С 1913 (ДО)

I.

Губернаторскій домъ являлъ собою совершенно необычное зрѣлище. Со стороны глядя, было похоже на то, что тамъ, внутри этого дома, случилось какое-нибудь несчастье.

Уже въ половинѣ десятаго утра на всѣхъ парахъ подкатилъ на своей, всему городу извѣстной, пролеткѣ полиціймейстеръ Карпатовъ, и, зная очень хорошо, что губернаторъ никогда не подымается съ постели раньше одиннадцати, тѣмъ не менѣе, подобно вихрю, ворвался въ подъѣздъ, оставилъ безъ вниманія почтительныя попытки швейцара, взлетѣлъ по лѣстницѣ, устланной ковромъ, а поверхъ его бѣлой дорожкой, во второй этажъ, ворвался въ пріемную и, не найдя здѣсь ни души, почувствовалъ себя въ глупѣйшемъ положеніи. Не стучаться же ему въ закрытую дверь, которая вела въ покои губернаторской семьи. А дѣло между тѣмъ горѣло, съ минуты на минуту въ городѣ должно было произойти нѣчто небывалое, немыслимое, недопустимое, и онъ не зналъ, какъ быть.

Въ коридорѣ тоже не оказалось ни души. Ему оставалось, несмотря на свое несомнѣнно высокое достоинство, попытаться розыскать кухню. И вотъ эта громоздкая плечистая фигура въ полной полковничьей формѣ, съ торжественно болтающимися на надлежащемъ мѣстѣ, выслуженными вѣрой и правдой на многолѣтней полицейской службѣ, орденами, начала тыкаться въ разныя двери, наугадъ поворачивая то вправо, то влѣво, попадая въ совершенно ненадлежащія мѣста, пока, наконецъ, не нащупала кухню. Тутъ она произвела панику среди губернаторской прислуги, но все же достигла ближайшей цѣли. Лакей былъ извлеченъ оттуда, и вмѣстѣ съ полиціймейстеромъ они пришли въ пріемную.

— Скажи, пожалуйста, его превосходительство еще не проснулся? — спросилъ полиціймейстеръ мягкимъ, почти интимнымъ голосомъ, держа лакея за плечи и такъ пристально смотря ему въ глаза, какъ будто отъ его отвѣта зависѣла жизнь и смерть всѣхъ жителей города.

— Никакъ нѣтъ. Еще не изволили проснуться. Раньше одиннадцати часовъ этого не бываетъ! — отвѣтилъ лакей истинную правду.

— Гм… Знаю, что не бываетъ. Ну, а ежели экстренная надобность… Ну, скажемъ, полъ-города объято пламенемъ… Какъ тогда?

Лакей взволновался дикимъ предположеніемъ полиціймейстера, и плечи его начали дрожать..

— Не могу знать… Ежели такое несчастье… Можетъ, и разбудить придется.

— Ты можешь разбудить? а?

— Ежели по нуждѣ-съ… какъ прикажете… Ругаться будутъ, да это послѣ пройдетъ…

— Такъ, разбуди, голубчикъ. Деликатно, — осторожно, но разбуди…

— И на счетъ половины города объяснить прикажете? Пожаръ, стало быть?…

— Хуже, хуже… Такъ и скажи, что хуже. Скажи: Антонъ Васильевичъ, полиціймейстеръ — дожидается… Внѣ себя, — такъ и скажи — внѣ себя. Ты же видишь?

— Вижу-съ. Извольте-съ. Попробую.

Лакей ушелъ черезъ коридоръ, а Карпатовъ такъ и остался — внѣ себя, продолжая метаться изъ стороны въ сторону.

Но въ это время съ улицы къ подъѣзду губернаторскаго дома начали подкатывать на простыхъ извозчикахъ другіе чины полиціи. Пріѣхалъ помощникъ пристава и тоже безъ всякихъ разговоровъ, только махнувъ рукой на швейцара, побѣжалъ наверхъ. Потомъ явился околоточный. Этотъ, впрочемъ, осторожно и не безъ почтительности, предварительно освѣдомился у швейцара, тамъ ли его ближайшее начальство. Два сыщика вынырнули откуда-то изъ-за угла и такъ пробрались наверхъ, что швейцаръ даже и не замѣтилъ ихъ.

