СМ 1907 (ДО)

Исторія одной молодости.

РОМАНЪ.

И. Н. Потапенко.

Глава первая.

I.

Зеленыя нивы, зеленые сады, зеленый молодой камышъ, окаймляющій берегъ Днѣпра. Твердая, хорошо утоптанная послѣ недавняго дождя степная дорога, бодрая тройка, искусно «спускающая» экипажъ подъ гору и, точно спугнутая или убѣгающая отъ погони, изо всѣхъ ногъ влекущая его на гору. Старый нашъ кучеръ Ефимъ, сидящій въ передкѣ и безбожно обкуривающій меня дымомъ махорки, старый трескучій «дилижанъ» нѣмецкой работы, и я, въ качествѣ барина, въ «люлькѣ», на высокой подушкѣ изъ свѣжаго сѣна. Я ѣду домой.

Стоитъ конецъ мая. Солнце не палитъ, а только грѣетъ, потому что уже шестой часъ вечера, и отъ Днѣпра несется струя влажной свѣжести.

Все мнѣ знакомо: каждый поворотъ дороги, каждый оврагъ, канавка, деревцо и вонъ тотъ, возвышающійся на холмѣ, старый «маякъ», т. е. развалины когда-то, во время Крымской войны, построеннаго маяка, и этотъ придорожный крестъ, поставленный благочестивыми путниками, и разбросанные повсюду хуторки, и смѣшная вѣтряная мельница съ глинянымъ основаніемъ и закругленнымъ досчатымъ верхомъ.

Гляжу на предвечернее небо, и мнѣ кажется, что и эти бѣлыя съ синеватой жилкой облака на’западѣ тоже мнѣ знакомы, какъ будто застыли въ тѣхъ самыхъ формахъ, которыя приняли четыре года тому назадъ.

Четыре года! Да, они прошли. Четыре года я не былъ здѣсь, и все, что попадается мнѣ на глаза, все, что захватываетъ мой взоръ вдаль и въ ширь, осталось такимъ, какъ было, даже у Ефима не прибавилось въ бородѣ сѣдинъ, и свитка его осталась та же и съ той же дырой подъ правымъ рукавомъ.

Вѣроятно, и дома мало перемѣнъ. Отецъ по-прежнему съ утра до ночи въ хлопотахъ по чужому дѣлу и по-прежнему онъ ворчитъ, говоритъ грубымъ, рѣзкимъ голосомъ, все сдабривая словами, которыхъ мнѣ нельзя слушать и которыхъ я тогда не понималъ, а теперь — о, теперь я понимаю много, слишкомъ много. Мать по-прежнему тиха, спокойна, величественна, безконечно нѣжна и добра. Маринка, Маринка… но ее я не могу себѣ представить. Что сдѣлали съ ней четыре года? Можетъ быть, она уже смотритъ взрослой дѣвушкой? Нѣтъ, ей тогда было 9 лѣтъ, значитъ — теперь только 13.

Маринка… какъ мало я думалъ о ней эти четыре гола, особенно послѣдніе. А теперь вотъ при мысли о ней сердце застучало.

Да, если кто измѣнился, такъ это мы съ нею. Навѣрно, ее я не узнаю. Но кто узнаетъ меня? Кто согласится признать, что этотъ долговязый четырнадцатилѣтній подростокъ, такой важный, съ такимъ самоувѣреннымъ видомъ носящій гимназическое пальто и кэпи — тотъ самый Владя, котораго отецъ увезъ отсюда четыре года тому назадъ — маленькій, глупый, наивный, всему вѣрившій, ничего непонимавшій въ самыхъ простыхъ вещахъ.

Но странно, что, представляя себѣ предстоящее свиданіе, я думаю не объ отцѣ и даже не о матери, которую всегда неизмѣнно обожалъ, а о Маринкѣ. Мнѣ хочется нарисовать себѣ ее — теперешнюю, мнѣ хочется угадать ее. Но, боясь сдѣлать ошибку, я прибѣгаю къ помощи Ефима. Я спрашиваю его:

— Ефимъ! А Маринка выросла?

— Само собой… только не такъ, чтобы ужъ очень; она не крупной природы…

— Ну, а какая она? Разскажи.

— А какая-жъ? — спрашиваетъ Ефимъ и при этихъ словахъ сплевываетъ на сторону какимъ-то особеннымъ способомъ сквозь зубы, а сейчасъ же вслѣдъ за этимъ затягивается махоркой и я на мгновеніе попадаю въ струю ѣдкаго дыма. — Извѣстно… какъ всѣ..

— Ну, толстая или тоненькая?

— Маринка? Да гдѣ же ей толстой быть? развѣ она можетъ? У ей природа тощая. Прямо соломенка какая-то. Отъ вѣтра гнется, какъ лоза.

— А красивая она?

— Гдѣ ужъ тамъ съ этакой сухотой красивой быть? кожа да кости, просто духъ какой-то, ей-ей… Можетъ, когда выростетъ, пожирнѣетъ… ну, тогда и красивой сдѣлается.

