Изд. 1894 (ДО)

ЖЕНЩИНА ТРИДЦАТИ ЛѢТЪ РОМАНЪ БАЛЬЗАКА

(La femme de trente ans).

С.-ПЕТЕРБУРГЪ

ИЗДАНІЕ А. С. СУВОРИНА

1894

I. Первыя ошибки.

Въ началѣ апрѣля 1813 года было воскресное утро, обѣщавшее парижанамъ одинъ изъ тѣхъ чудныхъ дней, когда они въ первый разъ въ году не увидятъ грязи на панеляхъ и тучъ на небѣ. Около полудня, нарядный кабріолетъ, запряженный парою горячихъ рысаковъ, выѣхалъ изъ улицы Кастиліоне въ улицу Риволи и остановился позади нѣсколькихъ экипажей, стоявшихъ передъ недавно поставленной рѣшеткой, посреди террасы des Feuillants. Этимъ легкимъ экипажемъ управлялъ болѣзненнаго вида господинъ съ озабоченнымъ лицомъ; сѣдые волосы, едва прикрывавшіе его желтый черепъ, старили его прежде времени; бросивъ вожжи лакею, ѣхавшему сзади верхомъ, онъ вылѣзъ изъ кабріолета, чтобы принять на руки молодую дѣвушку, неясная красота которой привлекла вниманіе гуляющихъ на террасѣ. Ставъ на край экипажа, она позволила взять себя за талію и обвила руками шею своего спутника, который поставилъ ее на тротуаръ, не помявъ отдѣлки ея зеленаго репсоваго платья. Влюбленный не сдѣлалъ бы этого съ большею осторожностью. Незнакомецъ былъ отцомъ этой дѣвушки, которая, не поблагодаривъ его, просто взяла его подъ руку и торопливо повлекла въ садъ. Старикъ отецъ замѣтилъ восхищенные взгляды нѣкоторыхъ молодыхъ людей и грустное выраженіе сошло съ его лица. Хотя онъ уже давно достигъ того возраста, когда людямъ остается только удовлетворяться обманчивыми наслажденіями тщеславія — онъ началъ улыбаться.

— Думаютъ, что ты моя жена, сказалъ онъ на ухо молодой дѣвушкѣ и, выпрямившись, пошелъ медленнѣе, чѣмъ приводилъ ее въ отчаяніе.

Казалось, онъ кокетничаетъ своей дочерью и наслаждается больше ея самой тѣми взглядами, какіе бросали любопытные и на ея маленькія ножки, обутыя въ прюнелевыя ботинки, и на прелестную талію, обтянутую платьемъ, и нѣжную шею, не совсѣмъ закрытую вышитымъ воротничкомъ. Во время ходьбы, когда молодая дѣвушка приподнимала платье, открывалась округлость икры, плотно обтянутой шелковымъ, ажурнымъ чулкомъ. Поэтому-то многіе изъ гуляющихъ опережали парочку, чтобы полюбоваться при взглянуть лишній разъ на ея, обрамленное кудрями темныхъ волосъ, юное, румяное личико, становившееся еще румянѣе, какъ отъ розоваго атласа, которымъ была подбита элегантная шляпка, такъ и отъ нетерпѣливаго ожиданія, сквозившаго во всѣхъ чертахъ этой хорошенькой особы. Легкая насмѣшка оживляла ея прекрасные, черные, миндалевидные глаза съ хорошо очерченными бровями и длинными рѣсницами. Жизнь и молодость одарили своими сокровищами и это шаловливое личико, и бюстъ, граціозный, несмотря на то, что кушакъ носили тогда подъ самой грудью. Не замѣчая восторженныхъ взглядовъ, молодая дѣвушка нетерпѣливо смотрѣла на Тюльерійскій дворецъ, составлявшій, конечно, цѣль ея стремительной ходьбы. Было безъ четверти 12. Несмотря на ранній часъ, много женщинъ, желавшихъ пощеголять своимъ нарядомъ, возвращались изъ замка, оборачивая голову съ такимъ недовольнымъ видомъ, какъ будто онѣ раскаивались въ томъ, что опоздали на желанное зрѣлище. Нѣсколько словъ, вырвавшихся у этихъ разочарованныхъ въ своей прогулкѣ особъ и подхваченныхъ на лету незнакомкой, не безпокоили ее. Старикъ слѣдилъ скорѣе любопытнымъ, нежели насмѣшливымъ взглядомъ за признаками боязни и нетерпѣнія, отражавшимися на прелестномъ лицѣ его спутницы, и наблюдалъ ее, можетъ-быть, черезчуръ заботливо, чтобы не имѣть какой-нибудь родительской задней мысли.

Это воскресенье было тринадцатымъ въ 1813 году. Послѣзавтра Наполеонъ выступалъ въ роковую кампанію, въ теченіе которой ему предстояло послѣдовательно потерять Бессьера и Дюрока, выиграть знаменитыя сраженія при Люцинѣ и при Бауценѣ, увидѣть измѣну Австріи, Саксоніи, Баваріи, Бернадотта и выдержать отчаянную битву при Лейпцигѣ. Императоръ назначилъ торжественный парадъ, послѣдній изъ парадовъ, такъ долго возбуждавшихъ восторгъ парижанъ и иностранцевъ. Старой гвардіи въ послѣдній разъ предстояло показать свое искусство, которое удивляло порою даже самого гиганта, готовившагося въ данный моментъ къ поединку съ Европой. Грустное чувство собирало въ Тюльери блестящую любопытную толпу. Каждый какъ будто отгадывалъ будущее и предчувствовалъ, что воображенію придется не разъ вызывать картину этой сцены, когда героическія времена Франціи примутъ, какъ теперь, почти сказочную окраску.

— Пойдемъ скорѣе, отецъ, говорила съ безпокойствомъ молодая дѣвушка, увлекая старика. — Я слышу барабаны.

— Это войска входятъ въ Тюльери, отвѣчалъ онъ.

