ВЕ 1894 (ДО)

I.

Была ранняя весна.

Въ крошечномъ садикѣ, за оградой Владимірской церкви, подъ скупыми лучами блѣднаго петербургскаго солнца, играли дѣти. На площадкѣ, усыпанной свѣжимъ желтымъ пескомъ, послѣ недавняго дождя было еще сыро; деревья черныя, обнаженныя, тощія, глядѣли сумрачно и непривѣтливо; въ воздухѣ по временамъ проносился влажный пронзительный вѣтеръ, но все это нисколько не мѣшало дѣтямъ веселиться. Послѣ долгаго зимняго сидѣнья въ четырехъ стѣнахъ все ихъ радовало: и эти голыя деревья, и песокъ, хрустѣвшій подъ ногами, и клочки голубого неба надъ головой. Они прыгали и звонко смѣялись, и смѣхъ ихъ, похожій на щебетанье птицъ, сливался съ чириканьемъ воробьевъ, скакавшихъ по оградѣ. Няньки въ ситцевыхъ темныхъ капотахъ и бонны въ шляпкахъ, иныя съ вязаньемъ въ рукахъ, сидѣли на скамеечкахъ; около нихъ въ плетеныхъ колясочкахъ, подъ кисейными пологами и теплыми одѣялами, пригрѣтыя солнцемъ и убаюканныя уличнымъ шумомъ, дремали малютки. Иногда, разбуженныя чьимъ-нибудь громкимъ восклицаніемъ, крошки эти просыпались и глядѣли на небо своими свѣтлыми глазками, и, должно быть, тамъ чудилось имъ что-нибудь очень пріятное, потому что личики ихъ улыбались, и они снова погружались въ свою сладкую дремоту. А тутъ же рядомъ съ этимъ идиллическимъ уголкомъ, за оградой, уличная жизнь съ ревомъ и грохотомъ катила свои пестрыя волны, заглушая и звонкіе голоса дѣтей, и чириканье отогрѣвшихся на солнцѣ воробьевъ.

На одной изъ скамеечекъ, расположенныхъ вокругъ площадки, сгорбившись и опершись руками въ колѣни, одиноко сидѣлъ высокій господинъ, одѣтый по весеннему, въ сѣрое пальто и сѣрую мягкую широкополую шляпу. На видъ ему было уже лѣтъ 40; на лбу и на щекахъ прошли глубокія морщины; въ темныхъ длинныхъ волосахъ и въ бородѣ, у висковъ особенно, было много сѣдыхъ волосъ; большіе глаза его глядѣли устало и равнодушно, и, казалось, въ нихъ давно уже погасъ яркій свѣтъ молодости. Но когда онъ улыбался, слегка прищуривая глаза, — улыбка чрезвычайно молодила его, придавая лицу выраженіе почти юношеской мягкости и нѣжности. Сухія непріятныя складки у губъ исчезали, морщины на лбу какъ будто разглаживались, и въ глазахъ появлялся веселый блескъ. Это былъ художникъ, Иванъ Александровичъ Селищевъ.

Селищевъ забрелъ въ садикъ совершенно случайно, выкурить папиросу и отдохнуть, но вотъ уже цѣлый часъ прошелъ, а онъ все сидитъ, и ему не хочется встать и уйти. Давно уже онъ не чувствовалъ себя такъ легко и молодо. Влажный вѣтеръ пріятно освѣжалъ его лицо, а веселые возгласы и смѣхъ играющихъ дѣтей будили въ его душѣ давно замолкнувшія и отзвучавшія струны. Онъ съ радостнымъ удивленіемъ оглядывался вокругъ. Эти жалкія, но ждущія весны и готовыя развернуть свои налившіяся почки деревья, это блѣдное, но улыбающееся по весеннему небо, веселыя, обвѣянныя свѣжестью воздуха, дѣтскія личики, бѣлая стѣна церкви, освѣщенная солнцемъ — все это вмѣстѣ вызвало въ немъ то особое настроеніе, которое всегда предшествовало у него высокому подъему творческаго духа и сопровождалось смутными, неясными, но необычайно тонкими и пріятными ощущеніями. И это знакомое настроеніе, переживаемое имъ каждый разъ передъ тѣмъ, какъ писать, особенно радовало его теперь потому, что онъ давно уже не испытывалъ ничего подобнаго…

А на площадкѣ было очень шумно и весело. Дѣвочки въ пестрыхъ костюмахъ гоняли обручи, прыгали черезъ веревочку и пекли изъ песку пирожки, угощая ими воображаемыхъ гостей; мальчики боролись между собою и гонялись за дѣвочками; совсѣмъ крошечные карапузики, которыхъ старшіе не принимали еще въ свои забавы, сосредоточенно возили по кругу тачки съ пескомъ и безпрестанно попадали кому-нибудь подъ ноги. Иногда какого-нибудь изъ этихъ карапузиковъ опрокидывали на землю вмѣстѣ съ его микроскопической тачкой, и карапузикъ, несмотря на свой серьезный видъ, поднималъ отчаянный ревъ. Няньки приходили въ смятеніе и бросались на площадку, опрокинутаго великана поднимали, встряхивали, утирали ему носъ, и черезъ минуту, глядишь, онъ опять уже, какъ ни въ чемъ не бывало, ползетъ по кругу и важно волочитъ за собою тачку. Селищевъ съ удовольствіемъ любовался этими картинками. Но особенно его заинтересовала одна дѣвочка, лѣтъ семи, въ ярко-красномъ салопчикѣ съ пелеринкой и въ красной же шляпкѣ, изъ которой ея личико выглядывало точно изъ исполинскаго цвѣтка. Длинные черные волосы развѣвались за плечами, черные глазенки такъ и сверкали. Она ни на минуту не оставалась въ покоѣ, безпрестанно затѣвая все новыя и новыя игры, и словно большая огненная бабочка носилась по садику, увлекая за собою всѣхъ. Дѣти едва поспѣвали за нею и безпрекословно подчинялись всѣмъ ея затѣямъ. Очевидно, она была царицей въ своемъ маленькомъ кружкѣ, къ ней такъ и льнули, но больше всѣхъ влюбленъ въ нее былъ тоненькій, худенькій мальчикъ въ клѣтчатой курточкѣ и шотландской шапочкѣ. Онъ просто не отходилъ отъ своей царицы, ловилъ каждое ея движеніе и готовъ былъ бѣжать сломя голову по одному мановенію ея крошечнаго пальчика.

