МБ 1895 (ДО)

АУДІЕНЦІЯ.

(ЭПИЗОДЪ ИЗЪ ЖИЗНИ БАСТИЛІИ).

ИСТОРИЧЕСКІЙ РАЗСКАЗЪ

Юліи Безродной.

I.

Корридоры парижской городской ратуши были переполнены народомъ. Всякій, имѣвшій хоть часъ свободнаго времени, считалъ своимъ долгомъ заглянуть сюда, потому что сегодня парижскіе граждане знакомились здѣсь со своимъ гостемъ, — плѣнникомъ Бастиліи, который провелъ тамъ тридцать два года и былъ освобожденъ четырнадцатаго іюля.

Въ залу, гдѣ толпились безъ различія состояній мужчины и женщины, купцы и рабочіе, офицеры и чиновники, пробраться было очень трудно; но все же были такіе счастливцы, которые, благодаря смѣлости и крѣпкимъ локтямъ, могли посмотрѣть на старика, и даже услышатъ его слабый, дребезжащій голосъ.

Старикъ былъ высокаго роста, держался прямо и чрезвычайно величественно. Его блѣдное лицо напоминало художественное изваяніе изъ слоновой кости; морщины, кое-гдѣ глубоко прорѣзывавшія матовую гладкую кожу, не только не вредили его своеобразной красотѣ, а наоборотъ, предавали ей еще болѣе трогательный оттѣнокъ.

— Вы хотите знать повѣсть моихъ страданій, добрые люди? — сказалъ старикъ, обводя усталыми блѣдно-голубыми глазами массу народа, толпившагося около, — я счастливъ, что могу вполнѣ удовлетворить ваше любопытство и, по мѣрѣ силъ, отблагодарить за ту великую услугу, которую вы мнѣ оказали.

— Какъ твое имя, гражданинъ? — спросилъ предсѣдатель этого импровизированнаго народнаго собранія.

— Меня зовутъ Франсуа-Луи дю-Шатене, — отвѣтилъ старикъ, — а вѣрнѣе… я давно уже забылъ это имя и назывался только номеръ шестидесятый… Вотъ уже нѣсколько дней, какъ я стараюсь пріучить себя къ иному — и не могу! Не могу, потому что невозможно забыть тридцати лѣтъ заточенія, тридцати лѣтъ одиночества, и теперь, хотя съ тѣла моего сняты уже оковы, душа по прежнему считаетъ себя заточенной.

— Гражданинъ, за какую вину тебя такъ жестоко наказали? — спросила одна изъ женщинъ, толпившихся у двери.

— Я За собой никакой вины не знаю, — отвѣчалъ дю-Шатене.

— Но какъ же ты очутился въ Бастиліи, и почему, если вышло какое-нибудь недоразумѣніе, тебя сейчасъ же не выпустили? — спросилъ одинъ изъ членовъ магистратуры.

— Меня заточили въ Бастилію вмѣсто моего племянника; а не вышелъ я оттуда только потому, что тамъ меня забыли.

— Забыли?

— Да, забыли.

— Чѣмъ же провинился твой племянникъ?

— Не знаю… Онъ началъ блестяще свою карьеру, при дворѣ, любимый всѣми; но затѣмъ онъ неосторожно оскорбилъ чѣмъ-то госпожу Помпадуръ и, опасаясь ея гнѣва, бѣжалъ въ Англію. Кромѣ меня, у сорванца родныхъ не было, и я пострадалъ за его неосмотрительную безпечность. Однажды, глубокой ночью, ко мнѣ явилось нѣсколько вооруженныхъ полицейскихъ и потребовали, чтобы я написалъ письмо племяннику въ Англію съ предложеніемъ вернуться домой и обѣщаніями все уладить. Я зналъ, что Помпадуръ не прощаетъ обиды, и отвѣтилъ, что никогда не пойду на подобное предательство. Тогда меня отвезли въ Бастилію. Около недѣли я провелъ тамъ совершенно одинъ. Только утромъ и въ полдень появлялся тюремщикъ, молча ставилъ на каменную скамейку пищу и также молча удалялся. Я умолялъ его сказать мнѣ хоть слово о моей участи; но онъ на всѣ мои просьбы отвѣчалъ молчаніемъ.

Наконецъ, меня потребовали къ допросу.

Самъ важный господинъ де-Сартинь сидѣлъ на предсѣдательскомъ мѣстѣ.

— Знаете ли вы, гдѣ вашъ племянникъ? — спросилъ онъ меня чрезвычайно вѣжливо.

— Нѣтъ, — отвѣчалъ я довольно грубо.

— Въ такомъ случаѣ, мы можемъ дать вамъ самыя точныя свѣдѣнія о мѣстопребываніи этого неосторожнаго молодого человѣка: онъ теперь въ англійскомъ городѣ Соутгемптонѣ.

Я молчалъ.

— Надѣюсь, что, узнавъ его адресъ, вы не откажетесь исполнить нашу просьбу и напишете ему приглашеніе вернуться на родину?

Я отказался.

— Подумайте хорошенько, прошу васъ! Примите во вниманіе, что по отправленіи письма вы сейчасъ, же будете свободны.

