СВ 1890 (ДО)

ЗДРАВЫЯ ПОНЯТІЯ.

(записки благоразумнаго человѣка).

РОМАНЪ.

I.

Наканунѣ этого дня Турчаниновы переѣхали на дачу.

Въ открытомъ вагонѣ дачнаго поѣзда мы сидѣли съ Олениной на двухъ скамейкахъ другъ противъ друга. Она ѣхала на одну изъ ближайшихъ станцій и должна была сойти минуты черезъ двѣ. Блѣдная дѣвушка была печальна, говорила мало и все глядѣла на меня. Ея видъ, даже когда она была весела, всегда какъ-то трогалъ меня до глубины души. Я зналъ, что ей было отмѣрено судьбой всего какихъ-нибудь годъ-два жизни. У нея была чахотка.

— Пріѣзжайте къ намъ, Андрей Николаевичъ! сказала она, когда поѣздъ остановился.

Это — «къ намъ» означало «ко мнѣ», потому что она жила одна, если не считать совершенно дряхлой тетки, потерявшей ноги, зрѣніе и слухъ. Я долженъ былъ сказать, что пріѣду, между тѣмъ какъ мнѣ именно этого не хотѣлось. Вотъ уже три мѣсяца я замѣчалъ, что Оленина дѣлаетъ мнѣ исключеніе. Къ людямъ она относится презрительно и съ какимъ-то болѣзненнымъ удовольствіемъ старается всѣмъ показать это. Со мной обращается мягко, какъ съ человѣкомъ, не похожимъ на другихъ. Она влюблена въ меня, — это меня печалитъ.

На прощанье она повторила, приглашеніе. — «Непремѣнно пріѣзжайте! Слышите!» — и сквозь густую тѣнь печали она улыбнулась мнѣ и кивнула головой. Ея блѣдное худенькое личико оживилось, на смуглыхъ щекахъ выступилъ румянецъ, изъ-подъ длинныхъ рѣсницъ выглядывали большіе темные глаза, блестящіе и глубокіе. Въ этой дѣвушкѣ было много загадочнаго, но я не считалъ себя призваннымъ разгадывать эту тайну. Она раскрыла черный кружевной зонтикъ, хотя не было жарко, и пошла, кивая мнѣ головой. Ея высокая фигура колебалась, какъ тонкій стволъ молодой березки.

Поѣздъ двинулся; я потерялъ ее изъ виду. Мы проѣхали еще двѣ станціи — каждая въ двѣ-три минуты. Я скоро забылъ о ней.

Былъ тихій чуть-чуть прохладный вечеръ. Солнце закатывалось и на высокихъ воротахъ роскошной дачи Масловитаго еще отражались красноватые лучи его. Когда я сошелъ съ поѣзда и взобрался на холмъ, то увидѣлъ всю — небольшую голубенькую дачку съ маленькимъ палисадникомъ, въ которомъ много было цвѣтовъ и совсѣмъ мало зелени. Женская фигура въ сѣромъ платьѣ возилась около круглаго бѣлаго стола. Я узналъ Анну Гавриловну и мнѣ страшно захотѣлось вкуснаго чаю, какой она такъ искусно наливаетъ. Еще пять шаговъ и передо мною вырисовалась сосѣдняя дача Масловитаго, та самая, на воротахъ которой играли красноватые лучи заходящаго солнца. По срединѣ великолѣпнаго парка стоялъ каменный домъ причудливой архитектуры. Правда, въ этой постройкѣ не было ни чистаго какого бы то ни было стиля, ни тонкаго вкуса, но за то изъ каждой подробности выглядывали три милліона, которыми владѣлъ господинъ Масловитый, а это всегда и во всемъ производитъ пріятное впечатлѣніе. Я слышалъ, что тамъ у него былъ устроенъ замѣчательный спускъ къ морю, покойный, удобный, вымощенный чистымъ гранитомъ. Я никогда не былъ въ этомъ паркѣ и не видѣлъ этого спуска. Почему-то господинъ Масловитый, который бывалъ у Турчаниновыхъ и очень хорошо видѣлъ, что я не просто квартирантъ ихъ, а близкій имъ человѣкъ, ни разу не пригласилъ меня къ себѣ. Впрочемъ, я хорошо зналъ, почему.

«Было бы лучше, если бы этотъ замокъ съ этимъ паркомъ принадлежали не Масловитому, а Турчаниновымъ!» подумалъ я и мною овладѣло непріятное чувство, похожее на зависть. Чувство это скоро прошло, потому что я вообще терпѣть не могу отдаваться постыднымъ чувствамъ. Тѣмъ болѣе, что если бы я захотѣлъ, то это случилось бы завтра же. Да, я очень хорошо зналъ, что это въ моихъ рукахъ.

Когда я подошелъ къ воротамъ голубенькой дачи, на кругломъ столѣ, накрытомъ бѣлой скатертью, уже стоялъ шипящій самоваръ. Анна Гавриловна разливала чай, Наденька нагнулась къ какому-то цвѣтку на грядѣ, такъ что я видѣлъ только ея спину. Рядомъ съ нею стоялъ и вертѣлъ въ рукахъ маленькій букетикъ — владѣлецъ сосѣдней дачи.

— А я уже вамъ и чай налила! крикнула мнѣ Анна Гавриловна, — видите, я васъ даже предчувствую!..