Всѣ они окружили полиціймейстера, и каждый докладывалъ ему, видимо, нѣчто ужасное, потому что лицо полиціймейстера багровѣло, онъ хватался за голову и устремлялъ безпомощный, полный жалобы, взглядъ на затворенную дверь во внутренніе покои губернатора.

— Собрались въ аудиторіи… Вотъ этихъ самыхъ народныхъ чтеній… — докладывалъ помощникъ пристава. — Иванъ Григорьевичъ, приставъ, уже охрипъ кричавши. Ничего ее помогаетъ. Намъ, говорятъ, дано право собранія…

— Имѣю честь доложить вашему высокородію, — рапортовалъ околоточный, приставивъ руку къ виску: — съ восьми часовъ горланятъ рѣчи… Послѣ каждаго слова про свободу поминаютъ, ваше высокородіе… А господина пристава, Ивана Григорьевича, уже треплетъ лихорадка, ваше высокородіе…

Сыщики, сообразно съ своей профессіей, подходили близко къ самому уху полиціймейстера и передавали ему свои свѣдѣнія тихо и нѣсколько въ носъ. Но зато послѣ ихъ сообщеній у полиціймейстера дыбомъ поднялись волосы на головѣ.

— Что вы говорите? Красный флагъ? Собираются итти по улицамъ? Но вѣдь это… это…

Но ему не пришлось подыскать слова для опредѣленія столь невозможнаго явленія, такъ какъ въ это время дверь изъ внутреннихъ покоевъ отворилась, и въ пріемную вошелъ губернаторскій лакей.

— Идутъ-съ! — сказалъ онъ, становясь во фронтъ около самой двери.

Полиціймейстеръ, помощникъ пристава и околоточный, всѣмъ своимъ существомъ обратились къ двери, а сыщики моментально исчезли, словно сквозь землю провалились. И вошелъ губернаторъ.

Онъ былъ въ халатѣ и въ туфляхъ. Сѣденькіе жидкіе волосы, окаймлявшіе на затылкѣ и вискахъ лысину, начинавшуюся отъ лба и зарывавшуюся глубоко за темя, очевидно, наскоро приглаженные рукой, сердито и въ то же время какъ-то шутливо торчали во всѣ стороны. Бритое лицо съ глубокими бороздами надъ углами рта выражала обиду не во время разбуженнаго и невыспавшагося человѣка. Средній ростъ его, по причинѣ сгорбленности, казался малымъ, и весь онъ былъ худенькій, тоненькій, незначительный.

И эта жалкая фигурка, олицетворявшая губернское величіе, въ домашнемъ утреннемъ нарядѣ представляла странный контрастъ съ вытянувшейся во весь ростъ богатырской фигурой полиціймейстера Карпатова, въ мундирѣ и съ орденами, и мало чѣмъ уступавшими ему въ ростѣ помощникомъ пристава и околоточнымъ.

— Ну, что такое? что такое? — ворчливо говорилъ губернаторъ, шлепая туфлями по пути къ кабинету, куда онъ направлялся, не подымая головы и совсѣмъ не глядя на представителей полиціи.

— Ваше превосходительство… — началъ, было, Карпатовъ, — но, увидѣвъ, что губернаторъ скрылся за дверью кабинета, оборвалъ свою рѣчь и, сдѣлавъ рукой знакъ своимъ подчиненнымъ, чтобы они оставались въ пріемной, осторожно, на цыпочкахъ, вошелъ въ кабинетъ.

— Что тамъ такое случилось? — спросилъ губернаторъ, успѣвшій уже сѣсть за письменнымъ столомъ и тоскливо подпереть голову правой рукой.

— Ваше превосходительство, случилось… Богъ знаетъ, что такое случилось…

— Это неясно. Говорите-же!

