его поверхности, руководясь, часто безсознательно, преданіями старины глубокой. Не далѣе, какъ въ 1880-хъ годахъ, воскресли снова эти пережитки, въ блестящей формѣ, въ связи съ авторитетнымъ именемъ. Они вызвали движеніе и въ западной, и въ нашей литературѣ. Намъ здѣсь тѣмъ пріятнѣе исполнить долгъ воспоминанія, что онъ воскрешаетъ въ нашей памяти очаровательный образъ крупнаго мыслителя и историка XIX-го вѣка, котораго недавно мы хоронили за-глаза.

Помянутые пережитки понятны, если взять въ разсчетъ время и обстоятельства, среди которыхъ они возникли. Это — плодъ византійской теологіи и средневѣковой схоластики. Взглядъ на Магомета, какъ на «обманщика и фокусника», до того укоренился въ Европѣ, что его не могъ побороть даже свѣтъ Возрожденія: пророкъ правовѣрныхъ томится въ аду у Данта и раздирается демонами въ «Страшномъ Судѣ» современника Боккачіо, Орканьи, одного изъ отцовъ новаго искусства. И въ чемъ только не обвиняли ислама европейцы! Довольно вспомнить недавно опровергнутую клевету, будто Омаръ истребилъ александрійскую библіотеку, которая гораздо раньше, при императорѣ Ѳеодосіи, была сожжена мѣстнымъ епископомъ.

Важнѣе всего, что пережитки этого взгляда встрѣчаются и теперь, притомъ у такихъ жертвъ католическаго рвенія, какъ Ренанъ. Само собою разумѣется, что они являются въ новомъ видѣ у такого тонкаго и гибкаго ума, вооруженнаго глубиною учености. Ренанъ еще въ 1852 г. прославилъ высшій плодъ арабской науки, аверроизмъ, объявлявшій католичество «ложью и сказками». А 30 л. спустя, онъ сказалъ передъ лицомъ французскихъ ученыхъ: «Какъ религія, исламъ имѣетъ много хорошихъ сторонъ. Всякій разъ, когда я заходилъ въ мечеть, я бывалъ растроганъ: я даже… какъ будто сожалѣлъ, что я не мусульманинъ».

Ренанъ два раза высказался спеціально объ исламѣ, на разстояніи 20-ти лѣтъ. Въ 1862 г. онъ взялъ вообще «мѣсто семитовъ въ исторіи цивилизаціи» предметомъ своей вступительной лекціи въ Collège de France. Въ 1883 г. онъ говорилъ въ частности объ «исламѣ и наукѣ», въ собраніи «Научнаго французскаго общества». Основная мысль въ обоихъ случаяхъ одна и та-же: великій востоковѣдъ ею жилъ, съ нею и умеръ. Это — расовая теорія, о которой мы упомянули выше. Она была въ ходу: тогда выдвигалась новая наука съ блестящимъ будущимъ — антропологія; тогда шли замѣчательные горячіе споры между моногенистами и полигенистами о происхожденіи человѣческаго рода, — споры, въ которыхъ принимали участіе такіе атлеты науки, какъ, умершій въ одно время съ Ренаномъ, Катрфажъ и надняхъ скончавшійся Кардъ Фохтъ.

III.

Ренанъ и петербургскій ахунъ.

Ренанъ какъ-бы дѣлитъ человѣчество на язычество, съ его жизнерадостнымъ пантеизмомъ, и на монотеизмъ, съ его аскетическимъ и теоретическимъ догматизмомъ. Носителями перваго онъ считаетъ арійцевъ, второго — семитовъ. На этотъ разъ болѣе мечтатель, чѣмъ историкъ, Ренанъ упустилъ изъ виду общечеловѣческую эволюцію, въ силу которой все и вездѣ происходитъ въ свое время, при одинакихъ условіяхъ. Зачатки единобожія были давно въ Китаѣ и Индіи; а евреи и арабы были вначалѣ отъявленными язычниками, какъ и всѣ недозрѣлые смертные. А затѣмъ главною опорой монотеизма оказались арійцы, какъ въ видѣ христіанъ Европы и Америки, такъ и въ видѣ индусовъ и персовъ — въ Азіи. Самъ Ренанъ свидѣтельствуетъ, что «индо-европейская раса (арійцы), если исключить браминскую отрасль и ничтожные остатки персовъ, цѣликомъ перешла къ семитскимъ религіямъ». Онъ правъ и въ томъ, что арійцы видоизмѣнили начальное, «чисто-семитское, сухое и жесткое» христіанство, внеся въ него романтизмъ и тѣ «миѳологическіе элементы», которые оттолкнули отъ него арабовъ и вообще семитовъ, съ ихъ «непріятною и роковою простотою».