— Или уходятъ… всѣ возвращаются! возразила она съ ребяческимъ огорченіемъ, заставившимъ старика улыбнуться.

— Парадъ начинается въ половинѣ перваго, сказалъ отецъ, идя почти позади своей нетерпѣливой дочери.

При взглядѣ на движенія ея правой руки можно было подумать, что она помогаетъ себѣ бѣжать. Ея маленькая ручка въ перчаткѣ, нетерпѣливо комкавшая платокъ, походила на весло лодки, разсѣкающее волны. Минутами старикъ улыбался; но порою его высохшее лицо принимало грустное, озабоченное выраженіе. Любовь его къ этому чудному созданію заставляла столько же восхищаться настоящимъ; сколько бояться за его будущее. Казалось онъ говорилъ себѣ: «Теперь она счастлива, но всегда ли будетъ такъ? Старикамъ свойственно рисовать въ мрачномъ свѣтѣ будущее молодыхъ людей». Когда отецъ и дочь подошли къ галлереѣ павильона, на вершинѣ котораго развѣвался трехцвѣтный флагъ и черезъ который гуляющіе проходятъ изъ Тюльерійскаго сада на Карусельскую площадь, часовые остановили ихъ суровымъ окликомъ: «больше не пропускаютъ».

Дѣвушка приподнялась на цыпочки и увидѣла толпу нарядныхъ женщинъ, стоявшихъ по обѣ стороны старой мраморной арки, черезъ которую долженъ былъ выйти императоръ.

— Видишь, отецъ, мы опоздали!

Ея грустное личико выдавало- всю важность, какую имѣло для нея это пребываніе на смотру.

— Въ такомъ случаѣ, Жюли, уйдемъ. Ты не любишь толкотни.

— Останемся, отецъ; отсюда я еще могу видѣть императора. Если онъ погибнетъ на войнѣ, я такъ никогда его и не увижу.

Отецъ задрожалъ при этихъ словахъ, потому что въ голосѣ дочери были слезы. Онъ взглянулъ на нее и увидалъ, что на ея опущенныхъ рѣсницахъ дрожали слезы, вызванныя не столько досадой, сколько однимъ изъ тѣхъ первыхъ огорченій, тайну которыхъ не трудно угадать старому отцу. Вдругъ Жюли покраснѣла. У нея вырвалось восклицаніе, непонятное ни часовымъ, ни старику. При этомъ восклицаніи, офицеръ, бѣжавшій со двора, по направленію къ лѣстницѣ, быстро обернулся, подошелъ къ садовой аркѣ, узналъ молодую дувушку, которую скрыли на минуту большія мѣховыя шапки гренадеровъ, и отмѣнилъ для нея и для ея отца приказъ, который самъ далъ часовымъ; затѣмъ, не обращая вниманія на ропотъ нарядной толпы, осаждавшей арку, онъ привлекъ слегка къ себѣ восхищенную дѣвушку.

— Разъ ты дежурный, я не удивляюсь больше ни ея гнѣву, ни ея поспѣшности, сказалъ офицеру старикъ полушутливымъ, полусерьезнымъ тономъ.

— Если хотите занять хорошее мѣсто, не будемъ заниматься разговорами, отвѣчалъ ему молодой человѣкъ. — Императоръ не любитъ ждать, и маршалъ послалъ меня извѣстить императора, что все готово.

Говоря это, онъ взялъ съ извѣстнаго рода фамильярностью Жюли подъ руку и быстро потащилъ ее къ Карусельской площади. Жюли увидѣла съ изумленіемъ громадную толпу, скопившуюся въ маленькомъ пространствѣ между сѣрыми стѣнами дворца и тумбами, соединенными цѣпями, образующими большіе песчаные четырехугольники посреди двора Тюльери. Цѣпи часовыхъ, поставленныхъ, чтобъ дать свободный проходъ императору и его свитѣ, стоило много труда сдерживать напоръ этой нетерпѣливой толпы, жужжавшей подобно пчелинному рою.

— Должно-быть, это будетъ очень красиво? спросила Жюли, улыбаясь.

— Берегитесь! воскликнулъ офицеръ и, схвативъ Жюли за талію, быстро поднялъ ее и перенесъ къ колоннѣ.

Не подними онъ такъ быстро свою любопытную родственницу, она была бы смята задними ногами бѣлой лошади съ зеленымъ бархатнымъ, расшитымъ золотомъ, сѣдломъ, которую мамелюкъ Наполеона держалъ подъ узцы почти подъ аркою, шагахъ въ десяти позади другихъ лошадей, ожидавшихъ высшихъ чиновъ изъ свиты императора. Молодой человѣкъ поставилъ отца и дочь возлѣ перваго каменнаго столба, направо впереди толпы, и знакомъ головы поручилъ ихъ двумъ гренадерамъ, между которыми они очутились. Когда офицеръ возвращался во дворецъ, выраженіе радости и счастья смѣнило внезапный ужасъ на его лицѣ, вызванный въ немъ неожиданнымъ движеніемъ лошади. Жюли загадочно пожала ему руку, то ли, чтобы поблагодарить его за оказанную ей услугу, то ли, чтобы сказать ему: «наконецъ-то я васъ вижу!» Она даже слегка наклонила голову въ отвѣть на почтительный поклонъ, который офицеръ сдѣлалъ ей и ея отцу, прежде чѣмъ удалиться. Старикъ, какъ будто нарочно оставившій молодыхъ людей вдвоемъ, стоялъ съ серьезнымъ видомъ нѣсколько позади дочери; но онъ наблюдалъ за ней исподтишка и, чтобъ не дать ей этого замѣтить, старался казаться поглощеннымъ великолѣпнымъ зрѣлищемъ, какое представляла Карусельская площадь. И когда Жюли подняла на отца взглядъ ученика, безпокоящагося за мнѣніе учителя, онъ отвѣтилъ ей даже доброй, веселой улыбкой; но ея проницательный взглядъ проводилъ офицера вплоть до самой арки, и ничто изъ этой быстрой сценки не ускользнуло отъ него.