— Отлично! Мнѣ страшно хочется чаю! сказалъ я, запирая за собой калитку.

Кажется, что появленіе мое не доставило особеннаго удовольствія господину Масловитому.

— А я не зналъ, что и вы также будете жить на дачѣ!.. сказалъ онъ, прищуривая свои и безъ того небольшіе глазки. Этимъ онъ хотѣлъ выразить пренебреженіе къ моей особѣ, но это ему не удалось. Вообще онъ очень плохо владѣлъ своимъ круглымъ и толстымъ лицомъ, окаймленнымъ сѣдоватыми баками. Выраженіе добродушнаго теленка вытѣсняло на этомъ лицѣ всѣ другія. Это было лицо человѣка не слишкомъ умнаго и совершенно довольнаго своей судьбой. Даже искренняя досада, которую обыкновенно вызывало въ немъ мое присутствіе, ложилась на этомъ лицѣ лишь легкой тѣнью, которая тотчасъ же уступала мѣсто обычному выраженію добродушія и полнаго душевнаго равновѣсія.

Масловитый былъ довольно толстъ и небольшого роста. Я передъ нимъ казался великаномъ, потому что ростъ у меня почти высокій и держусь я всегда прямо. Онъ носилъ широкій чечунчовый костюмъ, въ которомъ ему также было жарко, какъ мнѣ въ суконномъ, несмотря на то, что было только 12-е мая.

Наденька съ большимъ оживленіемъ пошла мнѣ на встрѣчу и тотчасъ дружески и просто взяла меня подъ руку. Я замѣтилъ, что она какъ-то особенно выразительно прижалась къ моей рукѣ. За чайнымъ столомъ мы неизвѣстно почему вели разговоръ о рыбной ловлѣ. Я терпѣть не могу это занятіе, но Масловитый страстный рыболовъ и еслибъ его не отвлекала необходимость какъ-нибудь тратить свои триста тысячъ годового дохода, то онъ безотлучно сидѣлъ бы на лодкѣ съ удочкой въ рукѣ.

Я замѣтилъ, что Анна Гавриловна выказывала мнѣ особенную предупредительность. Положимъ, мы всегда съ ней были большими пріятелями; она смотрѣла на меня, какъ на будущую твердую опору ихъ семейства.

Но на этотъ разъ она ухаживала за мной съ какой-то изысканностью, изъ него я заключилъ, что она передо мной провинилась. Я почти не принималъ участія въ разговорѣ о рыбной ловлѣ. Я смотрѣлъ на этихъ троихъ и старался понять, прежде чѣмъ мнѣ это скажутъ, что тутъ безъ меня произошло. Масловитый разсказывалъ о какомъ-то сложномъ аппаратѣ для ловли камбалы и прибавилъ:

— Можно даже сейчасъ попробовать, если угодно. Пройдемте ко мнѣ!

Наденька взглянула на меня, какъ бы спрашивая мое мнѣніе.

— Пойдемъ. Андрей Николаичъ? спросила она.

— Я покорнѣйше прошу Андрея Николаевича! церемонно пригласилъ Масловитый.

Я поклонился и сказалъ, что приду послѣ, такъ какъ хочу посмотрѣть свою комнату и разставить кой-какія вещи.

— Пойдемте вмѣстѣ, Андрей Николаевичъ! съ мольбой повторила Наденька.

— Я очень прошу васъ!.. повторилъ и Масловитый.

Я также повторилъ, что нагоню ихъ. — «Мы пойдемъ вмѣстѣ съ Анной Гавриловной!» сказалъ я и этимъ косвенно попросилъ старуху остаться. Наденька нахмурила брови и встала.

— Пойдемте-же! сказала она Масловитому, и быстро пошла къ выходу.

Тотъ, не смотря на свою толщину, всполошился, чуть не свалилъ столъ со всей посудой и засѣменилъ вслѣдъ за Наденькой. Анна Гавриловна сидѣла молча и сосредоточенно смотрѣла въ чашку недопитаго чаю. Она прихлебывала его съ разстановкой; я зналъ, что въ чашкѣ осталось всего два-три глотка, но она пила по капелькѣ, какъ бы боясь остаться безъ занятія. При этомъ дыханіе ея сдѣлалось медленнымъ и глубокимъ. Однимъ словомъ, было ясно, что она сильно провинилась передо мной. Такъ какъ я все понялъ, и у меня въ тотъ же мигъ, по обыкновенію, составился опредѣленный и ясный планъ моихъ дѣйствій, то я и могъ говорить спокойно о такомъ предметѣ, который, казалось, долженъ былъ страшно волновать меня.

— Вамъ сдѣлали предложеніе? спросилъ я ровнымъ голосомъ, безъ тѣни упрека или смѣха, или удивленія, какъ будто я самъ ожидалъ этого.

Чашка, которую держала въ рукахъ Анна Гавриловна, отъ сильнаго волненія со стукомъ стала на скатерть вмѣсто того, чтобы стать на блюдце. Анна Гавриловна совсѣмъ не ожидала такого прямого вопроса и до такой степени не была подготовлена къ нему, что произнесла ничего незначущее:

— Намъ?