— Не уговаривайте меня, мое рѣшеніе твердо и неизмѣнно. — Говоря такъ, я случайно поднялъ глаза вверхъ и увидѣлъ, что траппъ на потолкѣ открывается, и оттуда спускается лѣстница. Волосы встали у меня дыбомъ, кровь застыла въ жилахъ! Я вспомнилъ всѣ тѣ ужасы, которые слышалъ на свободѣ; мученія узниковъ въ Бастиліи, желѣзную клѣтку, гдѣ восемь лѣтъ провелъ Анри Бомэль, каменный мѣшокъ, служившій жилищемъ аббату Годрону, цѣпи, на которыхъ сидятъ люди до самой своей смерти…

А могущественный господинъ де-Сартинь сдѣлалъ видъ, что не замѣчаетъ моего ужаса, и спросилъ еще болѣе вѣжливо:

— Быть можетъ, вы раздумали?

Мнѣ показалось, что я способенъ уступить, до того страхъ парализовалъ всѣ мои чувства; но это продолжалось только одно мгновеніе.

— Нѣтъ! — сказалъ я, падая безъ чувствъ на каменныя плиты пола.

Очнулся я уже въ подземельи.

Эта была темная, мрачная нора изъ полированнаго гладкаго камня, съ каменной скамейкой, у каменнаго же стола, и маленькой отдушиной наверху, въ уровень съ землею. Впрочемъ, я недолго пробылъ въ этомъ проклятомъ мѣстѣ; я, къ счастью, заболѣлъ горячкой. Меня перевели въ больницу, а оттуда я попалъ въ маленькую камеру со столомъ, скамейкой и постелью, которая мнѣ показалась верхомъ роскоши послѣ каменнаго мѣшка, гдѣ я находился первое время… Тутъ я сталъ жить и ждать… Ждалъ я страстно и долго; но ничего не дождался. Въ судьбѣ моей не произошло ни улучшенія, ни ухудшенія: обо мнѣ попросту забыли… Да это и: понятно! Развѣ мало было, дѣла у госпожи Помпадуръ и у важнаго де-Сартинь?

— И ты, гражданинъ, съ тѣхъ поръ не выходилъ болѣе на свободу? — спросилъ одинъ изъ рабочихъ въ блузѣ, украшенной трехцвѣтной кокардой.

— Я пытался выйти; но отъ этого только, пострадалъ еще больше… О, друзья, веселые, свободные люди, я сохранилъ для васъ подробное описаніе этой моей попытки. Я потратилъ много труда и времени, чтобы описать подробно всю исторію нашего побѣга.

Я будто чувствовалъ, что, наконецъ, настанетъ минута, когда мнѣ можно будетъ прочесть вслухъ эти печальныя страницы, и добрые люди будутъ слушать ихъ, съ участіемъ.

Старикъ вынулъ изъ кармана небольшую тетрадь въ восьмую долю листа, исписанную мелкимъ почеркомъ, и, подавая ее предсѣдателю, сказалъ::

— Благородный гражданинъ, прошу васъ, прочтите за меня эту исторію моихъ страданій, я самъ не въ силахъ.

Предсѣдатель взялъ тетрадку изъ рукъ старика, развернулъ ее и началъ чтеніе.

II.

Когда люди находятся въ несчастіи, дни протекаютъ у нихъ медленнѣе, чѣмъ годы. Въ тюрьмѣ также день; иногда кажется годомъ; но зато и годъ, можетъ при случаѣ сойти за одинъ день.....

Не могу опредѣлить, сколько дней, мѣсяцевъ или, лѣтъ прошло со времени моего заточенія; но, наконецъ, и въ моемъ житейскомъ обиходѣ произошла перемѣна: однажды, тюремщикъ вошелъ ко мнѣ не одинъ, а въ сопровожденіи сильнаго, молодого черноволосаго человѣка.

— Добрый день, коллега, честь имѣю-рекомендоваться: отнынѣ я вашъ товарищъ по заточенію, — привѣтствовалъ онъ меня, усмѣхаясь; — наша благородная старушка Бастилія такъ переполнена, что для меня не нашлось уже мѣста, и вамъ, волей-неволей, придется имѣть комданьонаі.

— Очень радъ такому веселому собесѣднику, — отвѣчалъ я.

— Я также доволенъ… И знаете ли, я попалъ въ вашу камеру совершенно случайно: привратникъ думалъ, что она не занята. Вотъ до чего васъ здѣсь забыли.

Видъ моего новаго знакомца былъ такой веселый, что даже тюремщикъ улыбался, закрывая за собою двери.

— Да, меня забыли, — повторилъ я, — теперь у меня одна надежда на смерть, которой жду, какъ освободительницы.

— Зачѣмъ смотрѣть на вещи такъ мрачно, — возразилъ молодой человѣкъ, — люди не помогаютъ вамъ, помогайте себѣ сами, испробуйте всѣ средства къ спасенію, преодолѣйте всѣ препятствія, и если васъ вездѣ постигнетъ неудача — тогда ужъ отчаивайтесь.

— Другъ мой, то мѣсто, куда мы съ вами попали, не требуетъ отъ нісъ ни храбрости, ни отчаянія… Здѣсь нужно только одно — терпѣніе.

— Терпѣніе? Это вѣрно, терпѣніе вездѣ вещь необходимая. Только нужно видѣть въ терпѣніи не цѣль, а средство.

Отвѣтивъ мнѣ такъ, мой новый компаньонъ развязалъ чемоданъ и, весело насвистывая, сталъ раскладывать свои вещи.

Я никогда не видалъ такого множества бѣлья, сколько было въ чемоданѣ у молодого человѣка. Положительно, этими сорочками, жабо, чулками, простынями, скатертями можно было наполнить шкапы любого магазина и торговать, по крайней мѣрѣ, цѣлый годъ.