— Какая чудная картина! сказала тихо Жюли, сжимая руку отца.

Подобное же восклицаніе живописный и величественный видъ Карусельской площади вызвалъ въ ту минуту у тысячи жителей, лица которыхъ сіяли восторгомъ. Другой рядъ публики, сжатый точно такъ же, какъ и та публика, среди которой находились отецъ съ дочерью, занималъ узкую панель вдоль рѣшетки площади, параллельную замку. Эта толпа разнообразіемъ женскихъ туалетовъ довершала рѣзкое очертаніе обширнаго продолговатаго четырехугольника, образуемаго постройками Тюльери и этой, только-что поставленной рѣшеткой. Полки старой гвардіи, которымъ долженъ былъ быть сдѣланъ смотръ, наполняли это обширное пространство, протянувшись передъ дворцомъ въ видѣ внушительныхъ синихъ линій, глубиною въ десять рядовъ. По ту сторону ограды и на Карусельской площади, по другимъ параллельнымъ линіямъ, стояло нѣсколько полковъ пѣхоты и кавалеріи, готовыхъ пройти церемоніальнымъ маршемъ подъ тріумфальной аркой, украшавшей середину рѣшетки и на вершинѣ которой въ это время виднѣлись великолѣпныя венеціанскія лошади. Полковая музыка, помѣщенная внизу луврскихъ галлерей, была скрыта за дежурными польскими уланами. Значительная часть четырехугольника, усыпаннаго пескомъ, оставалась свободной, какъ арена для движенія этихъ безмолвныхъ отрядовъ, отражавшихъ солнечные лучи на десяти тысячахъ своихъ трехгранныхъ штыковъ. Легкій вѣтерокъ покачивалъ султаны подобно тому, какъ вѣтеръ качаетъ въ лѣсу деревья. Эти старые, нѣмые, блестящіе полки представляли тысячу цвѣтовыхъ контрастовъ, благодаря разнообразію мундировъ, аксельбантовъ, головныхъ уборовъ и оружія. Эта величественная картина — поле сраженія передъ битвой въ миніатюрѣ — была какъ бы заключена въ рамку изъ высокихъ величественныхъ строеній, неподвижность которыхъ, казалось, передалась и начальникамъ, и солдатамъ. Зритель невольно сравнивалъ эти стѣны людей съ каменными стѣнами. Весеннее солнце щедро разливало свой свѣтъ и по бѣлымъ, вновь отстроеннымъ, и по вѣковымъ стѣнамъ; ярко освѣщало оно также и эти безчисленныя, загорѣлыя лица, говорившія о прошлыхъ опасностяхъ и спокойно ожидавшія будущихъ. Командиры каждаго полка одни только ходили взадъ и впередъ передъ фронтами этихъ героевъ. За квадратными массами войскъ, сверкавшими серебромъ, лазурью, пурпуромъ и золотомъ, любопытные могли замѣтить трехцвѣтные значки на древкахъ шести неутомимыхъ польскихъ всадниковъ; подобно собакамъ, ведущимъ стадо черезъ поле, сновали они безпрестанно между войсками и публикой, чтобы помѣшать послѣдней перейти маленькое пространство земли, отведенное имъ возлѣ императорской рѣшетки. Если бы не это движеніе, можно было бы вообразить себя во дворцѣ Спящей Красавицы. Легкій весенній вѣтерокъ, пролетая надъ мѣховыми шапками гренадеровъ, свидѣтельствовалъ о неподвижности солдатъ, точно такъ же, какъ глухой ропотъ толпы противополагался ихъ безмолвію. Порою только раздавался звонъ турецкихъ колокольчиковъ, или нечаянный ударъ по барабану, и эти звуки, повторенные эхомъ императорскаго дворца, казались отдаленными раскатами грома, предвѣщавшими грозу. Непередаваемое возбужденіе сказывалось въ ожиданіи толпы. Франція прощалась съ Наполеономъ наканунѣ войны, опасности которой предвидѣлъ каждый, самый ничтожный гражданинъ. Въ этотъ разъ дѣло шло о томъ, быть или не быть Французской имперіи. Эта мысль, повидимому, воодушевляла и войска, и горожанъ, толпившихся въ оградѣ, гдѣ парили орелъ и геній Наполеона. Солдаты — эта надежда Франціи, солдаты — эта послѣдняя капля ея крови много содѣйствовали также безпокойному любопытству зрителей. Между большинствомъ присутствовавшихъ и войсками происходило прощанье, быть-можетъ, навѣки; и всѣ сердца, даже самыя враждебныя императору, обращали къ небу пламенныя пожеланія славы отечеству. Люди, больше всего уставшіе въ борьбѣ между Европой и Франціей, откинули свою ненависть, проходя подъ тріумфальной аркой, понимая, что въ день опасности Наполеонъ и Франція составляли одно неразрывное цѣлое. Часы во дворцѣ пробили половину. Жужжаніе толпы прекратилось и наступило такое глубокое молчаніе, что можно было бы разслышать слова ребенка. Старикъ и дѣвушка, казалось, жившіе только глазами, услышали звукъ шпоръ и бряцаніе сабель, раздавшихся подъ звучной галлереей дворца.