Но и здѣсь нужно помнить историческій моментъ. Въ настоящее время у европейцевъ иной взглядъ на христіанство, чѣмъ въ эпоху крестовыхъ походовъ и схоластики. Съ другой стороны, не есть вѣчная печать сенитства — эта «простота духа», которая, по словамъ Ренана, сказывается въ фарисейскомъ фанатизмѣ и прямолинейности догмы, въ «суровости, узкости и эгоистичности» морали, въ отсутствіи искусства и науки, наконецъ, въ грубомъ націонализмѣ и деспотизмѣ теократіи. Знаменитый семитологъ увлекся глубокою древностью, говоря: «въ книгѣ Іова исканіе причинъ представляется почти въ видѣ нечестія; въ Экклезіастѣ наука объявлена суетой; спозаранку просвѣщенный авторъ хвалится, что онъ изучилъ все подъ солнцемъ и нашелъ только скуку; мудрость семитскихъ націй никогда не выходила изъ области притчи и пословицъ». Онъ забылъ, что въ этой глубокой древности у евреевъ, какъ и на всемъ Востокѣ, были зачатки искусства, остановленнаго пророками VII вѣка, духъ которыхъ отразился въ христіанской Византіи въ эпоху иконоборства.

Ренанъ забылъ также позднѣйшее — и міровую религію любви, родившуюся въ Палестинѣ, и знаменитое мавританское искусство, и своего Аверроеса. Онъ упустилъ изъ виду и то сліяніе семитской интеллигенціи съ арійской, которое особенно ясно во Франціи, «выставившей — по егоже словамъ — въ мірѣ начало чисто-идеальной цивилизаціи, исключающее всякую мысль о расовыхъ различіяхъ». А это сліяніе доставило семитству такую силу въ Европѣ, что здѣсь арійцы уже начинаютъ обороняться противъ него такими средствами, какъ «антисемитизмъ», съ его семитскою «простотой духа». Ренанъ признаетъ только нашу матеріальную культуру произведеніемъ семитскаго Востока, выводя торговлю и промышленность изъ Финикіи, Палестины, Сиріи, Аравіи и Вавилона. Положимъ, въ то время еще былъ новостью въ наукѣ тотъ фактъ, что всѣ эти зачатки культуры шли изъ туранскаго Вавилона. Но всѣмъ уже было извѣстно, что науки и искусства, которыхъ Ренанъ видитъ только въ Элладѣ, были завѣщаны грекамъ тѣмъ же Востокомъ.

Впрочемъ, Ренанъ спѣшитъ свести все къ исламу, чтобы быть свободнѣе внѣ еврейско-христіанскихъ противорѣчій. «Семитскій духъ — по его мнѣнію — въ наши дни особенно является въ лицѣ ислама». А исламъ — «полнѣйшее отрицаніе Европы, отвращеніе къ наукѣ, упраздненіе гражданскаго общества»: это — «ужасная простота семитскаго духа, сдавливающая человѣку мозгъ, закрывающая ему доступъ ко всякой нѣжной и гибкой мысли, ко всякому тонкому чувству, ко всякому умозрительному изысканію и, взамѣнъ того, ставящая передъ нимъ вѣчную тавтологію: Богъ есть Богъ». Оттого исламъ «медленно разлагается; въ наши дни онъ рушится съ шумомъ». И «теперь существенное условіе для распространенія европейской цивилизаціи — разрушеніе ислама».