Я усмѣхнулся безъ всякой, однако-же, ядовитости и сказалъ тономъ обыкновенной дружеской шутки:

— Разумѣется, одной изъ васъ и, какъ я догадываюсь, не Аннѣ Гавриловнѣ…

Она взглянула на меня мелькомъ, желая, вѣроятно, прочитать на лицѣ моемъ мое настоящее душевное состояніе; но лицо мое выражало, или, какъ я увѣренъ, должно было выражать простое любопытство. Она закрыла глаза, что, вѣроятно, облегчало ей произнесеніе страшныхъ, по ея мнѣнію, словъ, и произнесла:

— Онъ сдѣлалъ предложеніе!..

И при этомъ изъ глубины души ея вырвался такой продолжительный и глубокій вздохъ, точно она сообщила мнѣ о смерти близкаго человѣка.

— Но развѣ мы можемъ принять? прибавила она и начала перемывать посуду.

— А развѣ вы сказали — нѣтъ? спросилъ я прежнимъ спокойнымъ тономъ.

Анна Гавриловна опять запнулась и вмѣсто прямого отвѣта невнятно произнесла:

— Вотъ вопросъ… Какъ-же, Андрей Николаичъ?..

Анна Гавриловна въ сущности солгала мнѣ уже десять разъ лицомъ, движеніями, даже чайной чашкой, между тѣмъ у нея не хватило твердости солгать языкомъ.

— Такъ пойдемте, что-ли? Я предложилъ ей руку, она бросила посуду и полотенце и молча, совершенно растерянная, вышла со мной изъ палисадника. Должно быть, это ее очень мучило, что я послѣ такого важнаго сообщенія молчалъ. Конечно, ей казалось, что я долженъ былъ разразиться тысячью упрековъ и жалкихъ словъ. И такъ какъ я все-таки молчалъ и тогда, когда мы вступили во владѣнія Масловитаго, то она сама заговорила.

— Видите, Андрей Николаичъ, онъ уже давно дѣлаетъ намеки. Сегодня онъ сказалъ: я — человѣкъ совершенно одинокій, послѣ моей смерти добро мое растаскаютъ какіе-то тамъ родственники, люди, которыхъ я въ глаза не видалъ… А хотѣлъ-бы я, чтобы оно досталось тѣмъ, кого я люблю. Я, говоритъ, просто безъ ума отъ вашей Наденьки… Это онъ мнѣ сказалъ, а Наденькѣ прямо: дайте мнѣ, говоритъ нѣсколько дней счастія, будьте моей женой… И потомъ даже засмѣялся: я, говоритъ, понимаю, что вамъ невесело будетъ со старикомъ жить. Но я вамъ гарантирую, что проживу недолго. Мнѣ это доктора сказали…

И Анна Гавриловна послѣ этого отчета стала дышать спокойнѣе. Она, конечно, почувствовала облегченіе, потому что передала мнѣ мучившую ее тяжесть. Она ждала. При вечернемъ освѣщеніи верхняя часть дачи Масловитаго — нижняя была вся закрыта густой зеленью — имѣла фантастическій видъ. Широколиственныя растенія, поставленныя въ красивыхъ фарфоровыхъ вазонахъ на помѣстительномъ открытомъ балконѣ, казались пылающими кострами. Полукруглые выступы со стѣнками изъ разноцвѣтныхъ стеколъ, залитые красноватымъ свѣтомъ, напоминали уголокъ какого-нибудь древняго храма. Гдѣ-то въ глубинѣ густой зелени раздавался шелестъ отъ бьющихъ фонтанчиковъ, а издали доносился протяжный гулъ несущагося къ морю каскада. Мы шли въ знаменитой аллеѣ изъ акацій, гдѣ никогда не было солнечныхъ лучей. Казалось, эта аллея вела куда-то въ подземелье; впереди не было видно ни малѣйшаго просвѣта, съ каждымъ шагомъ она становилась темнѣе, мы почти уперлись въ стѣну изъ листьевъ и круто повернули на-право, гдѣ въ отдаленіи виднѣлся кусокъ голубого неба. Когда мы дошли до конца, передъ нами вдругъ открылось безконечное море, къ которому вела широкая гранитная лѣстница.

Я остановился и залюбовался картиной. По правую сторону съ шумомъ стремительно лился каскадъ; отъ него до насъ долетали миніатюрныя брызги; слѣва шелъ отлогій скатъ, усѣянный густой зеленой травой, которая росла ровно, точно подстриженная. Внизу рисовался желтый, песчаный берегъ, изящный паровой катеръ и купальня — цѣлый домъ. Около мостика качалась дюжина разноцвѣтныхъ яликовъ; одинъ изъ нихъ былъ до верху нагруженъ всякаго рода рыболовными снарядами.

— А знаете, Анна Гавриловна! Право-же не дурно обладать всѣмъ этимъ! воскликнулъ я.

Моя спутница сдѣлала неопредѣленную мину. Не то она соглашалась со мной, не то хотѣла сказать, что объ этомъ не можетъ быть и рѣчи. Вообще моя будущая теща вела себя весьма двусмысленно. Во всякомъ случаѣ, къ чести ея, я могу сказать, что въ ней было больше благородства, чѣмъ благоразумія. Что ей очень хотѣлось войти во владѣніе роскошной виллой Масловитаго, въ этомъ я не сомнѣвался, да это было и совершенно естественно. Однако-жъ она но считала себя въ правѣ сказать мнѣ это. Конечно, она предпочла-бы, чтобы я вовсе не говорилъ на эту тему, потому что, когда порядочному человѣку приходится лгать, онъ страдаетъ. Однако, я нашелъ нужнымъ еще разъ смутить мою нареченную тещу, и поставилъ ей прямой вопросъ, правда — сопровождаемый улыбкой, для того чтобы придать ему видъ дружески-откровенной шутки.