— Вы, пріятель, смотрите и удивляетесь, — сказалъ мой компаньонъ, — о, у меня чрезвычайно помѣстительные чемоданы… и это еще вовсе не все бѣлье, которое я имѣю: скоро мнѣ сестрица пришлетъ, еще новую партію.

— Но вѣдь и рого, что есть у васъ, здѣсь хватитъ нѣсколькимъ на многіе годы?

— Неужели? — загадочно произнесъ онъ, — а для меня этого мало… Впрочемъ, это зависитъ отъ точки зрѣнія: вы склонны смотрѣть на эти предметы только, какъ на бѣлье, а у меня другой взглядъ, и если бы вы узнали его, то согласились бы, что бѣлья этого очень, очень немного.

— Какой же можетъ быть еще взглядѣ на бѣлье, какъ не на предметъ домашняго употребленія?

— О, растолковать это довольно трудно… до такого взгляда обыкновенно доходятъ самостоятельно.

Онъ замолчалъ и ненадолго. Его живая натура требовала движенія, разговора, общенія съ людьми, и, очевидно, онъ вовсе не желалъ даже въ тюрьмѣ отвыкать отъ своихъ привычекъ.

— Вы еще не знаете даже, какъ меня зовутъ, — заговорилъ мой новый товарищъ, — Жеромъ де-Сенъ-Поль, честь имѣю рекомендоваться! Блудный сынъ, мотъ и картежникъ, посаженный въ Бастилію собственнымъ отцомъ за проигрышъ въ сорокъ тысячъ франковъ…

Господинъ Жеромъ прошелся нѣсколько разъ на крошечной камерѣ. Казалось, онъ, въ нетерпѣніи, способенъ опрокинуть плечами каменныя стѣны.

— Какая скука! — началъ онъ опять; — представьте, у меня при входѣ отобрали табакъ, а я не могу жить безъ табаку… Вотъ уже двѣ недѣли, какъ я въ этомъ проклятомъ логовищѣ лишенъ возможности курить. Это мученіе! Я сержусь на отца не за то, что онъ заточилъ меня, но за то, что лишилъ возможности курить… И за что наказалъ онъ меня такъ жестоко? За долги!.. Впрочемъ, я увѣренъ, онъ не зналъ, что узникамъ Бастиліи запрещено курить…

— Вы бы написали ему теперь объ этомъ, — посовѣтовалъ я съ улыбкой.

— Теперь поздно. Старикъ очень упрямъ; а онъ поклялся, что продержитъ меня въ крѣпости до своей смерти. Конечно, я вовсе не желаю ему скорой кончины; но также не хочу и сидѣть въ этомъ логовищѣ, да еще безъ табаку. За что я буду губить свою молодость? Въ наказаніе за проигрыши, за долги? Но я надѣлалъ долговъ потому, что онъ самъ отказался содержать меня. Онъ воспиталъ меня въ роскоши, пріучилъ тратить деньги не считая, а потомъ лишаетъ меня содержанія только за то, что я не захотѣлъ жениться по его выбору. Онъ вдругъ оставилъ меня безъ средствъ и хочетъ, чтобы я не былъ знакомъ съ ростовщиками… О, я убѣгу изъ тюрьмы, не сомнѣвайтесь въ этомъ, уважаемый батюшка, и въ Парижѣ еще найдется много благодѣтелей, которые дадутъ деньги Жерому де-Сенъ-Полю!

«Молодой безумецъ…» — думалъ я. «Онъ вошелъ въ это мѣсто не съ отчаяніемъ въ душѣ, а съ надеждой. Онъ намѣревается бѣжать изъ Бастиліи? Но развѣ бывали такіе примѣры? Неужели онъ не видитъ стѣнъ, толщиною въ десять футовъ, четырехъ желѣзныхъ рѣшетокъ въ окнѣ, высоту башенъ, почти недосягаемую?»

Жеромъ прочелъ эти мысли къ моемъ взорѣ и тотчасъ же сталъ ихъ горячо опровергать,

— Вы сомнѣваетесь? Вы считаете меня глупымъ мечтателемъ? Но вы развѣ не знаете, что жажда свободы можетъ сдѣлать чудеса, а всякій смѣлый поступокъ до удачнаго исхода всегда кажется безумствомъ!

— Другъ мой, совѣтую вамъ лучше привыкнуть къ мысли о заточеніи.

— Я никогда къ ней не привыкну.

— Но чѣмъ же вы станете работать? Гдѣ возьмете хотя какой-нибудь инструментъ. Вѣдь у васъ, вмѣстѣ съ табакомъ, отобрали и ножикъ, ножницы и всякіе другіе рѣжущіе инструменты, не такъ ли?

— Вотъ мой лучшій инструментъ! — воскликнулъ онъ, протягивая ко мнѣ свои могучія руки, — нужно только терпѣніе и мужество, а руки эти замѣнятъ и ножъ, и пилу, и клещи, и долото, и лопату… Впрочемъ, довольно говорить объ этомъ, я вижу, что вызываю только ваше состраданіе.

Мой товарищъ обиженно умолкнулъ; но я видѣлъ, что мозгъ его не переставая работаетъ только въ одномъ направленіи. Эти мечтанія поддерживали силы молодого человѣка, иначе — онъ, вѣроятно, умеръ бы съ тоски черезъ недѣлю.