Но вотъ вдругъ игры и бѣготня разомъ прекратились. Огненная дѣвочка остановилась среди площадки и, окруженная своими подданными, о чемъ-то серьезно съ ними совѣщалась. «Ну, что-то она еще придумаетъ!» подумалъ Селищевъ, любуясь разгорѣвшимся личикомъ огненной дѣвочки и улыбаясь своей молодой улыбкой. «И какая она прелесть вотъ теперь, когда стоитъ такъ, съ приподнятымъ пальчикомъ»…

Онъ засмотрѣлся и мысленно набрасывалъ на полотно остановившуюся предъ нимъ группу дѣтей. Привычный глазъ художника ловилъ всѣ оттѣнки и сочетанія красокъ, всѣ необходимыя детали картины. Блѣдное голубое небо… и на прозрачномъ фонѣ его легкіе узоры обнаженныхъ вѣтвей… свѣтлыя и темныя пятна на желтомъ пескѣ дорожки… сбоку ярко-бѣлая стѣна церкви и воробьи на оградѣ, а на первомъ планѣ, посреди площадки — огненная дѣвочка, окруженная дѣтьми, ликующая, улыбающаяся, точно слетѣвшая съ неба и собирающаяся разсказать, какъ тамъ хорошо… И у дѣтей въ глазахъ — восторгъ предъ нею и напряженное ожиданіе… "Весна! "Вотъ именно это и есть весна… Это она — горячая, юная, «красная» весна… «Господи, неужели наконецъ и ко мнѣ она пришла?»

Легкая дрожь пробѣжала по спинѣ Селищева, и онъ порывисто схватился за боковой карманъ, гдѣ у него лежала записная книжка. Ему захотѣлось какъ можно скорѣе поймать и занести въ книжку мелькнувшую предъ нимъ картинку, — онъ боялся, что этотъ моментъ внезапнаго творческаго порыва исчезнетъ безъ слѣда, забудется и снова смѣнится усталостью и скукой… какъ это часто бывало съ нимъ въ послѣднее время. Но онъ не успѣлъ достать книжку, — на площадкѣ что-то произошло. Улыбка сбѣжала съ лица огненной дѣвочки и смѣнилась выраженіемъ негодованія, смѣшаннаго съ изумленіемъ, — она указала своимъ товарищамъ на дорожку. Дѣти оглянулись, оглянулся и Селищевъ.

На дорожкѣ появился весьма странный мальчикъ, лѣтъ десяти. Онъ былъ одѣтъ въ рваное пальтишко, изъ прорѣхъ котораго тамъ и сямъ торчали клочья грязной ваты. На головѣ у него была безобразная ушастая шапка, безпрестанно сползавшая ему на глаза, а на ногахъ красовались дырявыя калоши, изъ которыхъ выглядывали голые пальцы. Онъ стоялъ довольно развязно, засунувъ руки въ рукава, и повидимому нисколько не смущался своимъ убожествомъ, — напротивъ, видъ у него былъ самый вызывающій, и по лицу его было замѣтно, что онъ, пожалуй, даже не прочь принять участіе въ общихъ играхъ.

Оправившись отъ нѣкотораго замѣшательства, вызваннаго появленіемъ незнакомца, огненная дѣвочка стремительно сорвалась съ мѣста и, развѣвая своими пунцовыми крылышками, подбѣжала къ нему.

— Кто ты такой и зачѣмъ сюда пришелъ? — спросила она, хмурясь и стараясь казаться очень грозной.

Оборванецъ поглядѣлъ на нее съ нескрываемымъ удовольствіемъ и улыбнулся.

— Тебѣ говорятъ, зачѣмъ пришелъ? — повторила дѣвочка еще грознѣе и даже ножкой топнула.

Мальчуганъ улыбнулся еще шире.

— Я играть съ вами хочу! — отвѣчалъ онъ и засмѣялся дико и весело.

Дѣвочка, пораженная дерзостью оборванца, вся вспыхнула и растерянно оглянулась на товарищей, какъ бы спрашивая ихъ, — что теперь дѣлать? Къ ней подошелъ влюбленный въ нее клѣтчатый шотландецъ.

— Пошелъ отсюда вонъ! — крикнулъ онъ на оборванца тоненькимъ голоскомъ.

Оборванецъ оглядѣлъ шотландца съ ногъ до головы и презрительно усмѣхнулся.