— Уже послѣ вчерашняго молебствія, когда въ присутствіи вашего превосходительства былъ прочитанъ этотъ… эта бумага…

— Манифестъ! — внушительно поправилъ губернаторъ.

— Манифестъ, ваше превосходительство… Такъ еще тогда въ породѣ началось броженіе, только оно было по квартирамъ… Оно, конечно, можно-бы посѣтить и квартиры, но ваше превосходительство не приказали…

— Неприкосновенность частнаго жилища… — сквозь зубы процѣдилъ губернаторъ.

— Да-съ, со вздохомъ подтвердилъ Карпатовъ: — неприкосновенность. А сегодня въ аудиторіи народныхъ чтеній съ восьми часовъ толпа, говорятъ, въ двѣ тысячи человѣкъ… Галдятъ, кричатъ, потрясаютъ, рѣчи говорятъ. Свобода да свобода, ваше превосходительство. Цѣлыхъ пять свободъ какихъ-то насчитали.

— Свобода собраній. Ну, что-же?

— Собираются итти процессіей по улицамъ, ваше превосходительство.

— Если не будетъ нарушенія общественнаго порядка и спокойствія:.

— Красные флаги раздобыли, ваше превосходительство.

— Красные? — почему же именно красные?

И губернаторъ, продолжая поддерживать голову ладонью, приподнялъ ее и вопросительно взглянулъ на Карпатова.

— Да ужъ видно, больше по душѣ имъ красные, ваше превосходительство.

— Почему не бѣлые, или, напримѣръ, желтые, а еще лучше трехцвѣтные національные?

Карпатовъ скептически покачалъ головой: — не согласятся…

Въ это время въ кабинетъ вошелъ лакей и поставилъ передъ губернаторомъ подносъ съ кофе, сливками, булками и масломъ, и губернаторъ, какъ-бы забывъ о полиціймейстерѣ и красныхъ флагахъ, съ лихорадочной поспѣшностью погрузился въ осуществленіе неотъемлемаго права гражданина, шамкая губами и проливая кофе на блюдце. Карпатовъ терпѣливо молчалъ, хотя въ его полиціймейстерскомъ сердцѣ была тревога, а воображеніе рисовало картину, какъ тамъ, можетъ быть, уже вышли изъ аудиторіи, впереди развѣваются красные флаги, раздаются клики о свободѣ, о цѣлыхъ пяти свободахъ…

Но въ это время въ пріемной послышался сдержанный, но явно тревожный шумъ. Полицейскіе органы, явные и тайные, ежеминутно прибывали и стремительно шмыгали по лѣстницѣ то вверхъ, то внизъ. Каждый изъ нихъ приносилъ новое свѣдѣніе, и пріемная наполнилась зловѣщимъ шопотомъ. Карпатовъ, пользуясь тѣмъ, что губернаторъ весь погруженъ въ свой утренній завтракъ, навернулся на минуту туда.

— Что еще? — сильно сдерживая свой, отъ природы громкій голосъ, спросилъ онъ.

— Вышли… Идутъ по главной улицѣ, прямо сюда.

— Сюда? — вырвалось у Карпатова, и онъ сейчасъ же стремительно вернулся въ кабинетъ. — Ваше превосходительство, идутъ… и прямо сюда…

Но губернаторъ уже былъ не тотъ. Чашка кофе со сливками, при содѣйствіи хлѣба съ масломъ, точно переродили его. Онъ выпрямился, запахнулъ халатъ, откинулся на спинку кресла, поднялъ голову. Лицо его пріобрѣло выраженіе государственной мудрости, даже волосы на вискахъ и на затылкѣ какъ-то благовоспитанно прилегли и прижались къ его шеѣ. Онъ курилъ папиросу, дымъ которой тоже игралъ важную роль въ его перерожденіи. Онъ сказалъ спокойно и важно:

— Когда граждане выражаютъ восторгъ по поводу дарованія имъ новыхъ гражданскихъ правъ… э-э… нда… то это показываетъ, что они, такъ сказать, созрѣли для… э-э… осуществленія таковыхъ правъ… Вы, Антонъ Васильевичъ, въ качествѣ начальника полиціи, примите мѣры лишь къ тому, чтобы… э-э… нда… былъ сохраненъ внѣшній порядокъ.