— Окажите, еслибъ Наденька была… Ну, если-бы она не любила меня и ничего не обѣщала, вы-бы отдали?

— Я подумала-бы!.. задумчиво глядя на море, отвѣтила Анна Гавриловна. Очевидно, она и въ это время думала о томъ-же.

— А подумавши, благословили-бы?!..

Она на секунду закрыла глаза, какъ-бы желая сразу представить себѣ всю картипу положенія дѣла.

— Что-жъ, Иванъ Евсѣичъ человѣкъ добрый и… спокойный!

Иванъ Евсѣичъ — это имя Масловитаго. Въ эту минуту мы увидѣли соломенную шляпку Наденьки съ широкими полями, а немного позади бѣлую фуражку Масловитаго. Шляпа и фуражка двигались въ уровень съ зеленой травой отлогаго спуска съ лѣвой стороны по направленію къ гранитной лѣстницѣ, а значитъ и въ нашу сторону. Только теперь мы поняли, что тамъ шелъ особый извилистый ходъ къ морю, выкопанный въ землѣ. Это была фантазія Масловитаго, цѣль которой и ему самому не была извѣстна. Они, значитъ, уже побывали у моря и Масловитый демонстрировалъ передъ Наденькой свой знаменитый аппаратъ для ловли камбалы. Безъ сомнѣнія, онъ демонстрировалъ очень плохо, потому что вечеръ былъ очаровательный, они были вдвоемъ, а онъ сгоралъ при видѣ Наденьки.

— Что-же вы не пришли смотрѣть? спросилъ Масловитый издали, когда они взошли на лѣстницу.

— Мы вѣримъ вамъ на-слово! крикнулъ я ему въ отвѣтъ, и мы съ Анной Гавриловной пошли имъ на встрѣчу.

Спустившись ступенекъ на двадцать, мы встрѣтились на широкой террасѣ, вымощенной большими полированными плитами. Я взглянулъ на Масловитаго, — онъ былъ красенъ, съ лица его катился потъ. Быть можетъ, въ это время онъ думалъ о томъ, какъ трудно, будучи немолодымъ толстякомъ, сопровождать молоденькую, живую дѣвушку. Онъ снялъ фуражку и вытеръ потную лысину. Наденька посмотрѣла на меня мелькомъ, но тотчасъ отвернула лицо къ морю. Она еще сердилась на меня за то, что я не пошелъ съ ними и не помѣшалъ Масловитому говорить ей о своей любви и о томъ, что онъ оставитъ ей все свое огромное состояніе. Когда мы поднялись наверхъ и очутились передъ зданіемъ, востры на балконъ второго этажа уже потухли, солнце зашло. Хозяинъ крикнулъ слугамъ, которыхъ у него было множество, чтобы освѣтили домъ.

— Я надѣюсь, что вы завернете ко мнѣ!.. сказалъ онъ, обращаясь собственно къ дамамъ. Но такъ какъ дамы ничего не отвѣчали и, повидимому, ждали моего отвѣта, то онъ прибавилъ: — и вы, конечно, Андрей Николаичъ!..

Этотъ простакъ думалъ, что я способенъ воспользоваться его приглашеніемъ. У него не хватало ума на то, чтобъ скрыть свое нерасположеніе къ моей особѣ, вслѣдствіе чего онъ всякій разъ выдѣлялъ меня изъ компаніи, адресуя мнѣ особое приглашеніе. Но я находилъ, и думаю, что былъ правъ, что мое положеніе въ его замкѣ въ качествѣ гостя будетъ не Богъ знаетъ какое почетное, а я вообще никогда не ставлю ни себя, ни другихъ въ неловкое положеніе, если это безполезно.

— Къ сожалѣнію, я сейчасъ-же долженъ засѣсть за лекціи… Вы знаете, у меня идутъ экзамены!

— Какъ жаль!.. (Бѣдный толстякъ не съумѣлъ прикинуться какъ слѣдуетъ и сказалъ свое «какъ жаль» совершенно такъ, какъ говорятъ: «тѣмъ лучше»). Тогда я самъ провожу дамъ… Здѣсь пять шаговъ!..

Я раскланялся, хотя былъ увѣренъ, что дамы не останутся безъ меня. Анна Гавриловна, безъ сомнѣнія, страдала отъ неясности положенія и страстно желала, чтобы оно выяснилось. Наденька готовилась сдѣлать мнѣ бурную сцену, высказать негодованіе по поводу моего поведенія. Я это зналъ, потому что это всегда такъ бываетъ. Я вѣдь хорошо изучилъ этихъ людей, иначе они не были-бы моими друзьями.

Дамы сказали, что у нихъ есть работа; онѣ еще не окончили уборку дачи. Масловитый еще разъ снялъ фуражку и вытеръ вспотѣвшую лысину. Ему ничего больше не оставалось сдѣлать. Можетъ быть, онъ разсчитывалъ, что если дамы останутся безъ меня, то ему удастся выпытать у нихъ хоть намекъ, хоть тѣнь надежды на согласіе. Онъ имѣлъ полное основаніе имѣть свой особый взглядъ на вещи и свое особое міросозерцаніе и, конечно, не могъ допустить, чтобъ перспектива обладанія тремя милліонами въ концѣ концовъ не соблазнила женщину и не заставила ее пожертвовать самой горячей любовью. Человѣкъ этотъ за пятьдесятъ лѣтъ жизни насмотрѣлся, какими священными предметами люди жертвуютъ за хорошую плату, и былъ по своему правъ.