— Ишь ты прыткій какой! — сказалъ онъ. — Такъ я тебя и побоялся сейчасъ…

— Тебѣ говорятъ, вонъ! — продолжалъ храбриться клѣтчатый рыцарь. — Не хотимъ мы съ тобою играть, — убирайся! А не уйдешь, такъ я тебя сейчасъ…

При этой угрозѣ оборванецъ моментально преобразился. Глава его засверкали, ушастая шапка очутилась на затылкѣ, онъ засучилъ рукава, сжалъ кулаки и сталъ въ боевую позу.

— А ну за, ну, попробуй! — задорно воскликнулъ онъ, подступая къ шотландцу. — Попробуй!

Блѣдное личико шотландца поблѣднѣло еще больше, и, смущенный этимъ неожиданнымъ отпоромъ, онъ бросилъ полу-испуганный, полу-вопросительный взглядъ на огненную дѣвочку, какъ бы ища въ ней поддержки. Но плутовка будто и не видала этого умоляющаго взгляда своего обожателя, въ глазахъ ея свѣтилось любопытство и нетерпѣніе скорѣе узнать, чѣмъ кончится вся эта неожиданная исторія. Бѣдный шотландецъ закусилъ губы и сдѣлалъ нерѣшительный шагъ впередъ. Оборванецъ ждалъ… Тогда шотландецъ, видя, что отступать поздно, съ какимъ-то отчаяніемъ бросился на своего врага и замахнулся. Но оборванецъ былъ наготовѣ… Не прошло и мгновенія, какъ шотландецъ валялся на землѣ, а побѣдитель, съ торжествующей улыбкой, глядѣлъ на огненную дѣвочку, и даже его безобразная ушастая шапка приняла молодецкій видъ и, казалось, говорила: «ну что, каковы мы-то, а?»

— Ха-ха-ха! — расхохоталась огненная дѣвочка, присѣдая и хлопая въ ладоши. — Ха-ха-ха, какъ это смѣшно! Боже мой, какъ это смѣшно!..

Она неудержимо смѣялась; вмѣстѣ съ нею смѣялась и ея свита; засмѣялся и оборванецъ, приплясывая и притопывая своими дырявыми калошами; смѣялась и его ушастая шапка, съѣхавшая на правое ухо; смѣялись воробьи на оградѣ, вѣтви деревьевъ, солнечные лучи, зайчиками разбѣгавшіеся по землѣ. А несчастный шотландецъ, сконфуженный, едва сдерживая слезы, весь въ пыли и въ пескѣ, поднимался съ земли и тоже силился улыбнуться, хотя ему было вовсе не до смѣха. Но вѣдь нельзя же плакать, когда она смѣется!.. И, потирая ушибленную колѣнку, бѣдняжка сквозь слезы улыбнулся.

Не смѣялся только Селищевъ. У него на колѣняхъ лежала развернутая записная книжка, и онъ съ разгорѣвшимися глазами быстро набрасывалъ на бумагу эскизъ разыгравшейся предъ нимъ сценки, отъ которой вѣяло весеннимъ тепломъ и юной свѣжестью.

Въ эту минуту на церковной колокольнѣ ударили къ вечернѣ, и густыя переливчатыя волны звуковъ потекли надъ садикомъ. Бонны и старыя няньки всполошились, поднялись со скамеекъ и начали сзывать своихъ питомцевъ. Слышались протяжные нѣмецкіе возгласы: «Kinderchen, kommen sie her!» вперемежку съ ворчливыми причитаньями старушекъ-нянекъ: «иди, иди, батюшка, нечего прохлажаться-то — нагулялись!» Колясочки съ дремлющими малютками выкатывались за ограду и исчезали въ толпѣ, безпрерывно текущей мимо церкви; дѣти прощались между собою, и отставшія бѣгомъ догоняли своимъ нянекъ; огненную дѣвочку тоже взяла за ручку чопорная сѣдая дама въ очкахъ и съ ридикюлемъ, поправила ей сбившуюся на бокъ шляпку, пригладила растрепавшіеся волосы и увела. Садикъ опустѣлъ, и все вокругъ стало сѣро и блѣдно, и вмѣсто веселой группы дѣтей на площадкѣ явился сторожъ съ сердитымъ, желтымъ лицомъ и съ метлою въ рукахъ, — и вскорѣ взмахи его метлы уничтожили даже слѣды маленькихъ ножекъ на влажномъ пескѣ площадки. Селищевъ съ печалью и досадой закрылъ записную книжку, машинально сунулъ ее въ карманъ и побрелъ къ выходу. Порывъ его прошелъ; на душѣ стало опять пусто и скучно, какъ и въ этомъ опустѣвшемъ садикѣ. Очутившись на улицѣ, онъ совсѣмъ потухъ. Лицо его потемнѣло и приняло обычное утомленное, брюзгливое выраженіе, онъ сгорбился и, шаркая ногами, совсѣмъ какъ старикъ, пошелъ къ Невскому, держась ближе къ стѣнамъ и избѣгая толкотни. Стукъ колесъ, звонки конокъ, суетливая толпа на троттуарахъ, пронзительные крики разносчиковъ и кучеровъ раздражали его; съ отвращеніемъ и скукой онъ шелъ мимо всей этой пестрой сутолоки и думалъ о томъ, какъ все это противно и надоѣло и какъ хорошо было бы уйти куда-нибудь подальше отсюда. Каждый день, каждый часъ — одно и то же, точно заведенные часы. На минутку блеснетъ что-нибудь яркое, всколыхнетъ усталую душу, разбудитъ дремлющій мозгъ и погаснетъ опять, и на душѣ станетъ еще темнѣе и холоднѣе, и ничего не хочется, не хочется даже повторенія этой свѣтлой минуты. Что это? Смерть? Разрушеніе? Преждевременная дряхлость и упадокъ силъ? Вѣроятно, да. То, что прежде радовало, волновало, вдохновляло — теперь вызываетъ только ощущеніе досады и безпокойства. Воображеніе слабѣетъ, мысль работаетъ вяло, съ натугой, минуты творческаго забвенія становятся рѣдки и блѣдны, не доставляя ни наслажденія, ни восторга; работать, создавать, думать упорно, по цѣлымъ ночамъ, надъ какой-нибудь подробностью, отъ которой зависитъ жизнь картины — нѣтъ желанія, нѣтъ силъ. Да, конечно, это смерть…