Я удовольствовался этимъ объясненіемъ. Теперь мнѣ казалось, что я безошибочно представляю себѣ Маринку. Я вывожу ее изъ той прежней миніатюрной дѣвочки, какою я ее оставилъ, удлинняю ростъ, руки, ноги… Но я вижу ея глаза… Боже, какіе они большіе и какъ вдругъ они потянули меня къ себѣ! Какъ непростительно я виноватъ передъ нею и передъ этими глазами. Вѣдь въ нихъ мое настоящее дѣтство.

Да, можетъ быть, я въ этихъ глазахъ еще найду запечатлѣннымъ образъ мальчика, у котораго была такая чистая душа, безъ малѣйшаго пятнышка, того мальчика, котораго уже больше нѣтъ…

А ѣхать еще осталось полъ-дороги. И, Богъ знаетъ, почему, вдругъ мнѣ захотѣлось мысленно пройти и какъ-будто вновь пережить эти четыре года, такіе важные въ моей жизни, какими, вѣроятно, не будутъ другіе годы. Колеса «дилижана» гулко катятся по твердой землѣ, тройка неспѣшной рысью тащитъ экипажъ, часто пріостанавливаясь и идя шагомъ. Ефимъ бережетъ хозяйскихъ лошадей, онъ любитъ давать имъ отдыхъ.

А мысли мои уже не принадлежатъ мнѣ, я больше не владѣю ими. Не вижу я ни Днѣпра, по берегу котораго мы ѣдемъ, ни бѣлыхъ облаковъ на западной части неба, ни даже Ефимовой свитки, которая все время торчитъ передъ моимъ носомъ. Я вижу нѣчто другое, нѣчто далекое по времени, но такое близкое и дорогое, что мнѣ чуть не хочется плакать, потому что оно уже на вѣчныя времена потонуло въ безднѣ прошлаго и никогда не вернется.

Что сдѣлали со мной эти четыре года? Когда отецъ въ тѣ времена увозилъ меня въ школу, онъ говорилъ: «Тамъ тебя сдѣлаютъ человѣкомъ».

Теперь мнѣ 14 лѣтъ, и я еще не сдѣлался человѣкомъ. Но я сильно пододвинулся къ нему, и, должно быть, отъ этого мнѣ вдругъ безъ всякой причины захотѣлось плакать…

Съ какой поразительной ясностью все это мнѣ представляется…

II.

Десятое августа. Чудный день. Ясное небо. Золотое солнце, прозрачный теплый воздухъ и теплая, подогрѣтая солнцемъ вода «въ ставкѣ».

Ставокъ — это баловство богатаго водой Днѣпра. Несетъ онъ къ морю въ своемъ глубокомъ руслѣ неисчислимую массу воды и вдругъ, словно захотѣвъ облегчить свою ношу, метнетъ вправо или влѣво, разольется по многоверстной ложбинѣ, а самъ мчится дальше. А тутъ ужъ сами собой выростаютъ по берегамъ камыши и вербы, въ ставкѣ заводится разная рыба, въ камышахъ селятся дикія курочки, утки, коростели, а люди облѣпляютъ берега строеніями, и кипитъ жизнь.

Изъ всей моей долгой жизни ни одинъ день не горитъ въ моей памяти такъ ярко, какъ именно этотъ прекрасный день съ яснымъ небомъ и золотымъ солнцемъ, это 10-е августа. Когда я переживалъ его, я не зналъ, что онъ послѣдній день той жизни, которую я прожилъ, что такихъ дней больше въ моей жизни не будетъ. Но, можетъ быть, я смутно предчувствовалъ это, и потому этотъ восхитительный день былъ самымъ грустнымъ днемъ въ моей жизни.

Мнѣ было 10 лѣтъ, а Маринкѣ только 9. Маринка была моей подругой. Я не помнилъ такого времени, когда я не былъ съ нею. Мнѣ казалось, что я вмѣстѣ съ нею родился, хотя матери были у насъ разныя. И ея мать занимала въ нашемъ домѣ, хотя неопредѣленное, но все же служебное положеніе. Она была намъ родственницей, но не настолько, чтобы ее считали равной. У нея не было никакой должности, но работала она всегда упорно, какъ будто дала зарокъ.

Собственно на ней лежало все домашнее хозяйство, но, такъ какъ она была все же родственница, то ей ничего не платили, а про работу ея говорили, что она «помогаетъ по хозяйству». Я питалъ къ ней инстинктивное уваженіе, иногда переходившее въ благоговѣніе.

Съ Маринкой же у насъ было одно дѣтство. Мы дѣлили рѣшительно все — игры, мысли, чувства. Мы обо всемъ совершенно одинаково мыслили, мы любили одни и тѣ же кушанья, лакомства, цвѣты и однихъ и тѣхъ же людей. Мы учились вмѣстѣ. Даже когда годъ тому назадъ явился изъ города учитель и началъ приготовлять меня въ 1-й классъ гимназіи, Маринка всегда присутствовала на урокахъ и тоже «приготовлялась», хотя ее не собирались никуда отдавать. Наши жизни были слиты, вѣрнѣе — это была одна жизнь, которую вели двое.

Утромъ, какъ всегда, напившись чаю со сливками, масломъ, вкуснымъ хлѣбомъ, мы съ Маринкой, взявшись за руки, побѣжали къ ставку. Это было, какъ всегда. Солнце поднялось уже высоко, оно уже часа четыре занималось своимъ дѣломъ и успѣло нагрѣть землю и песокъ на берегу ставка, а вода въ немъ была теплая, какъ бульонъ.