Когда мы уходили, онъ пожелалъ и мнѣ, особо, конечно, спокойной ночи, съ такой ненавистью во взглядѣ, какую только допускало его добродушіе толстаго человѣка. Глупость его положенія усилилась еще тѣмъ обстоятельствомъ, что какъ разъ въ ту минуту, когда мы повернули къ выходу и онъ остался одинъ посреди своего роскошнаго парка, его великолѣпная дача освѣтилась яркими огнями.

II.

Мы шли втроемъ, я рядомъ съ Наденькой впереди, Анна Гавриловна позади, на приличномъ разстояніи. Наденька дулась и не брала мою руку; я ничего этого не замѣчалъ, съ спокойнымъ лицомъ разсматривалъ вычурныя насажденія, попадавшіяся на пути, и совершенно просто дѣлалъ свои замѣчанія. Въ это время меня интересовалъ вопросъ: понимаетъ-ли Наденька, что я уже все понялъ? Этимъ я хотѣлъ опредѣлить, на сколько мы вообще проникли другъ въ друга. Мнѣ всегда казалось, что Наденька именно такая женщина, какая мнѣ нужна, а я именно такой мужчина, какой нуженъ Наденькѣ.

Весеннія сумерки позволяли намъ отлично разсмотрѣть другъ друга. Наденька показалась мнѣ на этотъ разъ очень привлекательной. Тонкая, прямая, довольно высокаго роста, она шла плавно безъ рѣзкихъ движеній, безъ размахиваній руками, что такъ портитъ походку стройной женщины. Ея красивая головка съ подстриженными и вьющимися русыми волосами (она сняла шляпу и несла ее въ рукѣ), чудной бѣлизны шея, строгое выраженіе дѣтски простого и милаго лица, — все это вмѣстѣ въ тотъ вечеръ какъ-то особенно плѣняло меня. Въ лицѣ Наденьки мнѣ больше всего нравилось выраженіе дѣтской простоты, и главнымъ образомъ потому, что это была искусная игра природы. По своему характеру, по образу мыслей, по всему своему складу Наденька вовсе не была проста; ея большіе синіе глаза, выражавшіе вѣчный вопросъ, вѣчное недоумѣніе, видѣли, знали и понимали многое. Читать на этомъ лицѣ было очень трудно; кажется, я одинъ зналъ эту грамоту. Такія лица рѣдки, и я это цѣнилъ.

Наденька была въ простомъ ситцевомъ платьѣ, сиреневаго цвѣта, безъ подборовъ, густыми складками спускавшемся къ низу. Широкій кожаный поясъ плотно огибалъ ея тонкую талію. Невысокая грудь чуть-чуть вздрагивала при каждомъ ея движеніи.

Когда мы вышли на улицу, я оглянулся и убѣдился въ таинственномъ исчезновеніи Анны Гавриловны. Это было очень предусмотрительно, но не хорошо. Такъ какъ она исчезла неожиданно, то я не могъ быть увѣренъ, что она не присутствуетъ гдѣ-нибудь въ ущельѣ забора. Я легко допускалъ это, потому что зналъ дипломатическія наклонности моей нареченной тещи. Но въ данномъ случаѣ это было для меня безразлично; поэтому возможность тайнаго присутствія Анны Гавриловны нисколько меня не стѣсняла.

— Наденька, отводите душу… Я готовъ принять всѣ ваши справедливые упреки, и чѣмъ скорѣе, тѣмъ лучше, потому что намъ предстоитъ серьезный разговоръ!..

Я сказалъ это своимъ обыкновеннымъ шутливымъ тономъ, и даже обратился къ ней на «вы», что, когда мы были вдвоемъ, дѣлалось только въ шутку.

— Отстаньте пожалуйста!..

Это «вы» было уже не шуточное. Наденька въ самомъ дѣлѣ злилась, и я зналъ, что она безъ особыхъ съ моей стороны мѣропріятій ни за что не вступитъ въ правильный разговоръ. Поэтому я сказалъ:

— Я искренно каюсь въ моемъ поступкѣ, Надежда Алексѣевна! Я совершенно понимаю, въ чемъ моя вина: въ томъ, что я не послѣдовалъ вашему настойчивому приглашенію и не пошелъ съ вами. Такимъ образомъ я заставилъ васъ выслушивать отъ господина Масловитаго безконечныя повѣствованія о его страстной любви къ вамъ. Но это было-бы еще ничего, — пусть-бы онъ говорилъ себѣ о любви, — любить никому не воспрещается, не такъ-ли? Я, напримѣръ, люблю васъ потому, что у васъ милая наружность, прелестные глазки, умная головка и не очень злое сердце. Почему-же господину Масловитому не позволить любить васъ за то-же самое? Но онъ не только говорилъ о любви своей, а все время доказывалъ вамъ, и главное, очень глупо доказывалъ, что вамъ слѣдуетъ сдѣлаться его женой.