Да, нужно быть плѣнникомъ Бастиліи, чтобъ понять страданія заключеннаго!

Представьте себѣ прозябаніе въ узенькой, душной камерѣ, полутемной, сырой, въ которую никогда никто не заглянетъ, гдѣ никогда никто не заговоритъ посторонній… Никогда, никто!.. Однажды были тамъ заточены рядомъ мужъ и жена. Они прожили годы, раздѣленные только одной каменной стѣною, они тосковали другъ о другѣ, жаждали дать знать о себѣ другъ другу — и они умерли, не зная, что прожили столько времени рядомъ; они умерли, не передавъ другъ другу ни одного вздоха! Сырая бездушная стѣна прятала эти вздохи, собирала ихъ въ свои холодные камни; а несчастные мучились, не зная, какъ близко было ихъ утѣшеніе…

И плѣнники привыкаютъ къ мысли о томъ, что они заживо погребенные; зачѣмъ страдать, когда, все равно, ничего никогда не измѣнится? Зачѣмъ ждать чего-нибудь, когда никакая новость никогда не достигнетъ вашего слуха? Въ государствѣ можетъ вспыхнуть война, можетъ случиться нашествіе враговъ, налетѣть моровая язва, — мы никогда ничего, ничего но узнаемъ! Сколько бы вы ни спрашивали — вамъ отвѣтятъ только на «добрый день» — здравствуйте, и на «спокойной ночи» — прощайте! Вотъ и все.

Такъ жилъ и я до появленія моего новаго компаньона; но онъ перевернулъ вверхъ дномъ все мое существованіе.

III.

Однажды, во время утренняго посѣщенія коменданта крѣпости, Жеромъ всталъ, чтобы заявить ему одну претензію.

— Я привыкъ еженедѣльно бывать въ церкви, а здѣсь почему-то у меня не только отняли табакъ, но даже отказываютъ и въ этомъ единственномъ духовномъ утѣшеніи. Я смотрю на это прямо какъ на притѣсненіе тюремщика.

Молодой человѣкъ произнесъ свою рѣчь такъ искренно и такъ жалобно смотрѣлъ на коменданта, что тотъ, не смотря на свою обычную строгость, благосклонно отвѣтилъ:

— Милостивый государь, я могу только одобрить ваши религіозныя чувства и пожелать, чтобы вы въ молитвѣ нашли себѣ утѣшеніе.

И тутъ же, обернувшись къ тюремщику, комендантъ велѣлъ ему выпускать плѣнника къ обѣднѣ всякій разъ, какъ онъ только этого пожелаетъ.

— Зачѣмъ вамъ нужно посѣщать церковь? — спросилъ я, лишь только тяжелая дверь захлопнулась за вышедшимъ комендантомъ.

— Зачѣмъ? Я постараюсь хорошенько осмотрѣть тюрьму, я буду ходить по лѣстницамъ, заглядывать въ другіе камеры, мѣрить высоту башенъ, толщину стѣнъ и, быть можетъ… — Тутъ онъ загадочно умолкнулъ. Я даже и не возражалъ молодому мечтателю: очевидно, мысль о бѣгствѣ такъ крѣпко засѣла въ его мозгу, что оттуда нельзя было извлечь ее никакими убѣжденіями.

Въ первый же праздникъ Жеромъ поспѣшилъ, воспользоваться разрѣшеніемъ коменданта, и отправился въ церковь; но вернулся онъ оттуда не особенно довольный. Очевидно, узнать что-либо во время прогулки по лѣстницамъ въ сопровожденіи тюремщика было довольно затруднительно. Но, все-таки, эти благочестивыя прогулки продолжались довольно аккуратно, хотя результаты были но прежнему мало утѣшительные.

Наконецъ, однажды Жеромъ вернулся преображенный отъ восторга. Его лицо сіяло. Онъ едва дождался, чтобы ушелъ тюремщикъ, и, подойдя ко мнѣ, крѣпко сжалъ мои руки въ своихъ.

— Другъ мой! — сказалъ онъ съ глубокой торжественностью, — умоляю васъ, покоритесь мнѣ на нѣкоторое время! Считайте меня по прежнему мечтателемъ, безумцемъ, одержимымъ маніей, но только повинуйтесь моимъ приказаніямъ, безврекословно исполняйте то, что мнѣ будетъ нужно!

— Что съ вами? — спросилъ я, отступая отъ него въ глубокомъ изумленіи.

— Ахъ, Боже мой! Боже мой! — воскликнулъ онъ съ тоскою; — какъ мнѣ сдѣлать такъ, чтобы вы въ меня повѣрили? Безъ вашего участія всѣ мои планы, рушатся, а съ вашей помощью мы скоро были бы на свободѣ… Да не смотрите на меня такъ! Вамъ кажется, что я брежу? Что я въ горячкѣ? Но подумайте: вѣдь во мнѣ вы не замѣчали никакихъ странностей? Я не былъ ни глупъ никогда, ни заговаривался — не правда ли?

— Конечно, нѣтъ!

— Такъ почему же, какъ только я заговорю о побѣгѣ, вы думаете, что передъ вами сумасшедшій?

— Потому что вы говорите о неслыханномъ, о невѣроятномъ, о неисполнимомъ.

— Оно не слыхано только потому, что о немъ еще не слыхали; неисполнимо — потому, что никто его не пытался исполнить; невѣроятно? Но если это случится, то и невѣроятнымъ оно перестанетъ быть.