Я зналъ уже свою судьбу, потому что отецъ вчера вечеромъ, когда я, собираясь идти спать, желалъ ему спокойной ночи, сказалъ мнѣ:

— Послѣ завтра мы съ тобой отправляемся.

Я вздрогнулъ. Это свѣдѣніе почему-то потрясло меня, хотя не было для меня неожиданностью. Уже давно было рѣшено, что въ эту осень меня отдадутъ въ гимназію и для этого отвезутъ не въ нашъ скромный губернскій городъ, а гораздо дальше, въ большой городъ, гдѣ есть двѣ вещи, которыхъ я никогда въ жизни не видѣлъ: море и моя тетка. Изъ-за нея-то меня и отправляли такъ далеко.

Но послѣзавтра! Такъ мало времени, чтобы привыкнуть къ этой мысли, чтобы проститься со всѣмъ, что покидалъ — а у меня въ родномъ гнѣздѣ было столько прекрасныхъ вещей.

Но я не возразилъ. Я зналъ, что отецъ все равно не отмѣнитъ. Во-первыхъ, онъ никогда ничего не отмѣнялъ, такой ужъ у него былъ характеръ, а во-вторыхъ — ему такъ трудно было найти три дня, чтобы вырваться отъ дѣлъ. Онъ управлялъ огромнымъ имѣніемъ графовъ Нудовыхъ, и это было какъ разъ въ горячее время.

У меня сжалось сердце, и, когда я на сонъ грядущій цѣловалъ руку моей матери, то рука эта оказалась мокрой отъ моихъ слезъ.

— Что дѣлать, Владя!.. Вѣдь это необходимо… Ты самъ знаешь, нельзя не учиться… Утѣшала меня мать, и, конечно, я самъ зналъ, что надо учиться, что это неизбѣжно. Но плакать все-таки хотѣлось, и сердце сжималось, и сонъ въ эту ночь былъ некрѣпкій.

Итакъ, я зналъ свою судьбу, но почему-то ничего не сказалъ о ней Маринкѣ. Я не хотѣлъ портить ей раннее утро, и отложилъ это жестокое дѣло на послѣ. Мы пришли къ берегу, свернули влѣво, гдѣ начинались тополи и вербы, и гдѣ у насъ было «свое мѣстечко».

Тутъ берегъ былъ особенно хорошъ. Мягкій желтый песокъ былъ чистъ и глубокъ. На немъ было сидѣть такъ же пріятно, какъ на пуховой подушкѣ. — Здѣсь росла старая ива, и ея длинныя, во всѣ стороны разросшіяся, вѣтви спускались книзу, какъ бисерныя нитки, переплетенныя между собой, и давали тѣнь. Здѣсь мы проводили лѣтній день почти цѣликомъ, отрываясь только въ часы питанія и ученія. Съ утра до вечера мы болтались въ теплой водѣ, которая была неглубока, залѣзали руками подъ камни, лежавшіе на днѣ, и искусно вылавливали оттуда жившихъ тамъ бычковъ. Мы состязались въ плаваніи, въ ныряньи и все это дѣлали безъ всякихъ правилъ, научившись этому сами по себѣ, и всѣ было у насъ по своему.

Иногда мы осмѣливались и, пройдя по берегу нѣсколько дальше, гдѣ, привязанная къ вбитому въ дно столбику, стояла миніатюрная утлая лодочка, отвязывали ее, садились въ нее и плавали, гребя вмѣсто весла какой-нибудь случайно подвернувшейся палкой или отломленной отъ дерева вѣткой. Мы держались берега и тѣни, потому что были благоразумны.

Случалось намъ достигать камышеваго куста, около котораго по поверхности воды красиво разстилались плоскіе широкіе листья водяныхъ лилій. И для насъ было праздникомъ — сорвать нѣсколько бѣлыхъ цвѣтовъ, такихъ круглыхъ и упругихъ, что они намъ казались похожими на фарфоровыя чашечки. О, да много еще всякой работы находили мы тамъ. Мы никогда не оставались безъ дѣла, всегда хлопотали, съ чѣмъ-нибудь возились, чѣмъ-нибудь были озабочены.

Мы и теперь принялись купаться. Мы сѣли на желтомъ пескѣ подъ ивой и неторопливо сняли съ себя одежду. Само собою разумѣется, что никакихъ купальныхъ костюмовъ мы не знали. Правда, это была простая случайность, что другомъ моего дѣтства оказалась дѣвочка. Если бы у Маринкиной матери была не Маринка, а сынъ и, если бы у него была такая же нѣжная и ясная душа, какъ у Маринки, я провелъ бы съ нимъ дѣтство и жилъ бы одною жизнью. Маринка была дѣвочкой, но души наши были въ томъ состояніи, въ какомъ находились первые люди до своего знакомства съ дьяволомъ. Наши дѣтскія тѣла не нуждались въ покрывалахъ изъ листьевъ.

Я не понималъ, почему отецъ мой, когда между нимъ и матерью разговоръ касался этого предмета, всегда ворчалъ по поводу того, что мы съ Маринкой купаемся вмѣстѣ. Онъ никогда не объяснялъ своего неудовольствія и говорилъ объ этомъ короткими, отрывистыми фразами.