— Значитъ, дозволить шествіе, ваше превосходительство?

— Не дозволить, а не препятствовать, ибо то, что не воспрещено, этимъ самымъ уже дозволено.

— И красные флаги?

— Э-э… нда… красные флаги лучше бы замѣнить флагами другихъ цвѣтовъ… вообще же, мой милый Антонъ Васильевичъ, — прибавилъ губернаторъ, погасивъ въ пепельницѣ папиросу, а затѣмъ поднявшись, — намъ слѣдуетъ отвыкнуть отъ привычекъ… э-э… нда… полицейскаго режима, который, такъ сказать, похороненъ навсегда. Между прочимъ, докладывайте мнѣ обо всемъ происходящемъ.

— Слушаю, ваше превосходительство, — отвѣтилъ Карпатовъ и въ совершенномъ недоумѣніи вышелъ изъ кабинета.

«Чортъ его знаетъ, что онъ такое говоритъ! Его точно подмѣнили. Этакой вдругъ гражданинъ сдѣлался. Вотъ, погоди, они придутъ сюда да потребуютъ республики, такъ ты запоешь другимъ голосомъ».

Такъ думалъ опытный въ полицейскихъ дѣлахъ Карпатовъ. Но, выйдя на площадку лѣстницы, гдѣ его трепетно ждали полдюжины полицейскихъ органовъ, онъ распорядился: движенію не препятствовать. Красные флаги отнять и принести изъ участка обыкновенные, и въ оба смотрѣть, чтобы не было ничего такого-этакого, подрывающаго… Поняли?

— Такъ точно, поняли, — отвѣтили полицейскіе чины, и всѣ, какъ по командѣ, ринулись внизъ по лѣстницѣ.

II.

Семейство Плутановыхъ занимало маленькій, одноэтажный домикъ на одной изъ дальнихъ улицъ губернскаго города, почти у границы его, гдѣ за мостомъ, черезъ узкую рѣченку, начиналось предмѣстье.

Семейство было довольно многолюдное, но дѣйствующимъ лицомъ, на которомъ все оно держалось, былъ только одинъ — старшій сынъ разбитаго параличомъ и уже нѣсколько лѣтъ не встававшаго съ кресла Платона Ивановича Плутанова Орестъ — худощавый мужчина, лѣтъ тридцати двухъ, преподававшій въ мѣстной гимназіи математику и, кромѣ того, во всѣ остальные часы дававшій частные уроки той-же математики.

Онъ то и содержалъ больного отца, нѣкогда бывшаго бухгалтеромъ въ городской управѣ, а теперь уже рѣшительно неспособнаго къ какому бы то ни было труду, мать, такую-же сухощавую, какъ и онъ — старуху, вѣчно вздыхавшую надъ своимъ старикомъ, но въ то же время дѣятельно вершившую домашнія дѣла, сестру Лизу — шестиклассницу, и юношу брата Валерія, собиравшагося въ томъ году получить аттестатъ зрѣлости. Всѣхъ ихъ онъ кормилъ и поилъ, одѣвалъ и обувалъ, платилъ за квартиру и за ученіе и такъ предался этому дѣлу, что какъ-то совсѣмъ забылъ, что и у него, какъ у всякаго, можетъ быть своя личная жизнь, свои утѣхи и забавы.