Въ это время мы уже минули нашу дачу, и машинально повернувъ направо, прошли широкой дорогой между двухъ каменныхъ стѣнъ, загораживавшихъ дачи. Мы очутились надъ обрывомъ. Внизу слабо плескались легкія волны, лѣниво и спокойно выплывавшія на песчаный берегъ. Въ прохладномъ воздухѣ стояла тишина. На небѣ уже загорѣлись частыя звѣзды и отражались въ плавно колыхавшемся зеркалѣ моря. Лунный свѣтъ придавалъ всему: и морю и острымъ камнямъ, торчавшимъ въ разныхъ частяхъ берега, и выглядывавшимъ изъ-за каменныхъ оградъ вѣтвямъ сирени, оттѣнокъ тихой, нѣжной печали. Мы остановились надъ обрывомъ, гдѣ начиналась крутая тропинка, которая вела къ берегу. Наденька стала передо мной, посмотрѣла мнѣ въ глаза глубокимъ пристальнымъ взглядомъ и положила руки мнѣ на плечи.

— Зачѣмъ-же ты меня мучаешь, Андрей?! промолвила она такимъ голосомъ, въ которомъ я прочиталъ искреннее страданіе.

Я вздрогнулъ. Я вдругъ почувствовалъ невыразимую нѣжность, сердце забилось быстро и дыханіе сдѣлалось частымъ. Наденька была такъ хороша въ эту минуту, такой жаркій огонь свѣтился въ ея глазахъ, такъ заразительно дрожали ея тонкія губы. На мгновеніе я усомнился въ своихъ силахъ. Мнѣ показалось, что я не способенъ осуществить свой планъ, который за минуту передъ этимъ я считалъ совершенно созрѣвшимъ. Мнѣ приходилось разсуждать въ то время, какъ страсть обнимала меня всего, я чувствовалъ, что люблю эту дѣвушку и что для меня будетъ настоящей пыткой отказаться отъ нея.

— Затѣмъ, что я люблю тебя, моя красавица! отвѣтилъ я не голосомъ, а почти однимъ страстнымъ дыханіемъ.

Она, трепещущая, прильнула ко мнѣ всѣмъ своимъ тѣломъ. Я схватилъ ее на руки и, самъ не знаю почему, понесся съ этой ношей по тропинкѣ внизъ. Черезъ нѣсколько мгновеній мы были на берегу; я положилъ ее, какъ ребенка, на мягкомъ пескѣ и прильнулъ къ ея губамъ. Лицо ея горѣло, она обнимала мою шею, прижималась къ моей груди, лепетала безсвязныя, отрывистыя ласки. Я видѣлъ, что она готова вся отдаться мнѣ, и я могу сдѣлать съ нею все, что мнѣ вздумается.

Свѣжій вѣтерокъ съ моря обдалъ меня прохладной струей, и это было очень кстати. Мнѣ именно нужна была эта помощь извнѣ. Я во время очнулся и спохватился. Тихонько я отстранилъ ея руки, положилъ свои ей на голову и на минуту закрылъ глаза, чтобъ заставить мозгъ заняться своимъ дѣломъ.

— Надя! осторожно позвалъ я ее. Она медленно поднялась и оперлась на локоть.

— Мы съ тобой всегда были умницами!.. продолжалъ я и тонъ мой замѣтно становился разсудительнымъ.

— Знаешь, Андрей, я нахожу, что ты черезъ-чуръ ужъ благороденъ! сказала она съ улыбкой.

— И разсудителенъ, прибавилъ я, смѣясь, чего женщины совсѣмъ не выносятъ!.. А знаешь-ли ты, чего мнѣ это стоитъ? Быть разсудительнымъ въ такую ночь, въ объятіяхъ такой очаровательной женщины, какъ ты!.. Ты вѣдь знаешь, что я тебя люблю, но я никогда не подозрѣвалъ, что ты обладаешь такими чарами. Я даже жалѣю объ этомъ. Безъ этого мнѣ легче было-бы отказаться отъ тебя.

— Ты думаешь отказаться отъ меня?

— Я этого не сказалъ. Я ничего не слышалъ отъ тебя по этому предмету.

— Неужели ты думаешь, что я могу выйти за этого господина?

— Если-бы тебѣ это предстояло сейчасъ, сію минуту, то, конечно, нѣтъ. Но вообще, тутъ ничего нѣтъ невозможнаго…

— А между тѣмъ это невозможно…

— Въ такомъ случаѣ объясни мнѣ, почему, когда Масловитый сдѣлалъ тебѣ предложеніе, ты не сказала ему категорически «нѣтъ», да такъ, чтобъ онъ больше и не заглядывалъ къ вамъ?

Наденька молчала. Но мнѣ и не надо было отвѣта, потому что я зналъ его. Какъ сказать тремъ милліонамъ, которые сами себя предлагаютъ, «нѣтъ?» Турчаниновы всегда жили въ полу-нуждѣ. У нихъ было все необходимое, но въ нашъ вѣкъ только дикарь довольствуется необходимымъ. Для культурнаго человѣка, напротивъ, необходимое отходитъ на второй планъ, а вся прелесть жизни заключается въ излишнемъ. Глава ихъ былъ чиновникъ, оставилъ имъ пенсію, дачку при морѣ и ничтожный капиталецъ. Всего этого было на столько мало, что Наденька должна была оставить мечту о своемъ дальнѣйшемъ образованіи, и отъ времени до времени давать уроки. Межъ тѣмъ это была развитая натура, въ которой жили широкія требованія отъ жизни. Скромная доля труженицы была въ сущности противна ей; я это понималъ давно. И когда при такихъ условіяхъ вдругъ представляется возможность взять жизнь въ свои руки, нѣтъ надобности спѣшить съ отказомъ. Отказаться всегда успѣешь.