Такъ думалъ Селищевъ, и даже эти горькія мысли не вызывали въ немъ бурнаго отчаянія, какъ въ прежніе годы, когда ему приходилось сомнѣваться въ себѣ. Лѣтъ десять тому назадъ Селищевъ не былъ такимъ «ходячимъ трупомъ», какъ онъ называлъ себя теперь. Тогда онъ не жилъ, а горѣлъ, и жизнь не ползла мимо него скучнымъ обозомъ въ степи, а неслась могучимъ потовомъ, увлекая его въ своемъ теченіи. И, Боже, что это было за время! Какія яркія мечты, какая сверкающая радуга надеждъ и плановъ, какіе высокіе порывы! А между тѣмъ онъ тогда былъ еще совсѣмъ неизвѣстнымъ, хотя и «много-обѣщающимъ» художникомъ. Извѣстность давалась ему съ трудомъ, картины его выставлялись, но публика ихъ почти не замѣчала, а художественные критики въ своихъ отчетахъ упоминали о нихъ вскользь и съ весьма умѣренной похвалой. Но молодой художникъ не падалъ духомъ; онъ чувствовалъ въ себѣ силы громадныя и былъ увѣренъ, что добьется славы. Правда, и тогда случались минуты колебаній, тоски, горячихъ слезъ предъ начатою картиной, но онѣ не разслабляли, напротивъ, — послѣ этихъ тяжелыхъ минутъ еще сильнѣе разгоралась жажда работы, а порывы вдохновенія были особенно бурны и ярки. И какъ работалось тогда! Мастерская у него была маленькая, грязненькая, гдѣ-то на 17-й линіи Васильевскаго Острова; въ ней часто было холодно и сыро, и свѣтъ скупо проникалъ въ запыленныя окна, выходившія на задній дворъ. Но зато была молодость, населявшая тысячью свѣтлыхъ призраковъ темные углы, былъ душевный жаръ, была вѣра въ себя, въ людей, въ жизнь и счастье. Будущее казалось ослѣпительно-прекраснымъ, и воображеніе рисовало чудныя картины. О нуждѣ, голодѣ и холодѣ не думалось, — вѣдь все это было временное, не настоящее, не, что должно быть. А на самомъ дѣлѣ тогда-то только и жилось по настоящему…

Слава пришла къ Селищеву сразу и совершенно неожиданно. Онъ уже начиналъ отчаиваться и уставать въ безплодной борьбѣ съ равнодушіемъ публики. По временамъ ему приходила мысль бросить кисти и краски и уѣхать куда-нибудь въ глушь, въ провинцію, хоть учителемъ рисованія. Но какъ всегда бывало и раньше, послѣ мучительныхъ минутъ тоски и унынія въ немъ съ особенной силою вспыхнулъ творческій восторгъ. Онъ давно уже задумалъ написать слѣпого Бэду, проповѣдующаго въ пустынѣ, и теперь, подъ вліяніемъ горькихъ мыслей о своихъ неудачахъ, о всеобщемъ равнодушіи въ его таланту, образъ вдохновеннаго слѣпца, проповѣдующаго предъ безмолвными камнями, всталъ въ его воображеніи живой и яркій. Селищевъ засѣлъ за работу, и работалъ долго и мучительно. Задача была тяжелая, почти неосуществимая — изобразить на полотнѣ ту могучую, сверхъестественную силу слова, которая даже камни заставила проснуться и отвѣтить: «аминь!» Нужно было заставить зрителя «почувствовать» эту силу… нужно было сосредоточить въ лицѣ Бэды столько энергіи, столько страстнаго вдохновенія, чтобы зритель понялъ идею картины и безсознательно, вмѣстѣ съ камнями, прошепталъ: «аминь!» А эти камни… пустыня… вѣдь ее тоже надо одухотворить, надо написать ее такъ, чтобы ясно было, что она «прислушивается, что она готова отозваться» на проповѣдь слѣпца. «И я заставлю ее заговорить!» шепталъ Селищевъ въ бреду. «Я заставлю васъ всѣхъ заговорить… Довольно вы молчали, проходя мимо меня, — теперь вы остановитесь и выслушаете… Аминь, аминь!» И ему чудилась уже безмолвная толпа, въ благоговѣйномъ восторгѣ стоящая предъ его картиной, и въ его воображеніи эти люди отождествлялись съ камнями пустыни, а Бэда, — это былъ онъ самъ, непризнанный, отвергнутый художникъ.