Это говорилось въ 1862 г. Въ 1883-мъ Ренанъ прямо далъ исламу очную ставку съ наукой. Здѣсь подписывается такой приговоръ: «Исламъ — безразличное смѣшеніе всего свѣтскаго съ духовнымъ, владычество догмата: это — самыя тяжелыя цѣпи, въ которыя когда-либо человѣчество было заковано… Всѣхъ поражаетъ какая-то неизбѣжная ограниченность каждаго правовѣрнаго… Мусульманскій ребенокъ, иногда и не безъ способностей, около 10—12-лѣтняго возраста, въ пору своего религіознаго обученія, вдругъ становится фанатикомъ: имъ овладѣваетъ глупое высокомѣріе; онъ воображаетъ, что позналъ абсолютную истину, и радуется, какъ нѣкоторой привилегіи, тому, что именно составляетъ его слабость… Мусульманинъ питаетъ глубочайшее презрѣніе къ образованію, къ наукѣ, — словомъ ко всему, изъ чего слагается умъ европейца».

Но это только въ началѣ и концѣ рѣчи. Вся она направлена въ другую сторону. Передъ нами опять расовая теорія. Ренанъ доказываетъ, что арабы (они, вѣдь, семиты!) — враги науки. «Ничто не было болѣе чуждо всему, что зовется философіей или наукой, какъ 1-й вѣкъ ислама». Умственное движеніе началось лишь около 750 г., при аббасидахъ, подъ вліяніемъ персидской цивилизаціи, созданной изгнанными изъ Византіи философами. Тогда въ Багдадѣ все находилось въ рукахъ персовъ и грековъ; и блестящіе халифы, современники каролинговъ, заставившіе перевести по-арабски «всю греческую науку», «почти не были мусульманами». Тогда «пышнымъ цвѣтомъ распустилась свободная мысль: спорщики устраивали собранія, гдѣ всѣ религіи обсуждались согласно съ началами разума… Можно даже сказать, что въ теченіе 5 вв. (около 750—1250) умственная культура мусульманскаго міра была выше христіанской… То время можно назвать арабскимъ періодомъ: тогда человѣческая мысль сохранялась и передавалась въ странахъ ислама»…

Но эта культура — арабская только по языку. По содержанію, она — греческая: и лишь деспотизмъ да недомысліе Византіи виноваты въ томъ, что для христіанской Европы потребовался «этотъ странный обходъ, черезъ который въ XII в. дошла до насъ греческая наука, пройдя черезъ Сирію, Багдадъ, Кордову и Толедо». Арабы были только передатчиками умственныхъ сокровищъ Эллады христіанскому Западу; и исполнивъ эту роль, ихъ культура застываетъ. Даже главные ученые были не арабской крови; а въ Испаніи все дѣло было въ евреяхъ. Сами-же арабы преслѣдовали ученыхъ: у нихъ были жупелами имена «фильзуфовъ (философовъ) и фармазуновъ (фран-масоновъ)».

Здѣсь забвеніе историческихъ моментовъ опять мститъ за себя знаменитому семитологу. Одинъ и тотъ-же исламъ выходитъ то прирожденнымъ врагомъ науки, то ея хранителемъ для невѣжественной Европы. Мудрено было ему изобрѣтать просвѣщеніе въ «І-мъ вѣкѣ», когда бедуины безграмотнаго Магомета были еще полудикарями. Удивительнѣе другое: какъ быстро исламъ увлекся классицизмомъ, котораго не желали знать, въ теченіе 12-ти вѣковъ, христіане, жившіе въ самыхъ его центрахъ! Непонятно, какимъ образомъ халифы заставили своихъ арабовъ усвоить «всю греческую науку» и въ то-же время преслѣдовали ее?

Но то были разныя эпохи. Преслѣдованіе началось къ концу «арабскаго періода», когда настала реакція, напоминавшая подвиги европейской инквизиціи, Фердинандовъ Католиковъ и Людовиковъ XI. И она велась схоластиками да іезуитами ислама, которые пользовались невѣжествомъ черни. Самъ Ренанъ говоритъ, что теологи «всегда преслѣдовали философію въ нѣдрахъ ислама: они безпощадно проклинали Мамуна, — халифа, который больше всѣхъ заботился о распространеніи греческой философіи… но ее не удавалось заглушить». А съ 1200 г. эта «реакція окончательно одерживаетъ верхъ: философія упраздняется въ мусульманскихъ странахъ». Вслѣдъ затѣмъ, Ренанъ, смѣшивая реакціонеровъ съ религіей, замѣчаетъ: «Относить къ исламу философію и науку, которыхъ онъ не могъ заглушить, все равно, что чествовать богослововъ за открытіе современной науки. Эти открытія были совершены помимо воли богослововъ. Западная теологія отличалась такою-же нетерпимостью, какъ мусульманская: только ей не посчастливилось и не довелось стереть съ лица земли современную мысль».