Наденька, конечно, не разсуждала такимъ образомъ. Она, вѣроятно, думала, что это невозможно и объ этомъ даже говорить нечего. Она только не посмѣла оскорбить прямымъ отрицаніемъ эту почтенную величину — три милліона…

Наденька такъ и не отвѣтила на мой вопросъ. Она предпочла оскорбиться и ея надувшіяся губки произнесли:

— Тебѣ, видно, очень хочется отдѣлаться отъ меня. Пожалуй, если тебѣ это доставитъ удовольствіе, я выйду за него!..

— Ха, ха! Разумѣется, это — шутка. Но въ самомъ дѣлѣ, если-бъ… Ну, предположимъ, ты хотѣла-бы мнѣ отомстить за что нибудь, вѣдь могла-бы ты выйти за Масловитаго?

— О, разумѣется… За перваго встрѣчнаго. Я вѣдь чертовски самолюбива!

— А посмотри, что за прелесть это море! Я просто не налюбуюсь…

Я перемѣнилъ разговоръ, потому что не разсчитывалъ продолжать его съ полной искренностью. Когда мы подымались наверхъ той-же тропинкой, по которой я, въ порывѣ увлеченія, снесъ Наденьку на берегъ, Наденька казалась утомленной. Она тяжело опиралась на мою руку и молчала. Я говорилъ о предстоящемъ мнѣ еще одномъ экзаменѣ и о томъ, что мнѣ придется, ради удобства въ занятіяхъ, провести недѣлю въ городѣ. Я сообщилъ также, что останавливаюсь у Кремчатова.

— Развѣ онъ еще не женился? спросила она совершенно равнодушно. Она не долюбливала Кремчатова и всегда удивлялась, почему я веду съ нимъ знакомство.

— Собирается черезъ мѣсяцъ, если не вретъ, конечно.

— А вретъ онъ по прежнему?

— Я думаю. Это у него органическій порокъ…

Этимъ прозаическимъ діалогомъ окончилась наша прогулка, которая началась такъ поэтически. Я признаюсь, что нарочно держалъ до конца такую линію. Я зналъ, что мнѣ предстоитъ серьезно со всѣхъ сторонъ и окончательно обдумать положеніе дѣлъ и хотѣлъ по возможности устранить все, что могло смутить меня, повліять на мое безпристрастіе.

Анна Гавриловна, разумѣется, съ нетерпѣніемъ поджидала насъ. Она разсчитывала главнымъ образомъ на меня, потому что отъ Наденьки, она это знала, едва-ли ей удалось-бы чего нибудь добиться. Поэтому она была очень довольна, когда Наденька зѣвнула и, сказавъ, что ей страшно хочется спать, ушла въ свою комнату, и мы остались съ нею вдвоемъ.

— Говорили? Таинственнымъ полголосомъ спросила она, подсѣвъ ко мнѣ такъ близко, точно я былъ ея любовникомъ.

— Говорили, Анна Гавриловна!.. отвѣтилъ я тѣмъ полушутливымъ тономъ, который я выработалъ собственно для моей нареченной тещи.

— Ну, и что-же? Какъ?

— То-есть, въ чемъ-же дѣло, Анна Гавриловна?

На этотъ вопросъ она не могла отвѣтить. Она ужасно сконфузилась. Вопросъ ея выдалъ ее мнѣ головой. Значитъ, она ждала какого-то рѣшенія, надѣялась, что Масловитому не окончательно отказано, что, пожалуй, изъ этого что нибудь выйдетъ. Однимъ словомъ, не теряла надежды провести остатокъ дней своихъ милліонершей. Я, разумѣется, отнесся къ этому, какъ слѣдуетъ. Боже мой, развѣ это не естественно въ женщинѣ, какъ моя будущая теща, а, можетъ быть, и во всякой женщинѣ!?.

— Да такъ, вообще… Все таки былъ-же какой-нибудь разговоръ!.. неопредѣленно отвѣтила она.

— Вы, кажется, обезпокоены, Анна Гавриловна. Я могу васъ успокоить. Наденька любитъ меня очень, Масловитый не имѣетъ никакихъ шансовъ, все, къ нашему общему счастью, остается по старому.

Я ужасно любилъ ошеломлять эту почтенную женщину. Анна Гавриловна была женщина не глупая, я даже нерѣдко совѣтовался съ нею по разнымъ житейскимъ дѣламъ; въ особенности Богъ надѣлилъ ее большимъ запасомъ хитрости, конечно, самой обыкновенной, не высокаго качества. Но она какъ-то не съ разу овладѣвала предметомъ. Чуть что-нибудь неожиданное, она непремѣнно сперва станетъ втупикъ, потомъ уже раскуситъ и приметъ свои мѣры. Это меня всякій разъ забавляло.

— Ну, вотъ слава тебѣ Господи… Разумѣется, какъ-же иначе? сказала она послѣ нѣкотораго молчанія. Это уже значило, что она раскусила и пустила въ ходъ свою хитрость. Но я видѣлъ при блѣдномъ свѣтѣ луны, какъ нахмурились ея брови. Еще-бы! Въ эту минуту она потеряла по крайней мѣрѣ милліонъ. Бѣдная старуха! Тотъ-же часъ въ воздухѣ оказалась сырость, она нервно сдвинула плечи и объявила, что ей пора идти въ комнату.