Вдругъ появился въ треугольной шляпѣ, такой же обаятельной, какъ и самъ онъ, маленькій, довольно толстый человѣкъ въ зеленомъ мундирѣ, бѣлыхъ штанахъ и въ ботфортахъ. На груди у него болталась красная лента Почетнаго Легіона, на боку была маленькая шпага. Всѣ глаза, со всѣхъ концовъ площади, замѣтили его сразу. Барабаны тотчасъ же забили походъ, оба оркестра заиграли воинственный мотивъ, который былъ повторенъ всѣми инструментами, начиная съ самой нѣжной флейты и кончая турецкимъ барабаномъ. При этомъ воинственномъ призывѣ сердца затрепетали, знамена преклонились, солдаты взяли на караулъ однимъ совмѣстнымъ и правильнымъ движеніемъ, которое потрясло ружья отъ перваго ряда до послѣдняго на всей Карусельской площади. Слова команды передались по рядамъ подобно эху. Въ восторженной толпѣ раздались крики: «Да здравствуетъ императоръ!» Наконецъ, все задрожало, заколебалось, задвигалось. Наполеонъ сѣлъ на коня. Его движеніе сообщило жизнь этимъ безмолвнымъ массамъ, голосъ — инструментамъ, порывъ — орламъ и знаменамъ, волненіе — всѣмъ лицамъ. Казалось, что стѣны высокихъ галлерей этого стараго дворца тоже кричали: «Да здравствуетъ императоръ!» Это было что-то не человѣческое, волшебное, какое-то подобіе божественной силы, или скорѣе прообразъ этого мимолетнаго царствованія. Человѣкъ, окруженный такою любовью, энтузіазмомъ, преданностью, пожеланіями, для котораго солнце, казалось, прогнало съ неба тучи, сидѣлъ на лошади, въ трехъ шагахъ передъ маленькимъ, слѣдовавшимъ за нимъ, раззолоченнымъ эскадрономъ, имѣя великаго маршала по лѣвую руку, а дежурнаго по правую. Среди такого возбужденія, вызваннаго имъ самимъ, ни одна черта не дрогнула на его лицѣ.

— О, Боже мой! Да. При Ваграмѣ среди огня, въ Москвѣ среди труповъ, онъ былъ всегда спокоенъ, какъ Баптистъ! Это было сказано гренадеромъ, стоявшимъ около молодой дѣвушки, въ отвѣтъ на многочисленные вопросы. Жюли была поглощена нѣкоторое время созерцаніемъ этого лица, спокойствіе котораго обозначало беззаботность и могущество. Нагнувшись къ Дюроку, Наполеонъ сказалъ ему короткую фразу, заставившую великаго маршала улыбнуться. Смотръ начался. Если до сихъ поръ молодая дѣвушка дѣлила свое вниманіе между безпристрастнымъ лицомъ Наполеона и синими, зелеными и красными рядами войскъ, то въ данный моментъ она занялась почти исключительно молодымъ офицеромъ, разъѣзжавшимъ на лошади посреди двигавшихся линій и возвращавшимся съ неутомимой быстротой къ группѣ, во главѣ которой блисталъ скромный Наполеонъ. Офицеръ этотъ ѣхалъ на великолѣпномъ конѣ и выдѣлялся среди этой пестрой толпы небесно-голубымъ мундиромъ ординарца императора. Шитье горѣло на немъ такъ ярко и такъ ярокъ былъ султанъ его длиннаго узкаго кивера, что у зрителей невольно напрашивалось сравненіе его съ блуждающимъ огонькомъ, съ невидимой душой, которой императоръ поручилъ оживить и вести эти батальоны, которые, сверкая оружіемъ, по одному мановенію его ока то разсыпались, то собирались и вертѣлись подобно волнамъ пучины, то проходили передъ нимъ подобно тѣмъ длиннымъ, прямымъ и высокимъ волнамъ, которыя разъяренный океанъ посылаетъ на берегъ. По окончаніи смотра, ординарецъ подскочилъ во весь опоръ и остановился передъ императоромъ, ожидая его приказаній. Въ ту минуту онъ стоялъ передъ императорской группой въ 20 шагахъ отъ Жюли, въ позѣ, которую Жераръ придалъ генералу Раппу на картинѣ «Битва подъ Аустерлицемъ». Тогда молодая дѣвушка могла созерцать своего возлюбленнаго во всемъ его воинскомъ великолѣпіи. Полковникъ Викторъ д’Эглемонъ, не имѣвшій еще и 30 лѣтъ, былъ высокъ ростомъ и строенъ; и никогда не выказывались лучше его физическія достоинства, какъ тогда, когда онъ сидѣлъ на лошади, изящная и гибкая спина которой, казалось, гнулась подъ нимъ. Его мужественное, загорѣлое лицо отличалось той необъяснимой прелестью, какую придаетъ, молодымъ лицамъ безукоризненная правильность чертъ. У него былъ широкій и высокій лобъ, огненные глаза, окаймленные густыми рѣсницами и оттѣненные густыми, черными бровями, красивый носъ съ горбинкой, въ родѣ орлинаго клюва, и алыя губы, казавшіяся еще краснѣе подъ темными извилистыми усами. На его широкихъ, сильно окрашенныхъ щекахъ были темныя и желтыя тѣни, говорившія о необыкновенной энергіи. Его лицо — одно изъ тѣхъ, которыя доблесть отмѣтила своею печатью, представляло типъ, котораго ищутъ теперь художники для изображенія героя первой французской имперіи. Покрытая потомъ лошадь, вертя возбужденно головою, выражала страшное нетерпѣніе; обѣ переднія раздвинутыя ноги ея остановились на одной линіи, такъ-что одна не переступала другую, и длинныя волосы ея густого хвоста развѣвались по вѣтру; преданность ея была видимымъ отраженіемъ преданности ея господина императору. Видя, какъ ея возлюбленный занятъ тѣмъ, чтобы уловить взглядъ Наполеона, Жюли почувствовала минутную ревность при мысли, что онъ еще ни разу не взглянулъ на нее. Но вотъ, слово сказано государемъ; Викторъ пришпориваетъ коня и скачетъ въ галопъ, но тѣнь отъ тумбы на пескѣ пугаетъ животное: оно пятится и встаетъ такъ неожиданно на дыбы, что всадникъ кажется въ опасности. Жюли вскрикиваетъ и блѣднѣетъ; всѣ смотрятъ на нее съ любопытствомъ; она ничего не видитъ; глаза ея прикованы къ горячей лошади, которой офицеръ даетъ шпоры, продолжая скакать съ приказаніями Наполеона. Эта ужасная картина до такой степени поразила Жюли, что она безсознательно схватила своего отца за руку; сильное пожатіе ею пальцевъ невольно открывало ему ея мысли. Когда Виктору грозила опасность упасть съ лошади, она еще сильнѣе ухватилась за отца, какъ будто бы сама боялась упасть. Старикъ наблюдалъ съ мрачнымъ, тяжелымъ безпокойствомъ за расцвѣтшимъ лицомъ своей дочери и чувства сожалѣнія и ревности закрались въ его сердце. Но когда необыкновенный блескъ глазъ Жюли, ея крикъ и конвульсивное движеніе ея пальцевъ совершенно открыли ему тайную любовь, то, конечно, у него явилось какое-нибудь предвидѣніе будущаго, потому что лицо его приняло зловѣщее выраженіе. Въ этотъ моментъ, казалось, душа Жюли перешла въ душу офицера. Когда старикъ увидѣлъ, что д’Эглемонъ, проѣзжая мимо нихъ, обмѣнивается многозначительнымъ взглядомъ съ Жюли, у которой были влажные глаза и необыкновенно возбужденное лицо, черты его исказились мыслью, болѣе жестокою, чѣмъ всѣ тѣ, которыя пугали его раньше. Онъ быстро увелъ дочь въ Тюльерійскій садъ.