А что было-бы съ христіанскою культурой, если-бы, вслѣдъ за Торквемадами и Лойолами, Европой вновь овладѣли гунны Аттплы или монголы Батыя? Ренану извѣстенъ этотъ роковой историческій моментъ по отношенію къ «арабскому періоду»; но онъ не обратилъ на него должнаго вниманія. Указавъ на помянутую реакцію, онъ говоритъ: «вскорѣ гегемонія въ исламѣ переходитъ къ турецкому племени, и вездѣ замѣчается, что послѣднему вовсе не присущъ духъ философскаго и научнаго изслѣдованія». Въ другомъ мѣстѣ сказано, что исламъ становится фанатичнымъ лишь съ XIII в., «когда онъ распространяется между татарами и берберами — расами грубыми, неповоротливыми, ограниченными».

Рѣшительный приговоръ исламу со стороны знаменитаго европейскаго ученаго затронулъ правовѣрныхъ. Магометанскій ахунъ въ Петербургѣ, Баязитовъ, издалъ въ 1883-мъ же году свое «Возраженіе», гдѣ опровергаются «оскорбительные для ислама выводы» Ренана. Затѣмъ онъ подкрѣпилъ свою полемику положительнымъ изложеніемъ ученія корана, представляющимъ родъ мусульманскаго катехизиса, съ обычными текстами и натяжками теологической односторонности. Эти брошюры драгоцѣнны, какъ выраженіе взгляда и образованности современныхъ учителей исламской церкви.

Слово петербургскаго ахуна оживлено чувствомъ: онъ говоритъ pro domo sua. Трогательно читать разсказъ о томъ, какъ «исламъ, какъ мать, передалъ Европѣ такъ хорошо воспитаннаго юношу („умственныя науки“), отецъ котораго Греція». А отсюда — «способность и преимущество младшаго брата (исламъ) надъ старшимъ (христіанская Европа) становится очевиднымъ». Но ахунъ, къ сожалѣнію, не отличается особеннымъ знакомствомъ съ «умственными науками», которыя, по его мнѣнію, извѣстны Европѣ «не изъ первыхъ рукъ», а лишь «благодаря арабскимъ трудамъ»: онъ орудуетъ больше простою «логикой» да текстами корана, а свѣтскія познанія черпаетъ изъ того-же Ренана… Велики и его надежды. Онъ говоритъ о «дикихъ племенахъ», покорившихъ Багдадъ: «подъ вліяніемъ ислама, варвары-завоеватели развиваются, хотя медленно, но неуклонно и постепенно, такъ что, быть можетъ, недалеко то время, когда, сравнявшись умственнымъ своимъ развитіемъ съ Европою, они пойдутъ рука объ руку съ ней по пути научнаго прогресса».

Ахунъ правъ, указывая на нашествіе монголовъ и турокъ, какъ на одну изъ «естественныхъ причинъ, отъ которыхъ зависитъ застой научной дѣятельности и у другихъ народовъ». Онъ правъ, когда напоминаетъ о неприглядныхъ сторонахъ нравственной жизни европейцевъ и о тѣхъ «католическихъ монахахъ, которые и теперь не отказались-бы возобновить пытки инквизиціи для самого Ренана и его единомышленниковъ». Позволительно только сомнѣваться въ его надеждахъ на то, что младшій братъ, сначала опередившій старшаго, потомъ отставшій, снова скоро догонитъ его.