— Помилуй, онъ не младенецъ… ему уже 10 лѣтъ… Мало ли что… Пора это прекратить…

Мать только улыбалась той своей удивительной улыбкой, которая, какъ я былъ увѣренъ, изъ всѣхъ женщинъ на свѣтѣ была только у нея. Улыбка эта говорила: «Полно, ты не знаешь нашего мальчика… Только я его знаю».

И это была правда. Она знала во мнѣ себя. Теперь, когда я вспоминаю обо всемъ этомъ, ея уже нѣтъ на свѣтѣ. Но когда я думаю о ней, и передо мной встаетъ ея образъ, на эти минуты я весь перерождаюсь… «Какъ таетъ воскъ отъ лица огня», такъ исчезаетъ изъ моей души вся грязь, натасканная туда жизнью, и она дѣлается чистой, какъ тогда, въ тѣ дни, когда ея удивительная улыбка, вмѣстѣ съ южнымъ солнцемъ, согрѣвала мою душу.

Моя мать — это было кроткое, нѣжное и чистое существо. Она была полной противоположностью отцу, который вѣчно возился съ рабочими на поляхъ и во всей огромной графской экономіи, торговался съ пріѣзжими маклаками, продавая имъ хлѣбъ, овесъ, шерсть, сушёные плоды и сотни другихъ производствъ, ѣздилъ въ губернскій городъ на базаръ, гдѣ вступалъ въ сношенія съ самыми разнообразными людьми, словомъ, былъ человѣкъ кипучей жизни, которая сдѣлала его суровымъ, рѣзкимъ, грубымъ и неразборчивымъ…

Языкъ его былъ тотъ самый, которымъ говорили на дворѣ и на базарѣ; нерѣдко онъ не стѣснялся въ выраженіяхъ, употребляя слова, которыхъ я не понималъ, но которыя заставляли мою мать блѣднѣть. Онъ спохватывался и чувствовалъ себя виноватымъ.

Но несмотря на то, что на его сторонѣ былъ сильный характеръ и авторитетъ, что онъ былъ глава, и отъ него исходили всѣ распоряженія о перемѣнахъ въ нашей жизни, онъ не имѣлъ на меня нщсакого вліянія. Я только побаивался его, но весь былъ подъ обаяніемъ моей матери. Моя душа была вѣрнымъ отраженіемъ ея души.

Маринка ужасно маленькая. Я въ сравненіи съ нею гигантъ. Вотъ она сняла свое миніатюрное ситцевое платьице и кукольную рубашенку и сидитъ на пескѣ, протянувъ передъ собой свои тоненькія ножки, и я не могу удержаться отъ смѣха. Мнѣ всегда смѣшно смотрѣть на голенькую Маринку. Когда я слышалъ о безплотныхъ духахъ, они мнѣ представлялись точь-въ-точь такими, какъ Маринка. Но безплотныхъ духовъ никто не видѣлъ, а я Маринку видѣлъ, она была всегда со мною.

На худенькомъ тѣльцѣ покоится ея низко остриженная черноволосая головка. На маленькомъ личикѣ ротъ, носъ, подбородокъ не играютъ никакой роли, они добровольно смиряются передъ ея большими чудными глазами. Я безъ памяти любилъ смотрѣть въ эти глаза. Они все дѣлали: сердились, грустили, радовались, улыбались, укоряли. То, что говорила Маринка своимъ тончайшимъ голоскомъ только что родившагося утенка, было ничто въ сравненіи съ тѣмъ, что говорили мнѣ эти глаза. И такъ хорошо зналъ я ихъ языкъ, что иногда, когда она собиралась сказать что-нибудь словами, я предупреждалъ ее и отвѣчалъ на ея взглядъ.

Въ то время, какъ я входилъ въ воду, бурно, нетерпѣливо раздвигаяя ее своими руками и разсѣкая волны своимъ довольно вѣсскимъ тѣломъ, Маринка входила незамѣтно, воздушно, какъ бы сливаясь съ водой, да и въ самой водѣ она двигалась неслышно, быстро, плавно, какъ пуховинка, которую вѣтеръ гоняетъ по зеркальной поверхности озера. Она удивительно ловко дѣйствовала подъ водой руками и ногами, ныряла и послѣ нѣсколькихъ секундъ отсутствія вдругъ ея смѣшная, смуглая, черноволосая головка появлялась надъ водой, въ томъ мѣстѣ, гдѣ ея совсѣмъ не ждали. Это страшно веселило меня, по этому поводу мы громко хохотали, и потому Маринка часто продѣлывала этотъ номеръ.

Въ обычные дни мы плескались въ теплой водѣ далеко заполдень, до того самаго момента, когда за ворота нашего дома выходила голосистая горничная Олена и неподражаемо звучнымъ и высокимъ дискантомъ нѣсколько разъ подъ рядъ выкрикивала.

— Гей, ге-ей! Владикъ! паны-ычъ! Маринка, обѣда-ать!