— Но, отецъ, на Карусельской площади остались еще полки, которые будутъ маневрировать.

— Нѣтъ, дитя мое, всѣ войска распускаются.

— Я думаю, что ты ошибаешься, отецъ. Г. д’Эглемонъ долженъ былъ ихъ подвинуть.

— Но, дочь моя, я нехорошо себя чувствую и не хочу оставаться.

Жюли было бы очень легко повѣрить при одномъ взглядѣ на это лицо, которому родительское безпокойство придало удрученный видъ.

— Тебѣ очень нехорошо? спросила она равнодушно, до того она была поглощена своими мыслями.

— Каждый день, вѣдь, это день милости для меня, отвѣчалъ старикъ.

— Ты опять хочешь огорчить меня разговорами о своей смерти. А мнѣ было такъ весело! Прогони эти черныя, скверныя мысли.

— О, балованный ребенокъ! воскликнулъ вздыхая отецъ. — Лучшія сердца бываютъ подчасъ очень жестоки. Посвятить вамъ всю жизнь, думать только о васъ, жертвовать своими вкусами вашимъ фантазіямъ, обожать васъ, отдавать вамъ даже кровь свою — неужели это ничего не значить? Увы! вы все принимаете съ беззаботностью. Надо было бы имѣть всемогущество Бога, чтобы удержать навсегда вашу улыбку и вашу высокомѣрную любовь. Приходить другой, возлюбленный, мужъ, и похищаетъ у насъ ваши сердца.

Жюли посмотрѣла съ удивленіемъ на отца, который шелъ медленно и смотрѣлъ на нее тусклымъ взглядомъ.

— Вы даже таитесь отъ насъ, возразилъ онъ: — а, можетъ-быть, также и отъ самихъ себя…

— О чемъ ты говоришь, отецъ?

— Я думаю, Жюли, что у тебя есть отъ меня секреты. Ты любишь, сказалъ живо отецъ, замѣчая, что дочь краснѣетъ. — А я-то разсчитывалъ, что ты будешь вѣрна своему бѣдному старому отцу до самой его смерти; разсчитывалъ видѣть тебя подлѣ себя счастливой, любоваться тобой такою, какою ты была недавно. Не зная твоей судьбы, я бы могъ разсчитывать для тебя на спокойное будущее; но теперь невозможно, чтобы у меня осталась надежда на счастье въ твоей жизни, потому что ты любишь полковника еще сильнѣе, нежели любишь кузена. Въ этомъ я уже не сомнѣваюсь.

— А почему бы мнѣ и не любить его? воскликнула она съ выраженіемъ живого любопытства.

— Ты не поймешь меня, моя Жюли, сказалъ вздыхая отецъ.

— Все-таки скажи, возразила она, дѣлая упрямое движеніе.

— Въ такомъ случаѣ, слушай, дитя мое. Молодыя дѣвушки часто создаютъ себѣ восхитительные, идеально-благородные образы, составляютъ себѣ химерическія представленія о людяхъ, чувствахъ и о свѣтѣ; затѣмъ, онѣ наивно приписываютъ совершенства, о которыхъ мечтали, одному лицу и довѣряются ему. Въ избранномъ ими человѣкѣ онѣ любятъ это воображаемое существо; но позднѣе, когда уже нельзя освободиться отъ несчастія, обманчивый образъ, разукрашенный ими, — словомъ, ихъ первый идеалъ превращается въ отвратительный скелетъ. Я хотѣлъ бы, Жюли, лучше видѣть тебя влюбленной въ старика, чѣмъ въ полковника. О, если бы ты могла отойти на десять лѣтъ въ жизни отъ даннаго момента, ты признала бы справедливость моей опытности. Я знаю Виктора, его веселость — казарменная веселость, лишенная ума, у него нѣтъ таланта и онъ мотъ. Это одинъ изъ людей, которыхъ небо создало, чтобы съѣдать и переваривать по четыре обѣда въ день, спать, любить, кого попало, и драться. Онъ не понимаетъ жизни. Его доброе сердце — а сердце у него доброе — заставить его, можетъ-быть, отдать кошелекъ несчастному, товарищу, но онъ беззаботенъ, но онъ не одаренъ той деликатностью сердца, которая дѣлаетъ насъ рабами счастья женщины, но онъ невѣжда, эгоистъ… Есть много, но…

— Однако, онъ долженъ же имѣть умъ и способность, отецъ, чтобы сдѣлаться полковникомъ…