Я молчалъ.

— Другъ мой, — продолжалъ Жеромъ умоляющимъ голосомъ, — знаете что? Смотрите на мою попытку, какъ на развлеченіе для себя. Вѣдь вамъ, все равно, нечего дѣлать, такъ почему же не развлечься немного, созерцая безумство товарища? Это только поможетъ вамъ провести веселѣе скучное время, не такъ ли?

— Согласенъ, — отвѣтилъ я съ улыбкой.

— Ну, вотъ и великолѣпно! — Жеромъ захлопалъ въ ладоши, — ахъ, милый старичокъ, какъ я вамъ благодаренъ!

Онъ прошелся нѣсколько разъ по камерѣ, потомъ остановился передо мной и неожиданно сообщилъ:.

— Слѣдующее воскресенье, по моей личной просьбѣ, комендантъ разрѣшилъ вамъ сопровождать меня въ церковь.

— Зачѣмъ? — спросилъ я съ удивленіемъ.

— Мнѣ нужно ваше содѣйствіе при маленькомъ архитектурномъ изслѣдованіи. Ну, не хмурьтесь, вѣдь вы же обѣщали? Смотрите же на все съ точки зрѣнія развлеченій.

— А какъ съ вами попадешь еще въ бѣду?

— «Хуже не будетъ» — сказалъ какой-то арабскій мудрецъ про что-то, и былъ правъ! Я нарочно попросилъ коменданта самъ отъ вашего имени, потому что вы въ своей просьбѣ были, бы такъ мало убѣдительны, что навѣрное получили бы сухой отказъ.

Съ этимъ я молча согласился, и только спросилъ смиренно:

— Какую же работу вы мнѣ дадите на воскресенье?

— Я еще и самъ хорошенько не сообразилъ ничего; знаю только, что нужно быть вдвоемъ для успѣшнаго хода дѣла… Не знаю, открыть ли вамъ теперь же свой секретъ, или отложить до воскресенья?

— Конечно, говорите лучше сейчасъ, — отвѣчалъ я шутливо, — тогда вашъ помощникъ отнесется болѣе серьезно къ своимъ важнымъ обязанностямъ.

— Ну, хорошо… Я не обижаюсь шутками, я даже радъ, что вы повеселѣли.

Жеромъ подошелъ къ двери, убѣдиться, не стоитъ ли тамъ тюремщикъ, потомъ сѣлъ ко мнѣ на кровать и повелъ рѣчь самымъ тихимъ шепотомъ:

— Видите ли, другъ мой, прежде чѣмъ сдѣлаться вашимъ товарищемъ, я пробылъ уже въ Бастиліи недѣли двѣ и перебывалъ, нарочно, въ нѣсколькихъ камерахъ. Но вездѣ я говорилъ, что мнѣ неудобно, и ходатайствовалъ о перемѣщеніи: хотѣлось мнѣ получше ознакомиться съ крѣпостью.

— Какое поразительное упрямство! Значитъ, вы вошли въ Бастилію уже съ мыслью о побѣгѣ?

— Это не упрямство, это сила воли и настойчивость, которыя одни только и преодолѣваютъ препятствія, для другихъ непреодолимыя, — отвѣтилъ мой товарищъ.

Я замолчалъ, нѣсколько смущенный.

— Ваша камера, — продолжалъ онъ, — понравилась мнѣ больше другихъ: она находится въ углу, слѣдовательно, имѣетъ двѣ наружныхъ стѣнки, отчего шумъ, происходящій внутри ея, передается не такъ ясно въ корридоръ, гдѣ ходитъ тюремщикъ. Затѣмъ она — послѣдняя, слѣдовательно, мимо ея дверей безъ надобности никому ходить не надо, и наконецъ, она находится въ башнѣ Сокровищъ, которая, по моимъ вычисленіямъ, должна быть самой маленькой изъ всѣхъ башенъ Бастиліи. Затѣмъ, уже благодаря прогулкамъ въ церковь, я замѣтилъ, что къ нашему углу не подходитъ и наружный часовой, потому что тамъ обвалилась часть каменной балюстрады, что дѣлаетъ прогулку около насъ уже не безопасной. Но, это-все мелочи; главное я узналъ недавно. Въ, другихъ камерахъ, гдѣ я жилъ, изрѣдка былъ слышенъ отдаленный гулъ, не то отъ голосовъ человѣческихъ, не то эхо какихъ-нибудь уличныхъ звуковъ; — здѣсь же всегда необыкновенно тихо.

— О, эта мертвая, могильная тишина! — воскликнулъ я, содрогаясь, — она меня приводила въ отчаяніе, отъ котораго излѣчило меня только ваше присутствіе.

— А меня тишина эта приводитъ въ восторгъ, — сказалъ товарищъ, лукаво усмѣхаясь — я на ней построилъ всю попытку нашего побѣга… Вы опять хмуритесь? Повторяю, смотрите на меня только какъ на предметъ своего развлеченія… Но мнѣ надо убѣдиться въ этихъ предположеніяхъ, для чего я и прошу вашего содѣйствія въ воскресенье.

— Что же я долженъ дѣлать?

— Узнаете въ церкви.

Понятно, что я, не смотря на все свое недовѣріе, ожидалъ съ нетерпѣніемъ воскресенья.

Наконецъ, оно наступило, и я вышелъ сопровождать Жерома въ церковь.