Въ нашемъ уголкѣ, подъ тѣнью старой ивы, голосъ Олены раздавался такъ живо, а слова отчеканивались такъ ясно, какъ будто она стояла и кричала тутъ же, за деревомъ. Тогда мы быстро выбѣгали на берегъ. Вода стекала съ нашихъ тѣлъ на песокъ. Солнечная теплота высушивала ихъ быстрѣе всякой простыни, и мы ловкими привычными движеніями скоро одѣвались въ наши несложныя одежды и, здоровые, счастливые, взявшись за руки, бѣжали домой.

Но на этотъ разъ наше купанье что-то не клеилось. Мои движенія какъ будто были чѣмъ-то связаны. Я ощущалъ какую-то неповоротливость, какъ будтъ тѣло мое сдѣлалось тяжелѣе.

Да, да, это оттого, что у меня на сердцѣ лежалъ камень. При томъ же, въ этомъ блаженномъ плесканіи въ теплой водѣ ставка время проходило незамѣтно и быстро, а я вѣдь зналъ, что это нашъ съ Маринкой послѣдній день, и мнѣ инстинктивно хотѣлось сдѣлать его какъ можно длиннѣе. И я вдругъ совершенно неожиданно для Маринки вышелъ на берегъ и сѣлъ на пескѣ.

Я видѣлъ, какъ поднялась Маринкина голова, и съ какимъ изумленіемъ посмотрѣли на меня большіе, темные глаза моей подруги.

— Ты уже? промолвила она своимъ безпомощнымъ голоскомъ.

— Не хочется… И мой голосъ, противъ моей воли, прозвучалъ уныло.

Маринка уже что-то почувствовала. Она ничего не сказала, но въ глазахъ у нея появилась тѣнь. Она была удивительно чутка къ моимъ интонаціямъ. Я зналъ, что она сейчасъ же подплыветъ къ берегу и выйдетъ изъ воды. Для нея купанье — это купанье вдвоемъ, какъ и всякое другое занятіе. Какъ только она осталась одна, оно потеряло для нея всякій интересъ.

И вотъ она уже на пескѣ, сидитъ, по обыкновенію, протянувъ передъ собою свои маленькіе ножки, и по ея глазамъ я вижу, что она ждетъ отъ меня чего-то непріятнаго. Она даже почти знаетъ, что именно, и когда я сообщаю ей, въ чемъ дѣло, я открываю ей очень мало новаго.

— Уже завтра? произноситъ она, и больше ни слова.

А глаза — цѣлый океанъ горя. Маринка въ эти минуты была самымъ несчастнымъ существомъ.

Конечно, не мысли давили ее. Она, хоть и не была обижена природой по части ума, но этотъ умъ былъ дѣтскій, и ему не по силамъ было выразить ясными мыслями ея чувство. Но она была несчастна всѣмъ своимъ дѣтскимъ сущесвомъ. Она представляла себѣ завтра, а потомъ рядъ другихъ дней, недѣль, мѣсяцевъ, а можетъ быть, и лѣтъ, когда она будетъ безъ меня, а значитъ — одна. И ея воображеніе рѣшительно не могло нарисовать этого, а душа не вмѣщала въ себѣ этихъ представленій.

Она вся съежилась, плечики поднялись, голова ушла въ нихъ, и она стала еще меньше. Лицо ея выражало все жалостное состояніе ея души, а глаза были полны слезъ.

Такъ мы просидѣли долго, долго, Богъ знаетъ сколько, забывъ о томъ, что оба мы раздѣты, сидимъ на пескѣ и, должно быть, представляемъ собою смѣшную пару. Молча мы переживали разлуку. Объ этомъ мы не умѣли говорить. Мы могли болтать безъ умолку о всякихъ дѣтскихъ пустякахъ, но это было нѣчто дѣйствительно глубокое, это было настоящее горе, и для этого у насъ не было словъ.

Мнѣ было больно. Сердце сжалось и ужасно, нестерпимо хотѣлось поплакать. Но все же я былъ мужчина, я удержался. И вдругъ зычный голосъ Олены:

— Владя, Маринка, обѣдать!

Мы очнулись. — Ой, уже! воскликнула Маринка и начала торопливо одѣваться. — Когда же это?

Да, удивительно, какъ незамѣтно прошло время. Вотъ мы уже одѣты и идемъ домой, по обыкновенію, взявшись за руки, но не такъ быстро, какъ всегда. Мы прощаемся, мы все время прощаемся, съ той минуты, какъ я открылъ Маринкѣ горькую правду.

И потомъ весь остальной день мы почти ничего не говорили другъ другу. Какая-то грусть сковала наши души. Глаза Маринки были полны такой безысходной печали, какъ будто уже было извѣстно, что мы разстаемся навсегда.

Вечеръ, сборы. Мать неустанно возится съ уоимъ бѣльемъ, укладываетъ въ моемъ сундучкѣ тысячи мелочей. И насъ съ Маринкой ограбили, пославъ меня спать часомъ раньше, чѣмъ всегда. Завтра рано вставать, чтобы поспѣть на пароходъ, отходавигій изъ губернскаго города въ 8 часовъ утра. А городъ въ 25-ти верстахъ.

И вотъ утро. Въ 5 часовъ уже меня разбудили, наскоро напоили чаемъ. Отецъ еще отдаеіъ какія-то забытыя приказанія старшему приказчику на время своего отсутствія. Экипажъ, запряженный тройкою, стоитъ у крыльца. Я прощаюсь съ матерью, она благословляетъ меня образкомъ и, надѣвъ его мнѣ на шею, засовываетъ его подъ рубашку, на голое тѣло.