Но прежде, чѣмъ заставить заговорить камни, нужно было заставить заговорить картину. И сколько безсонныхъ ночей провелъ Селищевъ предъ нею, сколько мукъ, сомнѣній, отчаянія пережилъ онъ въ эти безсонныя ночи! Не разъ въ припадкѣ бѣшенства Селищевъ убѣгалъ на пустынную набережную Невы, туда, гдѣ на гранитныхъ пьедесталахъ покоятся неподвижные улыбающіеся сфинксы, и, глядя въ темную воду, въ каменныя лица сфинксовъ, освѣщенныя зарею, думалъ о смерти. Не разъ въ изнеможеніи онъ бросалъ палитру, ломалъ муштабель и, повалившись на постель, плакалъ ядовитыми слезами, не облегчавшими, а отравлявшими душу… Въ эти минуты онъ казался себѣ такимъ жалкимъ, такимъ безсильнымъ, а его начатая картина представлялась ему смѣшною и нелѣпою мазнею. «Бросить надо — и уйти»… думалъ Селищевъ — и въ то же время чувствовалъ, что ни за что не броситъ и не уйдетъ. Картина приковала его къ себѣ и сдѣлала его своимъ рабомъ. И днемъ, и ночью, и на улицѣ, въ толпѣ, и дома, въ одиночествѣ, образъ Бэды стоялъ предъ нимъ какъ живой; онъ видѣлъ его наяву, онъ всюду носилъ его съ собою, — стоило только, кажется, взять кисть и писать. Но едва онъ принимался за работу, стараясь уловить на полотно чудный призракъ — выходило не то, что ему мерещилось, и краски какъ будто тускнѣли, и линіи были не тѣ, и все казалось такимъ грубымъ, безжизненнымъ, безобразнымъ, — свѣтлая мечта улетала, какъ дымъ.

Селищевъ терзался, мастерская была завалена эскизами, а картина не подвигалась ни на шагъ, и бѣлое полотно съ нѣмымъ укоромъ глядѣло на измученнаго художника.

…Но вотъ однажды, послѣ одной особенно мучительной ночи, проведенной у подножія насмѣшливыхъ сфинксовъ, Селищевъ вернулся домой съ страшно напряженными нервами, съ помутившимся сознаніемъ, — и тутъ, наконецъ, пришла къ нему желанная минута… Онъ смутно представлялъ себѣ потомъ, какъ все это произошло; онъ помнилъ только, что долго стоялъ предъ полотномъ — и вдругъ мысль его совсѣмъ просвѣтлѣла, и знакомый образъ предсталъ предъ нимъ во всей своей великолѣпной красотѣ. Онъ схватилъ кисть и торопливо, боясь потерять каждое мгновеніе, боясь, что мечта опять исчезнетъ, принялся за работу. Онъ проработалъ все утро, весь день и часть слѣдующей ночи, пока усталость не свалила его замертво на постель. А когда онъ проснулся послѣ долгаго освѣжающаго сна и взглянулъ на свою картину — онъ ахнулъ и зарыдалъ отъ восторга. Предъ нимъ стоялъ живой Бэда, — тотъ самый величавый Бэда, котораго Селищевъ такъ долго искалъ.

Картина произвела впечатлѣніе. На выставкѣ предъ нею всегда была большая, но молчаливая толпа, и это молчаніе говорило больше, чѣмъ нестройный шумъ фальшиво-восторженныхъ восклицаній и безсодержательныхъ похвалъ, подъ которыми часто скрываются невѣжество и непониманіе. Даже тѣ дилеттанты, которые такъ любятъ при всякомъ удобномъ случаѣ выказать свой художественный вкусъ, и голоса которыхъ всегда такъ громко и авторитетно раздаются въ концертныхъ залахъ и на художественныхъ выставкахъ — и тѣ молчали. Слѣпой Бэда всѣхъ подавлялъ и покорялъ своимъ величіемъ и нравственною красотою, разлитою въ чертахъ его вдохновеннаго лица. Зрители молчали, но зато онъ говорилъ… и его слушали. А Селищевъ въ это время стоялъ гдѣ-нибудь въ темномъ уголку и торжествовалъ. Мечта его сбылась, — холодные камни ожили и откликнулись. Имя Селищева было на языкѣ у всѣхъ; о его картинѣ говорили на улицѣ, въ гостиныхъ, въ печати; на окнахъ эстампныхъ магазиновъ красовались гравюры и фотографіи съ нея. Селищевъ сразу сталъ знаменитостью. И молодой художникъ въ первое время такъ былъ потрясенъ своимъ громаднымъ успѣхомъ, что, вернувшись съ выставки домой, не выдержалъ и разрыдался. Онъ былъ счастливъ… но странное дѣло! ему вдругъ стало страшно жаль и тѣхъ безсонныхъ ночей, которыя онъ проводилъ на набережной, при смутномъ свѣтѣ занимающейся зари, и своихъ жгучихъ мукъ, и припадковъ отчаянной тоски. Онъ почувствовалъ, что эти минуты никогда больше не повторятся… и ему захотѣлось вернутъ ихъ и еще разъ пережить. По привычкѣ онъ взглянулъ въ тотъ уголъ, гдѣ стояла картина, тамъ теперь стоялъ пустой мольбертъ. Голыя стѣны мастерской глядѣли непривѣтливо и печально, на полу валялся неубранный соръ, шаги какъ-то особенно звонко отдаются, во всѣхъ углахъ холодная и тоскливая пустота… точно отсюда только что вынесли мертвеца. Сердце Селищева сжалось, — онъ поспѣшно одѣлся и ушелъ опять на выставку…