А между тѣмъ, пока младшій братъ догонитъ старшаго, его современное развитіе рисуется въ умоначертаніи его учителей. Нашъ ахунъ устраняетъ искусство, возставая противъ голыхъ тѣлъ на картинахъ, противъ статуй и даже театра. Онъ устраняетъ науку, указуя перстомъ на «бесѣды Ренана объ отсутствіи божественнаго элемента въ явленіяхъ природы» (хотя Ренанъ говоритъ объ «удаленіи, а не объ отрицаніи» этого элемента) и объявляя ересью «ученіе о неизмѣнности законовъ природы», тѣмъ паче, что «наука есть дочь религіи, а дочь никогда не должна кичиться передъ матерью». Ахунъ устраняетъ отъ развитія цѣлую половину рода человѣческаго, и именно его воспитательницъ. Онъ обѣими руками подписывается подъ стихами корана о томъ, что женщина — «созданіе слабое и зависимое отъ мужа», что «съ нею нужно быть воздержнымъ на языкъ въ дѣлахъ серьезныхъ». Онъ не только противъ «полной свободы женщины», но даже противъ допущенія ея въ общество мужчинъ: тутъ онъ прибѣгаетъ къ выраженіямъ Домостроя о «соблазнѣ, посѣвѣ любви, сладкой отравѣ» и т. д. Ахунъ приводитъ даже, съ самодовольствіемъ человѣка себѣ-на-умѣ, одно сравненіе, которое ярко рисуетъ поэзію восточнаго человѣка, но не особенно рекомендуетъ его нравственность. По его словамъ, аравитяне справедливо говорятъ: «если румяное яблоко, окрашенное бисеринками утренней росы, опустится черезъ заборъ надъ прохожими, оно будетъ всякаго соблазнять и всякій пожелаетъ сорвать его и скушать…»

Недаромъ въ то самое время, какъ петербургскій ахунъ оправдывалъ свой исламъ, самарскій священникъ выступилъ съ защитой христіанства: на книжкѣ г. Боголюбскаго красуется своего рода сліяніе воды и огня въ видѣ надписи: «историко-апологетическое» изслѣдованіе. Это — очевидно сочиненіе на какую-нибудь церковную степень: здѣсь на 292 страницахъ разобраны «происхожденіе и сущность» не только ислама, но и христіанства, и даже произведены «сравненіе и противопоставленіе этихъ двухъ религій, чтобы нагляднѣе показать, насколько велика пропасть» между ними.

Такъ какъ наука требуетъ совсѣмъ иного пріема, то мы оставимъ въ сторонѣ самарскій памфлетъ, отнимающій все рѣшительно (впрочемъ, кромѣ краснорѣчія) у «самозванца» — больше методомъ «логики», чѣмъ исторической критики фактовъ. Оставимъ также непогрѣшимость папъ католикамъ, мнѣніе о пригодности католичества только для политики націонализма — современнымъ дѣлателямъ исторіи, а фатализмъ расовой теоріи — вейсманистамъ соціологіи. Скажемъ смиренно — «хороши всѣ мы, смертные», чтобы не попасть въ опасныя для нашей-же будущности сѣти стариннаго «глупаго высокомѣрія». Лучше попытаемся взглянуть на исламъ, какъ на предметъ чистой науки, и поискать въ немъ обычнаго проявленія незыблемыхъ законовъ соціологіи. Это уже можно сдѣлать теперь, благодаря строго-научному направленію новѣйшихъ изслѣдователей — А. Мюллера, Кремера, Куглера и др.

IV.

Арабы и ихъ пророкъ.

Мы видѣли, что исламъ представляетъ драгоцѣннѣйшее поле для научныхъ наблюденій. Крайне занимателенъ и поучителенъ уже первый шагъ въ его жизни. Здѣсь съ поразительною простотой объясняется основной и первоначальный законъ соціологіи — интеграція, или созданіе цѣльнаго общественнаго организма изъ антропологическихъ атомовъ. До Магомета Аравія — ничто иное, какъ первобытная пустыня, съ ея обычными свойствами. Ея «сыны», бедуины, разсыпаются, какъ песокъ, въ безформенной массѣ родового быта. Они и безплодны, какъ песокъ: живутъ, какъ птицы небесныя, лишенные производствъ, всякой культуры. Таково и ихъ язычество, принаровленное къ отдѣльнымъ родамъ и впадающее въ фетишизмъ. Черты ихъ нравовъ, въ общемъ, такія же, какъ вездѣ на зарѣ исторіи: алчность и жестокость сливаются съ гостепріимствомъ, безъ котораго люди погибли бы въ родовомъ быту. Напрасно говорятъ про «конкретность, практичность» семита, указывая на отсутствіе, въ его древности, эпоса, драмы и философіи въ религіи. И арабы, и евреи оказались потомъ сильными математиками и философами; а въ началѣ — у всѣхъ народовъ одна жалкая лирика да фетишизмъ и царство духа предковъ. Объ арабѣ можно сказать только, что его всегда отличала даровитость, проявляемая въ горячей энергіи, въ предпріимчивости и впечатлительности: онъ вчера только появился даже въ Америкѣ — и уже не дурно и тамъ прилаживается къ обстоятельствамъ.