— Милая моя, Викторъ останется полковникомъ на всю жизнь. Я еще не видѣлъ никого, чтобы показался мнѣ достойнымъ тебя, сказалъ восторженно отецъ. Остановившись на минуту, онъ посмотрѣлъ на дочь и прибавилъ: — Но ты еще слишкомъ молода, слишкомъ слаба, слишкомъ нѣжна, моя бѣдная Жюли, чтобы выносить горести и непріятности супружеской жизни. Д’Эглемонъ былъ избалованъ родителями, точно такъ же, какъ и ты была избалована твоею матерью и мною. Какъ можно разсчитывать на то, что вы сможете понять другъ друга, обладая каждый изъ васъ волей, требованія которой будутъ непримиримы. Ты будешь или жертвой, или тираномъ. И то, и другое вноситъ одинаковую сумму несчастія въ жизнь женщины. Но ты кротка и скромна и сначала подчинишься. Наконецъ, у тебя есть прелесть чувствъ, сказалъ онъ растроганнымъ голосомъ, — которая не будетъ понята, и тогда… Онъ не кончилъ: ему помѣшали слезы. — Викторъ, продолжалъ онъ послѣ паузы, — оскорбить наивныя свойства твоей юной души. Я знаю военныхъ, моя Жюли, я жилъ въ войскѣ. Рѣдко у этихъ людей сердце беретъ верхъ надъ пріобрѣтенными привычками, — или благодаря несчастіямъ, среди которыхъ они живутъ, или благодаря случайностямъ ихъ полной приключеніями жизни.

— Значитъ, ты хочетъ, отецъ, возразила Жюли полусерьезнымъ, полушутливымъ тономъ, — идти противъ моихъ чувствъ и выдать меня замужъ для себя, а не для меня?

— Выдать тебя замужъ для себя! воскликнулъ съ удивленіемъ отецъ. — Дочь моя! для меня, чьего дружески-ворчливаго голоса ты скоро не услышишь. Я видѣлъ, что дѣти приписываютъ всегда личному чувству жертвы, приносимыя имъ родителями. Выходи за Виктора, Жюли! Когда-нибудь ты будешь горько оплакивать его ничтожество, безпорядочность, эгоизмъ, неделикатность, его неловкость въ любви и тысячу другихъ огорченій, которыя ты чрезъ него получишь. Тогда вспомни, что подъ этими деревьями пророческій голосъ твоего отца напрасно обращался къ твоему слуху!

Старикъ замолчалъ, видя, что его дочь упрямо качаетъ головою. Оба направились къ рѣшеткѣ, гдѣ ожидалъ ихъ экипажъ. Во время этой безмолвной ходьбы молодая дѣвушка украдкой смотрѣла на лицо отца и ея лицо постепенно теряло свое капризное выраженіе. Глубокая грусть, отражавшаяся на этомъ опущенномъ книзу лбѣ, произвело на нее сильное впечатлѣніе.

— Я обѣщаю тебѣ, отецъ, сказала она кроткимъ, растроганнымъ голосомъ, — не говорить больше о Викторѣ, пока у тебя не пройдетъ предубѣжденіе къ нему. Старикъ съ удивленіемъ посмотрѣлъ на дочь. Двѣ слезы, навернувшіяся у него на глазахъ, покатились по морщинистымъ щекамъ. Онъ не могъ поцѣловать Жюли передъ окружавшей ихъ толпой, но онъ нѣжно пожалъ ей руку. Когда онъ сѣлъ въ кабріолетъ, всѣ безпокойныя мысли, скопившіяся въ его головѣ, окончательно исчезли. Нѣсколько грустный видъ его дочери безпокоилъ его грудь меньше, нежели невинная радость, тайну которой Жюли выдала во время смотра.

Въ первыхъ числахъ марта 1814 года, немного меньше, чѣмъ черезъ годъ послѣ императорскаго смотра, по Амбуазской дорогѣ въ Туръ катилась коляска. Выѣхавъ изъ-подъ зеленаго свода орѣшника, за которымъ скрывалась почтовая станція Фрильеръ, экипажъ понесся съ такой быстротой, что черезъ минуту очутился на мосту, построенномъ черезъ Сизу, при впаденіи этой рѣки въ Луару. Тутъ онъ остановился. По приказанію ѣхавшаго господина, молодой почтовый ямщикъ слишкомъ разогналъ четырехъ сильныхъ лошадей, и отъ такой быстрой ѣзды лопнула постромка. Такимъ образомъ, благодаря непредвидѣнной случайности, двумъ, ѣхавшимъ въ коляскѣ, особамъ предстояло любоваться, при своемъ пробужденіи, однимъ изъ самыхъ красивыхъ мѣстъ обворожительныхъ береговъ Луары. Направо взору путешественника открываются всѣ извилины Сизы, которая, подобно серебряной змѣѣ, катится среди изумрудныхъ луговъ. Налѣво — Луара во всемъ своемъ великолѣпіи. Зеленѣющіе тамъ и сямъ островки слѣдуютъ другъ за другомъ на протяженіи водъ, подобно алмазамъ въ ожерельѣ. По ту сторону рѣки, такъ далеко, какъ только можетъ окинуть глазъ, развертываются сокровища самыхъ красивыхъ Туренскихъ деревень. Вдали глазъ не встрѣчаетъ другихъ границъ, кромѣ холмовъ Шера, верхушки которыхъ обрисовывались теперь яркими линіями на прозрачной небесной лазури. Сквозь нѣжную листву острововъ, Туръ, подобно Венеціи, кажется выходящимъ изъ глубины водъ. Колокольни его стараго собора поднимаются въ воздухѣ, смѣшиваясь въ данный моментъ съ фантастическими фигурами бѣлыхъ облаковъ. По другую сторону моста, на которомъ остановилась карета, вдоль Луары, вплоть до Тура, путешественникъ видитъ цѣпь скалъ, какъ будто нарочно воздвигнутыхъ природою для укрѣпленія рѣчного берега, вѣчно подмываемаго волнами. Въ котловинахъ, среди обваловъ этихъ скалъ, начинающихъ дѣлать поворотъ передъ мостомъ Сизы, гнѣздится деревня Вуврэ. Затѣмъ, отъ Вуврэ до Тура, среди ужасныхъ горныхъ извилинъ, живутъ винодѣлы. Въ нѣсколькихъ мѣстечкахъ виднѣются дома въ три этажа, высѣченные въ скалѣ и соединенные между собою опасными, крутыми лѣстницами, выбитыми въ ней же. Вотъ молодая дѣвушка, въ красной юбкѣ, бѣжитъ въ свой садъ по верхушкѣ крыши. Дымъ отъ огня поднимается между вѣтками и нарождающимися листьями виноградной лозы. Земледѣльцы обрабатываютъ свои почти отвѣсныя поля. Старуха, сидя на кускѣ обвалившейся скалы, крутитъ спокойно веретено своей прялки надъ цвѣтами миндальнаго дерева и смотритъ съ улыбкой на ужасъ путешественниковъ подъ своими ногами. Она также мало безпокоится о расщелинахъ скалъ, какъ и о грозящемъ паденіи старой стѣны, камни которой сдерживаются только перепутавшимися корнями плюща. Подъ сводами воздушныхъ погребовъ, раздается молотъ бочаровъ. Словомъ, земля вездѣ обработана и плодородна тамъ, гдѣ природа, казалось бы, отказала въ ней человѣческому искусству. Поэтому-то ни съ чѣмъ не сравнима панорама Туреня, представляющаяся глазамъ путника. Тройная картина этой сцены, съ ея едва обозначившимися очертаніями, доставляетъ душѣ одно изъ тѣхъ зрѣлищъ, которыя остаются въ ней навсегда, мечты насладившагося имъ поэта возстановляютъ передъ нимъ часто въ сказочныхъ формахъ романтическіе эффекты. Въ ту минуту, когда карета въѣхала на мостъ, нѣсколько бѣлыхъ парусовъ показались между берегами Луары, придавая новую гармонію этому очаровательному мѣсту. Запахъ ивъ, окаймлявшихъ рѣчной берегъ, дѣлался еще чувствительнѣе, смѣшиваясь съ сыростью утренняго вѣтерка. Птицы распѣвали свои протяжныя пѣсни, а присоединявшійся къ ихъ концерту монотонный голосъ постуха козъ придавалъ ему что-то меланхоличное; зато раздававшіеся въ то же время крики рыбаковъ говорили о живой дѣятельности. Мягкій туманъ, капризно остановившійся вокругъ деревьевъ, разсѣянныхъ на этомъ обширномъ пейзажѣ, придавалъ ему послѣднюю законченность. То былъ Туренъ во всей своей славѣ, весна — во всемъ своемъ величіи. Эта часть Франціи была единственной, которую не безпокоили иностранныя войска, единственная, гдѣ въ то время было спокойно. Казалось, она презирала нашествіе.