Съ тѣхъ поръ прошло много лѣтъ. Теперь Селищевъ не проводитъ больше безсонныхъ ночей за своими картинами, не волнуется и не плачетъ, отправляя ихъ на выставку. Предчувствія его сбылись. Бэда далъ ему славу и деньги, но зато отнялъ у него молодость, свѣжесть чувствъ, вдохновеніе. Громадное нервное напряженіе, пережитое имъ въ то время, когда онъ писалъ Беду, не прошло для него даромъ. Онъ весь истратился, весь вылился въ этой картинѣ, созданной подъ вліяніемъ вспышки оскорбленнаго самолюбія, и угасъ. Онъ продолжалъ писать, и хотя каждая его картина вызывала шумъ и восторженныя похвалы, но ни въ одной изъ нихъ не было той законченности и страшной внутренней силы, которыми поражалъ Бэда. Селищевъ самъ сознавалъ это и съ горечью чувствовалъ, что лучше Бэды онъ уже никогда ничего не напишетъ. Въ немъ развивались недовѣрчивость и презрѣніе къ той самой публикѣ, одобренія которой онъ прежде такъ страстно добивался. Онъ сдѣлался холоденъ, раздражителенъ, и блага жизни, завоеванныя имъ съ такимъ трудомъ, не радовали его. Теперь у него была роскошная, свѣтлая мастерская, окнами на Неву, былъ обширный кругъ знакомыхъ, были средства и почетъ, но онъ скучалъ и томился. Душевная усталость его росла. Въ началѣ это угасаніе ужаснуло его; онъ не хотѣлъ вѣрить, что талантъ его умеръ, и даже наединѣ съ самимъ собою боялся произнести страшное слово. Онъ попробовалъ встряхнуться, бросался путешествовать, ѣздилъ въ Италію и Дрезденъ поклониться Сикстинской Мадоннѣ, сходился съ женщинами, надѣясь, что любовь возродитъ его, — но нѣтъ! Трупъ оставался трупомъ, и послѣ каждой попытки оживить его наступало еще сильнѣйшее утомленіе. Селищевъ понялъ, что для него все кончено… но не зналъ онъ, отчего такъ скоро наступилъ конецъ… А вся суть была въ томъ, что онъ больше всего на свѣтѣ возлюбилъ свое «я» и только для этого «я» жилъ и работалъ. Даже на искусство онъ смотрѣлъ какъ на средство возвеличенія себя, и поэтому, когда цѣль его была достигнута, когда всѣ ему поклонились и признали его — онъ потухъ, и ему не для чего стало жить.

Знакомые Селищева не понимали его. Одни думали, что онъ избалованъ успѣхами и пресыщенъ; другіе увѣряли, что художникъ просто рисуется своей разочарованностью. Вообще его не любили, — онъ всѣхъ отталкивалъ отъ себя своимъ холоднымъ, часто пренебрежительнымъ обращеніемъ и замкнутостью. Веселымъ, оживленнымъ его видали рѣдко, и въ обществѣ онъ пользовался репутаціей гордаго, непріятнаго человѣка. Какъ у прославленнаго художника, у него было много поклонниковъ, но друзей не было — даже среди женщинъ. А между тѣмъ въ его жизни были романы… но всѣ они оканчивались какъ-то неудачно, оставляя въ душѣ послѣ себя холодъ и взаимное озлобленіе. Женщина можетъ простить любимому человѣку все — измѣну, оскорбленіе, равнодушіе, но никогда не проститъ того, что она заблуждалась въ немъ и принимала его не за то, что онъ есть… Селищевскіе романы всегда кончались тѣмъ, что въ немъ разочаровывались. Холодъ и сумракъ его окаменѣвшей души гасили самую пламенную любовь, и обманутыя женщины уходили отъ него врагами. И онъ разставался съ ними безъ сожалѣнія и благодарности.

II.

Пройдя Владимірскую и перебравшись на солнечную сторону Невскаго, Селищевъ остановился въ раздумьѣ, не зная, куда ему теперь идти: вездѣ одинаково скучно… И, облокотившись на желѣзную рѣшетку у окна какого-то магазина, онъ разсѣянно глядѣлъ на вереницу прохожихъ, тянувшуюся мимо него. Это непрерывное и однообразное движеніе подѣйствовало на него успокоительно; онъ забылся, и давешняя яркая картинка встала передъ нимъ. Голубое небо, узоры вѣтвей, площадка, озаренная солнцемъ, — и дѣвочка въ огненной шляпкѣ… Смутныя, но сладкія ощущенія поднялись въ его душѣ; вспомнилось что-то давнишнее, молодое, свѣтлое. «Что это такое?» — подумалъ Селищевъ, и сердце его затрепетало отъ ожиданія. «Весна что-ли дѣйствуетъ»… и ему пришла на память строчка изъ чьего-то забытаго стихотворенія: «а весна, какъ струна, занываетъ въ груди, занываетъ и сердце щекочетъ»… Онъ улыбнулся и надъ этими стихами, и надъ тѣмъ, что они ему вспомнились. «Боже, еслибы ко мнѣ пришла весна! Еслибы еще хоть день, хоть часъ пожить такъ, какъ жилось когда-то… пожить свѣтлыми грезами молодости, ея радостями, ея жгучею тоской, отъ которой сердце разгорается и въ мозгу тѣснятся ослѣпительные образы… Еслибы»…

Яркій свѣтъ вспыхнулъ въ душѣ Селищева. Передъ нимъ по прежнему грохотала и неслась пестрая уличная жизнь, но онъ ничего не видѣлъ и не слышалъ, весь отдавшись своему новому настроенію. Вся черная накипь послѣднихъ лѣтъ какъ будто спала съ него, — онъ почувствовалъ себя легко, и въ просвѣтлѣвшемъ мозгу его вставали впечатлѣнія молодости. Холодный трупъ на мгновеніе ожилъ и согрѣлся.