Бедуинъ могъ быстро превратиться въ осѣдлаго человѣка, какъ русскій быстро превратился, на зарѣ своей исторіи, въ кіевскаго торгаша, а потомъ — въ суздальскаго земледѣльца, Прежде описывалось даже, какъ Магометъ сразу совершилъ это чудо. Но теперь наука и здѣсь вскрыла неизбѣжную подготовку. За нѣсколько вѣковъ до геджры (исламская эра — 622 г. по Р. Х.) происходили какъ бы пробы кристаллизаціи этнографическихъ песковъ пустыни; и ясно, по какимъ причинамъ. Задолго до Р. Х. образовалось царство Саба, въ плодородномъ, юго-западномъ углу Аравіи, въ Іеменѣ, какъ на торговомъ перепутьѣ между Египтомъ, Индіей, Вавилономъ и Ассиріей. Но оно пало, вскорѣ послѣ Р. Х., подъ ударами христіанъ — абиссинцевъ. Тогда же произошло обычное въ исторіи явленіе: римляне и персы стали нанимать сѣверныхъ арабовъ, устраивая изъ нихъ военныя поселенія для отпора остальнымъ бедуинамъ, налетавшимъ, какъ саранча, на ихъ границы. Эти поселенія, въ свою очередь, пытались превратиться въ царство, пользуясь борьбой между Римомъ и Персіей. Такова была Пальмира при знаменитой Зиновіи. Но и эти попытки были мимолетны: могучія старыя державы быстро разрушали ихъ.

Тогда выдвинулся западъ Аравіи, Геджасъ. Послѣ паденія Сабы, сюда, на Мекку и Медину, направился торговый путь, удаленный отъ набѣговъ абиссинцевъ. Здѣсь жила болѣе развитая часть арабскаго племени, сильно перемѣшанная съ евреями и подвергавшаяся вліянію христіанства. Средоточіе живыхъ торговыхъ сношеній, Мекка, стала Москвою бедуиновъ, которые стекались сюда отовсюду, особенно на ярмарки, во время которыхъ господствовало всеобщее перемиріе, какъ въ Элладѣ при олимпійскихъ играхъ. Здѣсь происходили состязанія арабскихъ Гомеровъ, что создавало общій языкъ, эту основу національнаго единства. Здѣсь зарождалась объединительная легенда о происхожденіи всѣхъ арабовъ отъ сына Авраама и Агари, Измаила, который построилъ каабу, съ помощью ангела Гавріила. Этотъ скромный языческій храмикъ превратился во всеарабскій соборъ: въ каабу были внесены 360 родовыхъ идоловъ. Здѣсь же слагались зачатки новой религіи, какой-то смѣси іудейства и христіанства съ древнимъ язычествомъ: но покуда являлись лишь «расколоучители», ханифы, эти истинные предтечи Магомета.

Въ личности Магомета совмѣщались черты, необходимыя для преобразователя такой среды. Нельзя отрицать ея крупныхъ размѣровъ, уже въ виду рѣзкихъ отзывовъ потомства: мы видѣли, какъ долго исламскій пророкъ считался великимъ нечестивцемъ; а въ новое время серьезные ученые называли его «великимъ, чрезвычайнымъ человѣкомъ, какой когда-либо являлся на землѣ». Истиннымъ реформаторомъ является Магометъ въ свѣтѣ новѣйшей исторической критики (Caussin de Perceval, Renan, Sprenger, А. Müller). Онъ отличался искреннимъ идеализмомъ, какъ всѣ основатели религій: небесные звуки и видѣнія были дѣйствительностью для этого крайне нервнаго существа; посланичество Божіе было у него самообманомъ. Неудовлетворенный средой, этотъ поэтъ въ душѣ терзался исканіемъ новаго Бога: скупой на слова, онъ сначала спорилъ о религіи со всякимъ встрѣчнымъ, а потомъ, повинуясь повелительному внутреннему голосу, 10 лѣтъ терпѣливо выносилъ гоненія за свою безстрашную проповѣдь. Но Магометъ скромно считалъ себя тогда лишь глашатаемъ завѣтовъ «Музы» (Моисея) и «Айссы» (Іисуса). Диктуя безсвязныя суры (стихи корана), онъ бранилъ себя за противорѣчія и погрѣшности. Даже враги признаютъ врожденную пріятность этой избранной натуры. Привѣтливый со всякимъ, нѣжный въ семьѣ, добрый даже къ животнымъ, этотъ меланхоликъ часто былъ наивенъ, какъ дитя, и снискалъ названіе «вѣрнаго человѣка» за твердость въ дружбѣ и честность.