Во время обѣдни, товарищъ наклонился къ моему уху и, дѣлая видъ, что произноситъ молитвы, зашепталъ мнѣ:

— Заверните футляръ отъ очковъ въ носовой платокъ, и, когда мы будемъ во второмъ этажѣ на лѣстницѣ, уроните его такъ, чтобы онъ упалъ внизъ, на плиты передней… не противорѣчьте и сдѣлайте такъ, какъ я гбворю…

Изумленный, я все-таки повиновался.

Послѣ обѣдни, когда мы дошли до второго этажа, мой деревянный футляръ загремѣлъ по чугунной лѣстницѣ и очень ловко скатился внизъ на каменныя плиты передней.

— Другъ мой — сказалъ Жеромъ тюремщику, насъ сопровождавшему, — поднимите, пожалуйста, вещь господина дю-ПІателе, вамъ это удобнѣе… а вы говорите что-нибудь теперь, говорите громко, — шепнулъ онъ мнѣ поспѣшно.

Тюремщикъ медленно сталъ сходить внизъ; я громко заговорилъ какую-то безсмыслицу о томъ, что футляръ, вѣроятно, будетъ разбитъ вдребезги, что онъ не можетъ перенести такого паденія; а Жеромъ въ это мгновеніе бросился въ угловую камеру, приходившуюся какъ разъ подъ нашей, открылъ ея незапертую дверь, быстро вымѣряя высоту ея стѣнъ, и черезъ секунду уже стоялъ на прежнемъ мѣстѣ.

— Видите, футляръ вашъ цѣлъ, — говорилъ онъ мнѣ, принимая его изъ рукѣ тюремщика.

Какъ только затворилась за нами желѣзная дверь, я спросилъ его::

— Почему вы знали, что въ сосѣдней камерѣ нѣтъ узника? Вѣдь вы рисковали нарваться на непріятность.

— О, я уже нѣсколько воскресеній употребилъ на то, чтобы увидать его физіономію. Это оказался какой-то очень религіозный старикъ, который также любитъ посѣщать домъ Божій. Я нарочно вышелъ сегодня поскорѣе, Чтобы опередить его на нѣсколько минутъ — вотъ и все!

Затѣмъ Жеромъ взялъ изъ камина кусочекъ угля и сталъ чертитъ на стѣнѣ какія-то цифры, потомъ вытеръ всё, захлопалъ въ ладоши, обнялъ меня и завертѣлся по камерѣ.

— Мы уже почти свободны, пріятель, — говорилъ онъ, — не знаю, какъ вы, а я уже началъ праздновать побѣду.

Но, замѣтивъ, что я попрежнему представляю собой довольно жалкую фигуру, Жеромъ посадилъ меня на кровать, и заговорилъ серьезно:

— Я сейчасъ все объясню вамъ, и вы будете радоваться вмѣстѣ со мною: между нашимъ, третьимъ, и нижнимъ вторымъ этажемъ идетъ лѣстница въ тридцать двѣ ступени. Во время прогулокъ къ обѣднѣ я измѣрялъ ихъ вмѣстѣ съ разстояніемъ между ними и, разочтя все хорошенько, нашелъ, что наша камера должна быть гораздо выше, чѣмъ она есть. Сначала я думалъ, что помѣщеніе, находящееся подъ нами, очень высокое, и для того, чтобы провѣрить это, забѣжалъ въ комнату благочестиваго старикашки. Но его камера оказалась вовсе не высокой, что же это значитъ, дружище?

— Не знаю…

— А я знаю! Не даромъ, вѣдь, я пробылъ три года въ Инженерномъ училищѣ… Это значитъ, что между нашимъ поломъ и потолкомъ нижней камеры пустое пространство… Сегодня же ночью изслѣдую это, и, такъ какъ оно навѣрно есть, то мы изъ него сдѣлаемъ складочное мѣсто для нашихъ инструментовъ и предметовъ спасенія.

— Вы сразу далеко забѣгаете…

— Да, мы спрячемъ тамъ лѣстницу, веревки, ножи, пилу и многое другое.;

— Предположимъ, что подъ нами, дѣйствительно, пустое мѣсто, куда можно спрятать лѣстницу и веревки; но вѣдь надо прежде пріобрѣсти то, что вы хотите туда спрятать.

— О, у насъ все уже есть, не безпокойтесь, товарищъ! Веревки? Ихъ болѣе тысячи футовъ въ моемъ чемоданѣ; а лѣстница? — въ каминѣ горитъ ежедневно по нѣскольку лѣстницъ… Одну изъ нихъ мы спасемъ отъ пламени и спрячемъ въ наше хранилище.

— У васъ все загадки! — воскликнулъ я сердито, — я знаю, что въ каминѣ нѣтъ ничего, кромѣ зоды, а чемоданы ваши наполнены ненужными тряпками.

— Да, въ чемоданѣ моемъ пятнадцать съ половиной дюжинъ рубашекъ, шесть дюжинъ простынь, восемь дюжинъ салфетокъ, множество щегольскихъ чулокъ, носковъ и пропасть разнаго другого хлама… Если мы все это разсучимъ да нитки, то можемъ свить болѣе тысячи, футовъ веревокъ; а когда мы начнемъ прятать въ день хоть по одному полѣну, что будетъ вовсе не замѣтно, то скоро наберемъ достаточно матеріала для деревянной лѣстницы… Уразумѣли ли вы, наконецъ, мой планъ, невѣрующій скептикъ?..