Какъ только коляска остановилась, изъ нея высунулась голова въ военной фуражкѣ; скоро нетерпѣливый офицеръ самъ открылъ дверцу и выскочилъ на дорогу, намѣреваясь, повидимому, разбранить ямщика; но искусство и быстрота, съ которыми тотъ починялъ лопнувшую постромку, успокоили полковника, графа д’Эглемона, и онъ вернулся къ дверцѣ, потягиваясь, какъ бы для того, чтобы размять свои сонные мускулы. Онъ зѣвнулъ, посмотрѣлъ на пейзажъ и положилъ руку на плечо молодой женщины, тщательно закутанной въ шубу.

— Проснись же, Жюли, сказалъ онъ хриплымъ голосомъ: — полюбуйся видомъ. Онъ просто восхитителенъ.

Жюли высунула голову изъ коляски. На головѣ у нея была кунья шапка, а складки мѣхового плаща, въ который она была закутана, такъ хорошо скрывали ея члены, что видно было одно лицо. Жюли д’Эглемонъ уже не походила больше на молодую дѣвушку, радостно бѣжавшую когда-то на Тюльерійскій парадъ. Ея нѣжное лицо было лишено тѣхъ розовыхъ красокъ, которыя придавали ей раньше столько блеску. Черныя пряди волосъ, развившіяся отъ ночной сырости, еще болѣе оттѣняли матовую бѣлизну лица, живость котораго какъ будто бы застыла. Но глаза ея, съ лиловыми тѣнями, выдѣлявшимися на усталыхъ щекахъ, горѣли необыкновеннымъ огнемъ. Равнодушнымъ взглядомъ посмотрѣла она на деревни Шера, на Луару съ ея островами, на Туръ и на длинные утесы Вуврэ и, не желая видѣть очаровательной долины Сизы, быстро откинулась въ глубину коляски.

— Да, это восхитительно, сказала она голосомъ, казавшимся на воздухѣ необыкновенно слабымъ.

Какъ видите, на свое несчастіе она побѣдила отца.

— Жюли, хотѣла бы ты здѣсь жить?

— О, мнѣ все равно, тутъ или въ другомъ мѣстѣ, сказала она равнодушно.

— Тебѣ нехорошо? спросилъ полковникъ д’Эглемонъ.

— Нисколько, отвѣчала молодая женщина съ мгновенною живостью. Она посмотрѣла, улыбаясь, на мужа и сказала: «я спать хочу».

Внезапно раздался топотъ лошади, скакавшей въ галопъ. Викторъ д’Эглемонъ выпустилъ руку жены, повернулъ голову къ повороту, который дѣлаетъ дорога въ этомъ мѣстѣ. Въ ту минуту, когда полковникъ пересталъ видѣть Жюли, выраженіе вялости, приданное ею своему блѣдному лицу, исчезло, какъ будто его пересталъ освѣщать какой-то свѣтъ. Не имѣя желанія ни увидѣть вновь пейзажъ, ни узнать, кто былъ этотъ неистово скакавшій всадникъ, она усѣлась въ уголъ коляски и глаза ея, безъ всякаго выраженія, уставились на крупъ лошадей. У нея былъ такой же безсмысленный видъ, какъ у бретонскаго крестьянина слушающаго проповѣдь своего священника. Изъ тополевой рощи, верхомъ на дорогой лошади, выѣхалъ вдругъ молодой человѣкъ.

— Это англичанинъ, сказалъ полковникъ.

— О, Боже мой! да, генералъ, сказалъ ямщикъ: — говорятъ, между ними есть молодцы, которые хотѣли бы съѣсть Францію.