Магометъ вѣчно благотворилъ и особенно льнулъ къ несчастнымъ: онъ самъ былъ въ дѣтствѣ въ средѣ пастуховъ, которые набирались изъ рабовъ и нищихъ дѣвочекъ. Жилъ онъ просто, безъ рабовъ, самъ штопая свои сандаліи и хламиду, сидя на корточкахъ на полу. Магометъ былъ подверженъ только горячности и падалъ духомъ послѣ крайняго возбужденія. Но этотъ мечтатель былъ настоящій арабъ по своему умѣнью прилаживаться къ средѣ, уступать, выжидать, брать пригодное отовсюду: въ немъ не было творчества, какъ не было образованія и логической выдержки. Его ученіе слагалось постепенно, подъ вліяніемъ обстоятельствъ. Оттого все здѣсь такъ просто, прозаично, несмотря на множество легендъ, какъ при началѣ всякой религіи, впрочемъ уже хорошо разработанныхъ критикой. Ренанъ и Шпренгеръ мѣтко сказали: «арабскій духъ, вмѣсто того, чтобы начаться въ Магометѣ, находитъ въ немъ свое послѣднее выраженіе; заслуга Магомета не въ томъ, что онъ опередилъ свое время, а въ томъ, что онъ умѣлъ высказать и смѣло выразить потребность времени»: но въ этомъ-то и сила Магомета, который оказался потомъ, по всеобщему признанію, замѣчательнымъ политикомъ, чему соотвѣтствовало и его несомнѣнное краснорѣчіе страсти и широкихъ идей.

Но этотъ симпатичный характеръ, съ его національными недостатками, принадлежитъ собственно меккскому пророку, который создалъ и лучшія суры — эти краткіе, лирическіе стихи въ прозѣ, связанные единствомъ мысли. Послѣ геджры въ Магометѣ проявляются новыя черты — хотя опять національныя, но болѣе отрицательнаго свойства. Конечно, брали свое и годы. Магометъ лишь въ 40 лѣтъ началъ свою проповѣдь и на 52-мъ г. жизни бѣжалъ въ Медину, а умеръ 62-хъ лѣтъ. Въ Мединѣ пылкость впечатлительнаго араба все сильнѣе принимала въ немъ характеръ сладострастія: говорятъ, у него набралось до 25 женъ, кромѣ наложницъ. «Противъ двухъ вещей на свѣтѣ я безсиленъ — противъ женщинъ и благовоній», говорилъ самъ пророкъ, — и этотъ статный красавецъ франтилъ иногда до смѣшного. Въ семьѣ Магомета, превращавшейся въ цѣлый родъ, заводились дрязги. Все это отражалось на коранѣ, нарушая его первоначальную чистоту мутными противорѣчіями. Тамъ предписывается уходъ за своею внѣшностью, вводится многоженство — для всѣхъ неограниченное только относительно рабынь, а для пророка и относительно женъ. А когда пронесся слухъ, что 14-лѣтняя Айша однажды измѣнила своему 57-лѣтнему мужу, коранъ повелѣлъ женамъ сидѣть дома взаперти и закрываться чадрой при чужихъ.

Впрочемъ, въ остальномъ Магометъ, какъ частное лицо, оставался прежнимъ и въ Мединѣ. И умеръ онъ тамъ, какъ жилъ въ Меккѣ — полный величія, среди молитвъ и благотвореніи. Но въ пророкѣ какъ-бы поселился другой человѣкъ — искусный, но нерѣдко коварный политикъ и жестокій воитель. Виной тому были важныя обстоятельства: даже такіе присяжные сокрушители ислама, какъ г. Боголюбскій (стр. 121), объясняютъ этотъ переворотъ вліяніемъ «усиливавшейся оппозиціи», а Мюллеръ напоминаетъ, что и у христіанъ отчасти доселѣ еретики считаются «государственными» преступниками.