Я пожелалъ ей спокойной ночи почтительно и даже нѣжно, какъ будущій зять, и пошелъ къ себѣ.

III.

Мнѣ отвели небольшую комнатку въ два окна, которыя выходили въ садикъ. Сиреневый кустъ свѣшивалъ свои вѣтви прямо въ окно и заглядывалъ въ мои книги.

Когда я что-нибудь обдумываю, то имѣю привычку ходить по комнатѣ. Но на этотъ разъ я сейчасъ-же легъ въ постель. Дачныя комнаты отдѣляются одна отъ другой чувствительными перегородками. Каждый мой шагъ тревожно отдавался-бы въ взволнованномъ сердцѣ Анны Гавриловны и она, зная мои привычки, стала-бы искать объясненій. Тутъ уже одинъ шагъ къ догадкѣ, а я терпѣть не могу, когда разгадываютъ мои планы раньше, чѣмъ я самъ раскрою ихъ. Я способенъ тогда остановиться на полъ-дорогѣ и повернуть совсѣмъ въ другую сторону, даже если-бы это было глупо.

Я не погасилъ свѣчу. Въ темнотѣ мозгъ болѣе склоненъ къ фантастическимъ отступленіямъ. Здоровыя мысли рождаются при свѣтѣ, а когда что нибудь взвѣшиваютъ, прежде всего справляются, вѣрны-ли вѣсы. Вотъ именно мои вѣсы оказались не совсѣмъ вѣрными. Когда я остался одинъ, среди ночной тишины, въ постели, я, противъ всякаго желанія, вспомнилъ о недавней сценѣ на берегу моря и живо почувствовалъ страстныя объятія и поцѣлуи горячихъ и дрожащихъ губъ. Кровь забушевала во мнѣ. Какъ ни отгонялъ я воспоминаніе, оно не шло изъ головы, которая туманилась и кружилась. Сладостное ощущеніе близости милой дѣвушки, отдающей тебѣ всю себя со всею страстностью первой настоящей любви, съ какимъ-то трогательнымъ довѣріемъ и вмѣстѣ, съ какимъ-то отчаяніемъ страсти, просящей выхода во что бы то ни стало, — все это парализовало мой мозгъ, спутывало мои вѣсы. Я вскочилъ съ постели, быстро умылся холодной водой, продѣлалъ руками съ десятокъ гимнастическихъ движеній, сѣлъ за столъ и принялся внимательно читать кассаціонныя рѣшенія сената. Сначала я почти ничего не понималъ, по десять разъ перечитывалъ одну и ту же фразу, одно и то же слово. Но мало по малу бушевавшая во мнѣ буря утихла, сердце стало биться спокойно и я отодвинулъ книжку. Такимъ образомъ я въ тысячный разъ доказалъ себѣ, что всегда можно взять себя въ руки.

Собственно говоря, мнѣ не было особенной надобности утруждать свой мозгъ… Еще до маленькаго объясненія съ Наденькой я почти уже навѣрное зналъ, какъ поступлю. Но я люблю, чтобы у меня въ головѣ все было ясно до послѣдней степени. Терпѣть не могу недосказанностей, и никогда ничего не оставляю на долю случайности. Ясность, это — главное качество моего ума. Я и самъ не знаю, какимъ образомъ я пріобрѣлъ его. Вѣроятно, это оттого, что я пережилъ въ своей жизни много разнородныхъ впечатлѣній и такимъ образомъ научился разсматривать жизнь съ разныхъ сторонъ. Это драгоцѣнное качество, которымъ обладаютъ немногіе. Я по крайней мѣрѣ знаю только одного человѣку — Наденьку, ей это свойственно въ нѣкоторой степени. Вѣроятно, оттого мы и сошлись съ нею такъ близко.

Сильно пожалѣлъ я о вспышкѣ тогда на берегу моря, вспышкѣ, которой я позволилъ овладѣть мной. Едва мой мозгъ оказался празднымъ, какъ мысли тотчасъ же приняли прежнее направленіе. Нервы мои были напряжены, я ощущалъ нѣчто въ родѣ ожиданія, какъ будто сейчасъ должна войти Наденька… Наденька представлялась мнѣ не простымъ объектомъ моихъ разсужденій, чего я добивался, а источникомъ томительно-сладостнаго волненія. Я не могъ иначе вообразить ее, какъ съ страстно дрожащими губами, вздымающейся грудью, пылающими щеками. Это волновало меня и сбивало съ толку.

Тогда я прибѣгнулъ къ послѣднему и самому вѣрному средству. Я взялъ листъ бумаги и перо и рѣшилъ обсудить все на бумагѣ. Бумага охлаждаетъ и образумливаетъ человѣка, это я замѣтилъ. Я вообразилъ, что пишу письмо Виктору. Такъ какъ онъ старшій братъ, то имѣетъ право знать о перемѣнахъ въ его семьѣ (я еще не имѣлъ случая сказать, что у Анны Гавриловны былъ сынъ. Онъ мой товарищъ но гимназіи, учился на врача въ Кіевѣ). Конечно, этого письма я ему не пошлю, но это я приму въ разсчетъ уже послѣ, когда оно будетъ написано.