Я любилъ мою мать, но какъ-то почти не отдавался этому трогательному прощанію. Въ моемъ сердце выростало безпокойство, мало-по-малу превращавшееся въ страхъ, во что-то похожее на отчаяніе. Гдѣ же Маринка? Неужели ее не разбудили? Неужели мы не простимся?

И услышалъ, какъ позади меня чуть слышно скрипнула дверь. Я оглянулся: миніатюрное существо вошло въ комнату и стояло у порога. Ее, конечно, не будили, при спѣшныхъ сборахъ до того ли было? Но она сама проснулась вовремя, вскочила съ постели и, боясь опоздать, едва только успѣла накинуть на себя платьице. Ея маленькія ножки были босыя. Грустное личико носило всѣ примѣты недавняго сна, но большіе глаза смотрѣли на меня такъ остро, точно хотѣли высказать мнѣ много, много…

А отецъ уже торопилъ, ворчалъ, что мы опоздаемъ. Мать крестила меня, а Маринка ждала.

— Ну, прощайтесь… сказала мать.

Я подошелъ къ Маринкѣ, и вдругъ слезы сдавили мнѣ горло и неудержимымъ потокомъ полились изъ глазъ.

— Прощай, Мариночка…

Не знаю, успѣли ли мы поцѣловаться. У меня было темно въ глазахъ, я ничего не видалъ. Мать ли, отецъ ли, — вывели меня изъ комнаты и усадили въ экипажъ.

Но помню, что миніатюрное существо, блѣдное съ заплаканными глазами, босыми ножками стояло уже во дворѣ у крыльца и не спускало съ меня большихъ заплаканныхъ глазъ, а потомъ, когда экипажъ двинулся и выѣхалъ за ворота, и лошади быстрой рысью понесли его по широкой дорогѣ, я долго чувствовалъ, что тамъ, позади, за воротами нашего дома, который давно уже скрылся за лѣскомъ, все еще стоитъ неподвижно босоногая блѣдная дѣвочка и мысленно провожаетъ меня въ далекій, — о, какъ оказалось — слишкомъ далекій путь.

Прощай, Маринка. Прощай, мое дѣтство, моя безоблачная чистота… я ее оставилъ тамъ, въ Маринкиномъ сердцѣ.

Подъ гулъ колесъ, сидя рядомъ съ отцомъ, я тихонько плакалъ, а отецъ сурово упрекалъ меня.

— Полно ревѣть, какъ дѣвчонка; не забывай, что ты мужчина… Нельзя же вѣчно болтаться безъ дѣла, да липнуть къ маминой юбкѣ… Ѣдешь не на каторгу, а въ школу, тамъ тебя человѣкомъ сдѣлаютъ…

Мой отецъ былъ неглупъ, природа не отказала ему въ умѣ, но онъ былъ весь поглощенъ управительскими обязанностями и хозяйскими соображеніями. Ему некогда было углубляться въ сущность вещей, и всѣ житейскія истины онъ принималъ такими, какими ихъ выработала ходячая мудрость. И онъ искренно вѣрилъ, что школа сдѣлаетъ меня человѣкомъ. Но если бы онъ зналъ, какое загадочное существо чрезъ много лѣтъ преподнесетъ ему въ моемъ лицѣ эта школа — вмѣсто человѣка, котораго онъ ждалъ, я думаю что онъ предпочелъ бы оставить меня навсегда съ Маринкой.

Губернскій городъ. Пароходъ. Восьмичасовой переѣздъ. Потомъ короткій отдыхъ въ гостинницѣ другого города. Затѣмъ — вагонъ желѣзной дороги, цѣлая ночь, и вотъ мы въ огромномъ бойкомъ торговомъ городѣ съ большими многоэтажными домами, съ отлично вымощенными улицами, съ красивыми площадями, множествомъ жителей, суетливо снующихъ по улицамъ пѣшкомъ и въ экипажахъ.

Съ вокзала мы проѣхали прямо на квартиру моей тетки, родной сертры моего отца. А вечеромъ того же дня отецъ сѣлъ въ обратный поѣздъ и тѣмъ же путемъ помчался къ своимъ обязанностямъ.

III.

Когда я продѣлалъ все, что полагалось для того, чтобы сдѣлаться достойнымъ поступить въ І-й классъ гимназіи, облачился въ новенькій мундирчикъ, прицѣпилъ къ спинѣ ранецъ, набитый новенькими книгами, и приготовился въ первый разъ идти въ гимназію, — мужъ моей тетки, котораго я называлъ дядей, сидѣвшій въ это время въ столовой за чаемъ, съ газетой въ рукахъ, остановилъ меня, подозвалъ къ себѣ и сказалъ.

— Слушай, Владиміръ! Я знаю, что ты хорошій мальчикъ, а слѣдовательно и безъ того будешь хорошимъ ученикомъ, но все-таки ты никогда не долженъ забывать, что ты живешь въ домѣ твоего дяди, который не первый встрѣчный, а занимаетъ въ городѣ видное положеніе, и что всякая погрѣшность съ твоей стороны, какъ гимназиста, ляжетъ пятномъ на добромъ имени твоего дяди. Помни это.