Я молчалъ, совершенно ошеломленный мыслью, что планъ его вовсе ужъ не такъ безуменъ, какъ можно было думать.

— А инструменты? Гдѣ мы возьмемъ хотя бы какой-нибудь ножикъ, не говоря уже ни о чемъ другомъ! — спросилъ я, впервые охваченный безумной лихорадкой, которая давала моему пріятелю такія громадныя силы, такое стойкое мужество. И я уже со страхомъ ожидалъ его отвѣта; я уже садъ заранѣе сталъ придумывать, изъ чего, бы смастерить необ, ходи мы е цамъ инструменты… Вотъ до чего одинъ только призракъ, возможности освобожденія, почти миражу, полубезумная надежда, преобразили и меця.

— Инструменты, у насъ будутъ въ эту же ночь, — отвѣчалъ Жеромъ, глядя на меня сіяющими глазами, — видите ли. вы желѣзную полосу, которая соединяетъ, вверху ножки нашего складного, стола? Если мы оторвемъ съ двухъ сторонъ отъ нея по кусочку, столъ будетъ стоять по прежнему, а у насъ будетъ, пара ножей… У меня въ чемоданѣ осталось послѣ обыска безполезное огниво, — его мы можемъ употребитъ въ дѣло при отламываніи желѣза.

— Да, да! — воскликнулъ я, пылая весь, точно въ горячкѣ, — затѣмъ мы будемъ точить наши бруски до тѣхъ поръ о каменныя плиты пола, пока они не сдѣлаютъ ихъ острыми, какъ настоящіе ножи! И зачѣмъ намъ два ножика? Лучше мы изъ другого конца смастеримъ маленькую пилу. Это потруднѣе; но зато работа наша пойдетъ успѣшнѣй…

— Да, да, это хорошая идея!..

— Съ чего же мы начнемъ работу? Я думаю, надо прежде всего ломать рѣшетку въ трубѣ камина, не такъ ли? Мнѣ кажется, легче всего намъ вылѣзть на крышу, а оттуда уже спускаться съ башни по лѣстницѣ?

Жеромъ съ удивленіемъ смотрѣлъ на меня.

— Да я васъ не узнаю, пріятель! — воскликнулъ онъ, — вы такъ преобразились, что я положительно готовъ идти къ вамъ подъ команду!

— Я повѣрилъ тебѣ, другъ мой! Я тебѣ повѣрилъ! Я вдругъ почувствовалъ, что, быть можетъ, когда-нибудь, черезъ много, много времени, мы можемъ надѣяться на освобожденіе и эта одна мысль уже наполнила меня мужествомъ! Отнынѣ мы неразлучны, мы все, все будемъ дѣлать вмѣстѣ.

Тутъ мы, переполненные счастьемъ и радостными надеждами, бросились другъ другу въ объятія.

IV.

Въ тотъ же день, послѣ ужина, какъ только насъ загіерли на ночь, мы оторвали отъ стола пару желѣзныхъ полосокъ и, вооружившись ими, подняли одну изъ гладкихъ четырехугольныхъ плитъ, которыми былъ вымощенъ полъ нашей кайеры. Всю ночь мы пробивали, продалбливали деревянный полъ, лежавшій подъ плитою, и къ утру имѣли счастіе пробить дыру въ пустое мѣсто, которое находилось надъ потолкомъ сосѣдней камеры:.

Мы собрали весь соръ, опилки, кусочки дерева, высыпали обратно въ яму, затѣмъ положили на мѣсто плиту, заровнявъ ее такъ, чтобы ничего не было замѣтно, и съ этого мгновенія уже считали себя здѣсь только временными квартирантами.

— Неужели же мнѣ придется-таки еще курить на свободѣ? — говорилъ Жеромъ, — право, уже начинаю сомнѣваться въ своемъ счастіи! Пока не было ничего положительнаго, я вѣрилъ, а теперь такъ боюсь неудачи, что готовъ чуть ли не отказаться.

— Стыдись, товарищъ! — возражалъ я ему, — ты долженъ вѣрить, потому что и теперь, еще ничего не достигнувъ, ты уже надѣлалъ прямо чудесъ?

— Эхъ, ты, легковѣрный, — отвѣчалъ онъ, — и ты повѣрилъ, что я способенъ хоть на мгновеніе усомниться? Это у меня одно изъ тѣхъ невольныхъ колебаній духа, которое бываетъ у всѣхъ, но на которое надо смотрѣть только съ улыбкой. Всѣ эти психическіе фокусы совершаются только отъ того, что у насъ не налажено дѣло, а вотъ скоро пропадетъ всякая охота думать о чемъ-нибудь, кромѣ нужной работы.

И дѣйствительно, вскорѣ работа поглотила насъ такъ, что мы почти перестали разговаривать.

Прежде всего мы распустили нѣсколько рубашекъ, ссучили изъ корпіи нитки, которые намотали въ большіе клубки, и спрятали ихъ въ нашу кладовую. Когда набралось достаточно клубковъ, мы свили изъ нихъ толстую веревку, изъ которой скоро была готова довольно большая лѣстница.

Работали мы большею частью молча, потому что приходилось прислушиваться къ шуму, ловить отдаленный шорохъ, чтобы поскорѣе прятать опасныя вещи. Обыкновенно сидѣли мы на кроватяхъ и, при всякомъ подозрительномъ звукѣ, прятали все подъ тюфякъ или подушку.