— Иванъ Александровичъ! Здравствуйте! — раздался около него чей-то веселый голосъ. — Селищевъ вздрогнулъ и растерянно оглянулся. Передъ нимъ стоялъ господинъ среднихъ лѣтъ, плотный, съ крупными чертами лица, рыжеватою бородою и небольшими черными глазами, сидѣвшими черезъ-чуръ глубоко въ орбитахъ, что придавало взгляду выраженіе особенной внимательности съ оттѣнкомъ того, что называютъ «себѣ на умѣ». На полныхъ щекахъ его, безъ румянца, не было ни одной морщинки; только около губъ лежали двѣ глубокія складки, но складки не скорбныя и не брюзгливыя, а скорѣе насмѣшливыя: очевидно плотный господинъ часто и охотно улыбался. Онъ и теперь улыбался, поглядывая на Селищева своими внимательными, острыми глазками и стоя передъ нимъ въ смѣлой позѣ, съ засунутыми въ карманы руками и съ толстою палкой подъ мышкой. И глядя на его улыбающееся лицо, на непринужденную позу и всю его плотную фигуру, одѣтую въ хорошее, дорогое пальто, вы сейчасъ же невольно чувствовали, что господинъ этотъ живетъ на свѣтѣ не даромъ, что онъ любитъ и цѣнитъ жизнь, не теряя ни одного мгновенія, и что даже прогулка по Невскому для него не просто прогулка, а одна изъ «радостей бытія».

Селищевъ долго смотрѣлъ на него, не узнавая, наконецъ пришелъ въ себя и съ потускнѣвшимъ лицомъ протянулъ ему руку.

— А… это вы, Александръ Герасимовичъ! Здравствуйте.

— Я, я, Александръ Герасимовичъ Потесинъ, въ вашимъ услугамъ! Не узнали? А вѣдь, кажется, не очень рѣдко встрѣчаемся… Впрочемъ, съ васъ, художниковъ, спрашивать нечего, — замечтаетесь, такъ родного отца не признаете. А что, можетъ, и вправду вы въ творческомъ фазисѣ находитесь? Въ такомъ случаѣ простите… и я сейчасъ же исчезну, «яко дымъ»…

Для Селищева Потесинъ былъ послѣднимъ человѣкомъ, съ которымъ онъ сталъ бы говорить о своемъ душевномъ настроеніи, и поэтому Селищевъ поспѣшилъ перемѣнить разговоръ.

— Нѣтъ, нѣтъ… просто, я гулялъ… солнце въ глаза… да и такъ вообще задумался. Скука одолѣла…

— Опять скука? Вѣчная скука! Когда вы перестанете скучать, Иванъ Александровичъ? Не понимаю я васъ, чего вамъ нужно? Одного развѣ рожна, прости Господи, какъ говорила моя бабушка. Да въ самомъ дѣлѣ, поглядите-ка вокругъ. Все живетъ, все радуется, даже извозчичьи клячи ликуютъ. Погода-то какая, прелесть!

— Ну, какая тамъ прелесть! Сѣро, тускло…

— Сѣро? Тускло? — воскликнулъ Потесинъ съ комическимъ негодованіемъ. Ну, ужъ не знаю, чего вамъ еще нужно послѣ этого. Впрочемъ, вы, художники, народъ странный: вамъ все подавай, такъ сказать, «экстра»… Если небо, такъ ужъ чтобы синее было, какъ на картинахъ Верещагина или по меньшей мѣрѣ, какъ вывѣска на портерной; если дерево, такъ ужъ непремѣнно какой-нибудь дубъ Мамврійскій; если заря, такъ чтобы послѣ нея цѣлый день въ глазахъ огненные круги ходили… и все въ этомъ родѣ. Художественныя натуры, что говорить! — и психологія у васъ особенная. А мы люди простые, довольны и малымъ.

Селищевъ молчалъ, — ему не хотѣлось болтать, и онъ былъ радъ, что Потесинъ находится въ разговорчивомъ настроеніи, — хотя вообще онъ не любилъ Потесинскихъ разговоровъ. Ему не нравились его «словечки», его дурной тонъ, но въ особенности онъ терпѣть не могъ, когда Потесинъ начиналъ говорить о себѣ съ оттѣнкомъ какого-то напускного, неискренняго самоуниженія, что уже совсѣмъ не шло въ человѣку, составившему себѣ довольно громкое имя въ литературномъ мірѣ своими довольно талантливыми публицистическими статьями. И Селищева всегда коробило при этихъ: «куда ужъ намъ!» «гдѣ ужъ намъ съ вами тягаться!» «мы люди простые, сѣрые!» Что-то такое мелочное, мѣщанское было въ этой манерѣ говорить о себѣ не то, что думаешь, — а Селищевъ зналъ, что Потесинъ страшно самолюбивъ и чрезвычайно высоко цѣнитъ свой талантъ.

Они пошли вмѣстѣ по направленію въ Адмиралтейству. Рядомъ съ плечистымъ, бодро и самоувѣренно выступавшимъ Потесинымъ Селищевъ казался совсѣмъ старикомъ. Онъ шелъ, низко опустивъ голову и глядя въ землю, а Потесинъ высоко несъ свою большую голову и весело поглядывалъ по сторонамъ. Противъ Казанскаго собора онъ вдругъ остановился.