Англичанинъ былъ однимъ изъ путешественниковъ, жившихъ на континентѣ въ то время, когда Наполеонъ арестовалъ всѣхъ англичанъ въ отместку за покушеніе на человѣческое право, сдѣланное Сентджемскимъ кабинетомъ, во время нарушенія Амьенскаго трактата. Подчинившись капризу императорской власти, плѣнники не смѣли оставаться ни тамъ, гдѣ они были схвачены, ни въ тѣхъ мѣстахъ, которыя имъ сначала предоставлено было выбирать. Изъ тѣхъ, которые жили теперь въ Туренѣ, большинство было переведено изъ разныхъ мѣстъ имперіи, гдѣ ихъ пребываніе могло компрометировать интересы континентальной политики. Юный плѣнникъ, разгонявшій въ данную минуту свою утреннюю тоску, былъ жертвою бюрократической власти. Два года тому назадъ, во время разрыва мира, приказомъ изъ министерства иностранныхъ дѣлъ онъ былъ вызванъ изъ Монпелье, гдѣ лѣчился въ то время отъ грудной болѣзни. Какъ только молодой человѣкъ призналъ въ графѣ д’Энглемонѣ военнаго, онъ поспѣшно отвернулъ голову къ лугамъ Сизы, чтобы избѣгнуть его взглядовъ.

— Всѣ эти англичане такъ дерзки, какъ будто имъ принадлежитъ весь міръ, проворчалъ полковникъ. — Слава Богу, Сульть хорошо ихъ поподчуеть.

Проѣзжая мимо коляски, англичанинъ заглянулъ въ нее. Несмотря на быстроту взгляда, ему удалось замѣтить грустное выраженіе, придававшее задумчивому лицу графини какую-то невыразимую привлекательность. Есть много мужчинъ, которыхъ видъ страдающей женщины сильно трогаетъ: страданіе кажется имъ обѣтомъ постоянства и любви. Совершенно погруженная въ созерцаніе подушки своей коляски, Жюли не обратила вниманія ни на лошадь, ни на всадника. Постромка была скоро починена. Графъ влѣзъ въ экипажъ. Ямщикъ, стараясь нагнать пропущенное время, быстро вывезъ путешественниковъ на ту часть шоссейной дороги, по краю которой тянутся скалы, на которыхъ зрѣетъ вуврэйскій виноградъ и разбросано столько хорошенькихъ домиковъ, и откуда виднѣются вдали развалины знаменитаго аббатства Мармутье — убѣжища св. Мартина.

— Что отъ насъ нужно этому прозрачному милорду? воскликнулъ полковникъ, поворачивая голову, чтобы убѣдиться, что всадникъ, слѣдовавшій отъ самаго моста за ихъ коляской, былъ молодой англичанинъ.

Но такъ какъ незнакомецъ ѣхалъ по дорогѣ, не преступая никакихъ правилъ приличія, то полковникъ, бросивъ на него угрожающій взглядъ, усѣлся снова въ уголъ коляски. Несмотря, однако, на все свое недружелюбіе, онъ не могъ не замѣтить красоты лошади и статности всадника. У молодаго человѣка была одна изъ тѣхъ британскихъ физіономій, цвѣтъ которой былъ такъ нѣженъ, кожа такъ бѣла и мягка, что можно было подумать, что она принадлежитъ молодой дѣвушкѣ. Онъ былъ бѣлокуръ, худъ и высокъ ростомъ. Костюмъ его носилъ характеръ той чистоты и изысканности, какою отличается фешенебельный классъ строгой Англіи. Можно было бы сказать, что онъ краснѣетъ больше отъ скромности, нежели отъ удовольствія, при видѣ графини. Жюли только разъ подняла глаза на незнакомца, и то по настоянію мужа, желавшаго, чтобы она полюбовалась ногами чистокровной лошади. Тогда глаза Жюли встрѣтились съ робкимъ взглядомъ англичанина, и, съ той минуты, вмѣсто того, чтобы ѣхать рядомъ съ коляской, онъ поѣхалъ на нѣкоторомъ разстояніи за ней. Графиня едва взглянула на незнакомца. Она не замѣтила никакихъ ни человѣческихъ, ни лошадиныхъ, указанныхъ ей, совершенствъ, и откинулась въ глубь коляски, сдѣлавъ мужу, въ знакъ одобренія, легкое движеніе бровями. Полковникъ заснулъ опять, и оба супруга пріѣхали въ Туръ, не обмѣнявшись больше ни однимъ словомъ; при этомъ ни одинъ изъ восхитительныхъ пейзажей, ни одна изъ измѣняющихся сценъ, среди которыхъ они ѣхали, ничто не привлекло ни разу вниманія Жюли. Когда мужъ заснулъ, она принималась нѣсколько разъ наблюдать его. При послѣднемъ брошенномъ ею взглядѣ, толчекъ выбросилъ на колѣни молодой женщины медальонъ, висѣвшій у ней на шеѣ на черной цѣпочкѣ, и передъ ней очутился портретъ отца. При видѣ его, долго сдерживаемыя слезы покатились у ней изъ глазъ. И, можетъ-быть, англичанинъ видѣлъ сырые и блестящіе слѣды этихъ слезъ на блѣдныхъ щекахъ графини, хотя воздухъ быстро ихъ высушивалъ. Полковникъ д’Эглемонъ, получилъ отъ императора назначеніе передать его приказанія маршалу Сульту, которому поручена была защита Франціи отъ англичанъ, сдѣлавшихъ нападеніе въ Беарнѣ. Пользуясь своимъ назначеніемъ, полковникъ, чтобы избавить жену свою отъ опасностей, угрожавшихъ тогда Парижу, везъ ее въ Туръ къ своей родственницѣ. Скоро коляска покатилась по мостовой Тура, черезъ мостъ, въ Большую улицу, и остановилась передъ стариннымъ отелемъ, въ которомъ жила бывшая графиня Листомеръ-Ландонъ.