Это было первое сколько-нибудь замѣтное обращеніе ко мнѣ дяди. Могу сказать, что оно запало мнѣ глубоко въ душу, и въ самомъ дѣлѣ, очень многія погрѣшности не были сдѣланы мною, единственно благодаря ему.

«Никогда не долженъ забывать», сказалъ мнѣ дядя, и я никогда не забывалъ, и всякій разъ, когда предстояла какая-нибудь «погрѣшность», сейчасъ же мнѣ представлялось «доброе имя» дяди, почему-то въ видѣ большого бѣлоснѣжнаго листа бумаги и на немъ — огромный чернильный кляксъ — пятно, — отъ моей «погрѣшности». Я удивительно тщательно оберегалъ этотъ дядинъ бѣлый листъ бумаги.

Дядю моего звали Никодимомъ Кондратьевичемъ, а фамилія его была Максютинъ. Онъ, въ самомъ дѣлѣ, въ городѣ былъ не первый встрѣчный. Онъ былъ директоръ какой-то казенной отдѣльной части, что, судя по почтительному отношенію къ нему рѣшительно всѣхъ, кто съ нимъ встрѣчался, должно быть, было очень важно.

Происходилъ онъ изъ духовнаго званія и когда-то учился въ семинаріи и, хотя потомъ прошелъ университетскій курсъ и долгую служебную школу, тѣмъ не менѣе, сохранилъ въ своей внѣшности природную мѣшковатость и неповоротливость, а также пристрастіе къ длиннымъ періодамъ рѣчи и устарѣлымъ словамъ. Чинъ у него былъ, кажется, генеральскій, потому что его называли «превосходительствомъ». Онъ ужасно не любилъ вспоминать о своемъ семинарскомъ происхожденіи, а чтобы и другимъ оно не приходило на память, онъ держалъ въ домѣ высокій тонъ и употреблялъ въ разговорѣ французскія слова. Онъ не любилъ своего происхожденія.

У нихъ была казенная квартира въ 8 комнатъ, въ которыхъ жили они вдвоемъ, дѣтей у нихъ не было. Благодаря этому, они и взяли меня къ себѣ.

Я теперь долженъ сказать, какъ я представлялъ себѣ школу до того момента, какъ поступилъ въ нее. Не знаю какъ, это сложилось. Можетъ быть, тутъ имѣло вліяніе утвержденіе отца, что въ школѣ меня сдѣлаютъ человѣкомъ. Можетъ быть, мое общее знаніе, что тамъ научаютъ всему, изъ глупыхъ необразованныхъ мальчиковъ дѣлаютъ ученыхъ, образованныхъ людей. Все это казалось мнѣ настоящимъ благодѣяніемъ, и потому школа рисовалась мнѣ чѣмъ-то вродѣ рая: начальники и учителя ласковы, добры, благожелательны, умны, и только и думаютъ о томъ, какъ бы сдѣлать какое-нибудь добро ученикамъ. Директоръ (я зналъ, что главный тамъ директоръ) представлялся мнѣ величавымъ старцемъ съ длинной сѣдой бородой, съ добрыми ласковыми глазами.

Онъ окруженъ учениками, которые довѣрчиво приникаютъ къ нему, какъ къ отцу, а онъ гладитъ ихъ по головкамъ, утѣшаетъ огорченныхъ, научаетъ неразумныхъ.

Инспекторъ постоянно слѣдитъ за тѣмъ, чтобы ученики не терпѣли какихъ-либо лишеній, чтобы никто ихъ не обижалъ, и сами они не обижали другъ друга. Чуть какая бѣда случится съ ученикомъ, сейчасъ же онъ бѣжитъ къ доброму инспектору и добрый инспекторъ внимательно разбираетъ дѣло и все устраиваетъ по справедливости.

А учителя о, прежде всего мнѣ казалось, что у всѣхъ у нихъ по семи пядей во лбу, что это не люди, а просто какіе-то, ходящіе на двухъ ногахъ, умы. Знаютъ они бездну, а когда заговорятъ въ классѣ, такъ ты только лови слова, потому что каждое ихъ слово, это — драгоцѣнное знаніе. Отъ каждаго такого слова ученикъ умнѣетъ не по днямъ, а по часамъ.

И при помощи всего этого насъ мальчишекъ сдѣлаютъ людьми, какъ обѣщалъ мнѣ отецъ. Признаюсь, я порядочно таки разсчитывалъ на это.

И вотъ я въ классѣ. Первый классъ состоялъ главнымъ образомъ, какъ это ни странно звучитъ, изъ «старичковъ», т. е. такихъ, которые были уже годъ, а то и два въ приготовительномъ классѣ. И только пятеро насъ было поступившихъ изъ дому въ этотъ классъ. А старичковъ было много — душъ 60.

Сперва мы, новички, жались къ сторонкѣ. Мы сейчасъ же познакомились и вели въ высшей степени приличный разговоръ, спрашивая другъ друга о папахъ и мамахъ, сестрахъ и братьяхъ. Между прочимъ, я сообщилъ, что у меня нѣтъ ни брата, ни сестры, но есть Маринка. И это ихъ почему-то очень удивило. Но потомъ насъ захватило и впитало въ себя большинство. Старички втянули насъ въ свою среду и познакомившись съ нами, начали «обучать» насъ.