Когда лѣстница была готова, мы приступили къ другой, болѣе трудной, работѣ: ночью мы привязывали свою лѣстницу въ рѣшеткѣ, находившейся внутри камина, и, взбираясь туда, расшатывали желѣзные стержни, загораживавшіе выходъ на крышу.,

Какія трудности пришлось намъ преодолѣть! Мы висѣли въ трубѣ на веревочныхъ ступеняхъ, съ окровавленными руками, съ лицомъ, обсыпаннымъ: сажей, которая затрудняла намъ дыханіе. Приходилось вылѣзать оттуда чуть ли не каждые полчаса, чтобы не потерять сознанія. Затѣмъ, надо было постоянно держать во рту воду и брызгать ею въ пробитыя отверстія для размягченія цемента… и мы были вполнѣ счастливы, если за цѣлую ночь работа наша подвинулась хоть на одну пятую дюйма.

Прошло много, много времени, и наконецъ наступила давно желанная, блаженная минута: въ одну изъ бурныхъ ночей, когда свистѣлъ вокругъ ураганъ и лилъ ручьями проливной дождь, — рѣшетка наша пала! Самое трудное дѣло было окончено, мы радостно поздравляли себя съ успѣхомъ; но имѣли осторожность снова приладить ее къ трубѣ и даже сдѣлать ее, для виду, совершенно неподвижной, какъ бы ея никто и не трогалъ.

Мы проработали нѣсколько лишнихъ часовъ надъ этимъ, повидимому, ненужнымъ дѣломъ, и оно спасло насъ отъ великаго, непредвидѣннаго, несчастія.

На утро слѣдующаго же дня, по обыкновенію, въ нашу камеру вошелъ комендантъ.

Чрезмѣрно счастливые, усталые послѣ безсонной ночи, мы не успѣли принять обычныхъ мѣръ предосторожности и хорошейько пообчиститься. Особенно подозрителенъ былъ Жеромъ, проведшій въ трубѣ большую часть ночи. Онъ успѣлъ вымыть только лицо и руки, а на бородѣ и волосахъ его осталось много сажи.

— Отчего это вы покрыты сажей, милостивый государь? — спросилъ комендантъ, удивленно разглядывая моего товарища.

Услыхавъ этотъ вопросъ, я рѣшилъ, что все кончено, и готовъ былъ лишиться сознанія; но храбрецъ мой нашелся и отвѣчалъ съ чистосердечной улыбкой:

— Я покрытъ сажей потому, что сегодня игралъ роль трубочиста: ночью было такъ холодно, изъ камина такъ дуло и несло сажей, что я было рѣшилъ закрыть трубу. Но намѣреніе это такъ и осталось намѣреніемъ, потому что я не нашелъ нигдѣ ни одной вьюшки, и только напрасно испачкался.

Комендантъ недовѣрчиво оглядѣлъ насъ, потомъ нашу камеру; но, не найдя ничего подозрительнаго, вышелъ, проговоривъ:

— Я къ вамъ сегодня же пришлю трубочиста настоящаго.

Дѣйствительно, спустя нѣкоторое время, въ каминѣ поднялась какая-то возня, шуршаніе, подозрительное постукиванье.

Я сидѣлъ ни живъ, ни мертвъ, а Жеромъ расхаживалъ яростно по камерѣ, приговаривая сквозь зубы:

— Стучи, стучи хоть до завтра, дѣло сдѣлано чисто, ничего не замѣтишь, а фонаря спустить туда не догадаешься.

Не смотря на эти храбрыя рѣчи, я видѣлъ, что мой пріятель взволнованъ, не менѣе меня. И дѣйствительно, теперь вся жизнь наша, все наше счастіе зависѣло отъ догадливости трубочиста.

Но, конечно, трубочисты рѣдко бываютъ догадливы, и нашъ вовсе не составлялъ исключенія изъ общаго правила…

Трубочистъ ушелъ, не найдя ничего подозрительнаго.

Мы думали, что злоключенія наши тѣмъ и покончатся; но глубоко ошибались: они еще только что начались.

Слѣдить за нами стали гораздо строже. Теперь и послѣ ужина сталъ иногда заходить тюремщикъ, чего раньше никогда не случалось; поэтому и намъ надо было принимать болѣе дѣйствительныя мѣры предосторожности, отчего работа подвигалась очень медленно. Теперь только одинъ изъ насъ могъ работать, потому что другой долженъ былъ стоять у двери и прислушиваться. При малѣйшемъ шумѣ все пряталось подъ тюфякъ, и мы притворялись спящими.

Но всѣ эти неудобства были ничто передъ тѣмъ, что намъ готовилось…

Однажды комендантъ ввелъ въ нашу камеру еще одного товарища… При первомъ взглядѣ на этого отвратительнаго человѣка, мы догадались, что это — шпіонъ! — шпіонъ, приставленный наблюдать за нами.

Не мало мнѣ приходилось видѣть людей, входившихъ впервые въ Бастилію, — всѣ они были убиты, имѣли растерянный видъ, полный отчаянія. Исключеніе составлялъ только Жеромъ, да этотъ новый нашъ пріятель съ рыжими волосами, съ плоскимъ лицомъ, покрытымъ веснушками и съ наглымъ видомъ человѣка, увѣреннаго въ своей безопасности.

— Добрый день, господа! — привѣтствовалъ онъ насъ съ улыбкой, — на свободѣ теперь такая хорошая погода, что мнѣ было очень непріятно войти въ это мрачное мѣсто.