— Послушайте, Иванъ Александровичъ, куда же это однако мы съ вами идемъ?

— Да такъ, никуда. По крайней мѣрѣ, я…

— Ну да, вы, это другое дѣло. Вы — мечтатель по профессіи. А я, грѣшный человѣкъ, къ мечтаніямъ совсѣмъ не склоненъ, стою за «трезвую правду» и подумываю о томъ, что не дурно было 6ы теперь закусить. Какъ вы на этотъ счетъ полагаете?

— Да что же… я пожалуй…

— Ну вотъ и отлично! Пойдемте въ Палкину, — туда на дняхъ свѣжихъ устрицъ привезли.

— Пойдемте, — покорно согласился Селищевъ.

— «Прі-асхон-но»! какъ говорятъ многоуважаемые герои Глѣба Успенскаго. Я ныньче все больше этого писателя читаю; потому онъ теперь въ модѣ и нельзя же отстать отъ вѣка. Невѣждой назовутъ, а то еще похуже, — времена строгія!

Они повернули назадъ. Потесинъ совсѣмъ развеселился и говорилъ безъ умолку, помахивая своей тростью. Онъ всегда становился особенно ѣдокъ и остроуменъ, когда рѣчь заходила о писателяхъ того лагеря, въ которомъ онъ самъ нѣкогда состоялъ и откуда ушелъ при наступленіи «новыхъ вѣяній». Теперь онъ работалъ въ журналѣ другого направленія и при случаѣ жестоко задѣвалъ своихъ прежнихъ товарищей по перу.

— Ахъ, да, кстати! — воскликнулъ онъ, разсмѣявшись и поглядывая на Селищева своими высматривающими глазками. — Будете завтра у Аристарховны?

— А что тамъ такое? — разсѣянно спросилъ Селищевъ.

— Да ничего, — вторникъ, а вы уже забыли? По вторникамъ у нея собираются.

— Не знаю, буду ли. Давно не былъ… неловко, да и не хочется.

— Напрасно, напрасно, — а я совѣтовалъ бы вамъ пойти.

— Почему? — сказалъ Селищевъ, нетерпѣливо пожимая плечами.

— У нея теперь весело, — продолжалъ Потесинъ, посмѣиваясь. — Племянница къ ней пріѣхала откуда-то изъ Харькова, что-ли, — не знаю право, но, скажу я вамъ, фіалка настоящая, — такъ и благоухаетъ. Вамъ, какъ художнику, непремѣнно надо ее видѣть. У насъ въ Петербургѣ такихъ нѣтъ.

— Что же такое въ ней особенное?

— Да все… Говорю вамъ, — фіалка! Свѣжесть этакая, невинность, наивность какая-то дѣтская, и хороша, какъ… какъ, ну не знаю что Да вотъ ступайте — увидите сами. Жаль одно, — на курсы собирается, — а куда ей на курсы? Я давеча глядѣлъ на нее, и мнѣ все хотѣлось крикнуть ей: «стой»! — помните, Тургеневское? И вдругъ этакая-то прелесть — на курсы! Ну, представьте себѣ, — юная, чистая, будетъ въ какой-нибудь вонючей препаровочной изучать анатомію, физіологію… равные косматые субъекты начнутъ ее развивать, таскать ей за голенищемъ запрещенныя книжонки, а въ промежуткахъ между рѣчами Лассаля и «Капиталомъ» Маркса нашептывать о свободной любви… Не обидно ли это?

— Не понимаю, какое вамъ дѣло, — усмѣхнулся Селищевъ.

— Просто жаль. Испортятъ ее тамъ, да курсахъ, да и эта дура, Аристарховна, собьетъ ее съ толку своей выдохшейся писаревщиной. Нѣтъ, ее надо спасти!

— Такъ зачѣмъ же дѣло стало? Спасайте!

— Нѣтъ, ужъ куда намъ! — впадая въ свой обычный тонъ, произнесъ Потесинъ. — Мы для этого не годимся… тутъ нуженъ человѣкъ съ «внутреннимъ огнемъ»… вотъ хоть вы, напримѣръ…

— Какой у меня огонь!.. — проговорилъ Селищевъ съ горечью.

— Вы — художникъ! У васъ тамъ и нервы, и струны, и всякая такая исторія, которая на женщинъ дѣйствуетъ обаятельно. А у насъ, у «трезвенниковъ», — только одинъ языкъ, да и тотъ часто вмѣсто «трезвой правды» скверныя слова говоритъ. Женщины скверныхъ словъ не любятъ и боятся. Нѣтъ, будь на вашемъ мѣстѣ, я бы эту Галю или Ганю, — позабылъ, какъ ее зовутъ, — ни за что не отдалъ бы въ лапы нашимъ «лучшимъ людямъ», какъ они себя величаютъ въ своихъ романахъ и повѣстяхъ. Кстати, она уже очевидно объ васъ наслышана и благоговѣетъ передъ вами…

Селищевъ поморщился.

— Ну ужъ это… не люблю я этихъ благоговѣній и поклоненій… Ужъ очень это смѣшно…

— Экъ вы избалованы-то! — произнесъ Потесинъ съ усмѣшкой. — Но вы не воображайте, что она объ васъ говорила какія-нибудь «хвалебныя словеса». Нѣтъ, она молчала, — она все больше молчитъ и слушаетъ, — но еслибы вы видѣли, какъ у нея загорѣлись глазки, когда кто-то произнесъ вашу фамилію… Э, да что! Эгоистище вы страшный и до того очерствѣли, что васъ никакая Галя не пройметъ.