И тутъ, въ продолженіе какихъ-нибудь 15-ти минутъ я узналъ такія вещи, которымъ жизнь не научила меня въ теченіе всѣхъ прожитыхъ мною на свѣтѣ 10-ти лѣтъ. Это и понятно: дома, подъ крыломъ моей матери и рука объ руку съ моей Маринкой, я видѣлъ только хорошую сторону жизни… Здѣсь же почему-то всѣ наперерывъ другъ передъ другомъ старались открыть мнѣ самые скверные ея уголки.

Потомъ я часто вспоминалъ этотъ день и въ особенности эти четверть часа и думалъ о томъ, какимъ образомъ могло случиться, что эти маленькія, совсѣмъ еще зеленыя головы — вѣдь, всѣ были 10-ти лѣтъ, только двумъ, оставшимся на другой годъ, было больше, — были напичканы отборными гадостями? И впечатлѣніе было такое, какъ будто это было не случайно, а кто-то заботился объ этомъ, старательно отбиралъ, что было погаже.

Правда, это былъ складъ ничѣмъ между собою не связанныхъ вещей, сорная куча, куда были свалены всевозможные отбросы. И каждый старался переложить въ мою голову, какъ можно больше этого сора, какъ будто былъ кровно заинтересованъ въ томъ, чтобы какъ можно больше загрязнить мою душу.

Я узналъ, что директоръ старый дуракъ, и потому надуть его легче, чѣмъ 5-ти лѣтняго ребенка. При этомъ мнѣ было приведено нѣсколько яркихъ примѣровъ, какъ гимназисты продѣлывали крайне недозволенныя вещи, передъ самымъ его носомъ, а онъ не понималъ.

Я узналъ тутъ же, что инспекторъ — рыжая и злая собака, что жена его гораздо моложе его и красива, что она терпѣть его не можетъ и обманываетъ его.

Она живетъ съ учителемъ исторіи Кудеяровымъ, и маленькая дѣвочка, которая у нея родилась въ прошломъ году, совсѣмъ не отъ инспектора, а именно отъ Кудеярова и на него похожа.

Это было сообщено мнѣ необыкновенно значительнымъ тономъ, какъ исключительно важная и притомъ глубоко-секретная вещь. Я же ничего изъ этого не понялъ. Этихъ представленій въ моей головѣ тогда не существовало, и я откровенно сознался въ этомъ. Я спросилъ:

— Какъ же она живетъ у учителя исторіи, а приходится женой инспектору?

Въ этомъ вопросѣ увидѣли цѣлую бездну глупости и крайней неосвѣдомленности.

— Какой ты глупый! — Да она и не думаетъ жить у Кудеярова. Она живетъ въ казенной квартирѣ, вонъ тамъ во флигелѣ, — это квартира инспектора; а дѣвочка похожа на учителя исторіи… Ха, ха, понялъ?

— Почему же она на него похожа?

— Да вотъ потому… Нѣтъ, ты совсѣмъ глупый… Да ты знаешь, отчего родятся дѣти?

— Меня принесъ моей мамѣ аистъ — такая большая птица у насъ на крышѣ живетъ.

— Фью… Фью!.. да онъ вонь какія сказки повторяетъ. Господа, онъ еще не знаетъ, отчего родятся дѣти. Насчетъ аиста — это, братъ, враки. А дѣти родятся оттого, что папа и мама спятъ на одной кровати.

Это сообщеніе ни однимъ своимъ концомъ не коснулось моей души. Я не понималъ его. Я совершенно не былъ подготовленъ къ воспріятію его. Но оно вошло только въ мою голову и заняло тамъ важное мѣсто. Ознакомленіе съ дурной стороной жизни продолжалось, но мой умъ, и тогда уже начинавшій страдать пытливостью, былъ занятъ исключительно мыслью о столь странной причинѣ рожденія дѣтей.

Я узналъ, что учитель ариѳметики часто опаздываетъ на урокъ, потому что у него какая-то болѣзнь въ желудкѣ, и онъ по получасу просиживаетъ въ неприличномъ мѣстѣ. Я узналъ также, что около надзирателя Ванюшкина, когда онъ говоритъ, всегда бываетъ дурной запахъ, вслѣдствіе чего его называютъ не Ванюшкинымъ, а Вонючкинымъ.

Не говорю уже о томъ, что мой лексиконъ разомъ обогатился множествомъ новыхъ словъ. Это были доселѣ неизвѣстныя мнѣ названія нѣкоторыхъ частей человѣческаго тѣла, которыя я называлъ совершенно иначе и, когда я называлъ ихъ по своему, весь классъ начиналъ хохотать надо мной, и я рѣшительно долженъ былъ измѣнить свой языкъ.

Наконецъ, было мнѣ сообщено и одно вполнѣ положительное свѣдѣніе, именно, что самый хорошій человѣкъ во всей гимназіи, это — воспитатель Чупренко, что онъ любитъ выпить и въ сущности почти никогда не бываетъ трезвъ и что онъ гимназистамъ все «спускаетъ».