Въ Аравіи тогда работала стихійная сила безпощаднаго закона общественной интеграціи. Совершался крутой поворотъ: арабы одновременно переходили отъ родового раздробленія къ національному сплоченію и отъ племенныхъ вѣрованій къ міровой религіи. Въ этой глубокой потребности единства, въ виду могучихъ державъ — Византіи и Персіи, особенно въ Мединѣ, гдѣ кипѣло броженіе среди язычниковъ, евреевъ и христіанъ, заключалась тайна быстрыхъ успѣховъ ислама. Но тутъ-же лежала роковая необходимость превращенія религіи въ орудіе политики — политики макіавелизма и крови, согласно съ нравами эпохи. Здѣсь сама собою вытекала теократія — этотъ высшій абсолютизмъ, который до сихъ поръ тяготѣетъ надъ мусульманскими странами: «дѣятельность богослововъ и правовѣдовъ у мусульманъ почти тождественна», говорить Мюллеръ. А мы знаемъ изъ исторіи папства, что значитъ это проклятіе, при которомъ, выражаясь словами Шлоссера, «задерживается развитіе гражданскаго начала и дается возможность злоупотреблять началомъ религіознымъ».

На этой основѣ слагается въ Мединѣ исламъ или правовѣріе. Это — уже не еврейско-христіанская секта ничтожнаго ханифа, а новая великая религія, сотканная изъ всякихъ, но преимущественно арабскихъ, преданій, связанныхъ вѣрой въ единаго «Аллаха и его пророка». Она обособляется отъ своихъ матерей-соперницъ нѣкоторыми жизненными правилами и обрядами. Многоженство было брошенною Айссѣ перчаткой точно такъ же, какъ введеніе муэззиновъ вмѣсто христіанскаго била (деревянныя колотушки) или колоколовъ и еврейскихъ трубъ; кибла (обращеніе на молитвѣ лица къ Меккѣ, а не къ Іерусалиму) была нагляднымъ разрывомъ съ Музой. Затѣмъ началась расправа съ врагами, которые уже принесли столько горя Магомету и продолжали вредить ему словомъ и дѣломъ, ядовитыми насмѣшками и нападеніями на горсть правовѣрныхъ, которыхъ притомъ пророку приходилось кормить. И въ коранъ проникаетъ мрачный фатализмъ, съ кровавою заповѣдью борьбы: «богоотступничество гибельнѣе убійства»; въ рай вѣрнѣе всего попадетъ тотъ, кто, слѣдуя по «стезямъ Божіимъ», палъ въ священной войнѣ. А первая мечеть («мѣсто поклоненія») стала «плацъ-парадомъ ислама»: здѣсь пророкъ пріучалъ арабовъ къ той знаменитой дисциплинѣ, которая, въ соединеніи съ природнымъ пыломъ и храбростью бедуиновъ, доставила исламу мгновенную побѣду надъ полуміромъ.

Но у Магомета и теперь не было личной мстительности и жестокости: на этомъ настаиваетъ Мюллеръ, который указываетъ также на болѣе свирѣпый политическій фанатизмъ у Карла Великаго, жившаго почти на 3 в. позже, и проситъ помнить, что Магометъ былъ «полудикій арабъ VII вѣка». Все дѣло было въ томъ, что въ Аравіи политическая интеграція совпала съ религіозною, и такъ рано, почти среди дикарей. Магомету еще дѣлаетъ честь то, что онъ нерѣдко избѣгалъ кровопролитія, съ помощью своего дипломатическаго таланта: по словамъ Мюллера, этотъ «величайшій политикъ, недоступный ни страсти, ни предубѣжденіямъ, напоминаетъ коварно-хитроумныхъ римлянъ». Онъ сразу упрочилъ одно изъ величайшихъ дѣяній въ исторіи. Передъ его кончиной уже вся Аравія приняла исламъ, и его пророкъ надменно требовалъ того-же отъ византійскаго императора и персидскаго царя. А послѣдовавшее за его смертью возмущеніе Аравіи пронеслось, какъ мимолетное сновидѣніе вспыхнувшихъ, передъ своею кончиной, пережитковъ поконченнаго быта.