И самъ Орестъ Платоновичъ, будучи человѣкомъ тихимъ, скромнымъ, умѣреннымъ, какъ въ потребностяхъ, такъ и въ способностяхъ, никогда не сомнѣвался въ томъ, что все это составляетъ его прямую обязанность. Отецъ разбитъ и не можетъ, ну, значитъ, кто же, какъ не онъ, старшій сынъ, обладающій мѣстомъ и знаніями? И, такъ какъ и окончаніе университета и полученіе учительскаго мѣста при родной гимназіи лѣтъ шесть тому назадъ совпало съ поразившимъ стараго Плутанова ударомъ, то онъ, поступая на мѣсто, какъ бы вмѣстѣ съ тѣмъ впрягся и въ это семейное ярмо и съ тѣхъ поръ ни на минуту не выходилъ изъ него.

И дома привыкли смотрѣть на это, какъ на явленіе естественное, въ порядкѣ вещей, и что иначе не можетъ и быть. Кто же, въ самомъ дѣлѣ, какъ не онъ? И никакихъ трогательностей къ нему за это не питали, и онъ этого не требовалъ.

Но было въ семьѣ одно явленіе, которое вызывало въ душѣ Ореста Плутанова сомнѣніе, и это сомнѣніе, надо сказать, нарушало тусклое спокойствіе его души. Это былъ братъ его, Платонъ, двадцати-шести-лѣтній неудачникъ, составлявшій несчастье семьи и тяжкое бремя для него.

Почему именно этотъ пятый казался ему бременемъ, тогда какъ тѣ четверо представлялись незамѣтной ношей, этого онъ самъ не могъ себѣ объяснить. Какъ будто на полную мѣшковъ съ мукой телѣгу, которую онъ везъ съ натугой, взвалили еще одинъ мѣшокъ, и этотъ-то мѣшокъ сдѣлалъ тяжесть непосильной.

Платонъ Плутановъ неудачливость свою обнаружилъ уже давно: пятнадцать лѣтъ ему было, когда онъ, послѣ двукратнаго сидѣнія по два года въ одномъ классѣ гимназіи, былъ извергнутъ изъ третьяго класса. Послѣ этого родители тыкались съ нимъ въ десятки мѣстъ, пробовали отдавать его и въ сельско-хозяйственное училище, и въ желѣзнодорожное, и въ мореходное, и въ юнкерское, и отовсюду, по истеченіи извѣстнаго времени, его присылали домой за ненадобностью.

А выросъ изъ него дѣтина хоть куда — ростомъ около трехъ аршинъ, мускулистый, плечистый, краснощекій, и про него говорили, что, по этимъ статьямъ, самое подходящее мѣсто ему было — таскать кули на пароходной пристани.

Послѣ цѣлаго ряда неудачныхъ учебныхъ попытокъ начались столь же неудачныя пробы служебныя. Но тутъ, кромѣ лѣности и неспособности, проявились у Платона новыя качества, которыя, очевидно, до времени дремали въ его душѣ. Поступилъ онъ писцомъ въ акцизное управленіе — единственное его положительное качество былъ хорошій почеркъ — и, послуживъ мѣсяца три, вдругъ взялъ да и стащилъ шубу у какого-то чиновника.

Шуба была старенькая, потертая, и большой корысти отъ нея нельзя было ожидать, а онъ все-таки стащилъ ее. Скандалъ замяли изъ уваженія къ управскому бухгалтеру, шубу вернули, но Платона выгнали изъ акциза.. Послѣ долгихъ хлопотъ, удалось устроить его чѣмъ-то въ богоугодномъ заведеніи на пятнадцать рублей въ мѣсяцъ. Здѣсь онъ обнаружилъ другую сторону своей природы: имѣя отъ роду двадцать лѣтъ, вздумалъ искать ласки у сорокалѣтней кастелянши, для чего, безъ всякихъ предварительныхъ увѣдомленій, пробрался въ ея комнату въ ночное время. Почтенная женщина, которая была старая дѣвица, сперва даже не поняла его истинныхъ намѣреній, приняла его за разбойника и подняла тревогу. Потомъ объяснилось, и вышла скверная исторія, послѣ которой его выгнали.

Слѣдующимъ мѣстомъ его службы былъ архіерейскій хоръ. Онъ обладалъ довольно густымъ басомъ, и, хотя не имѣлъ никакого понятія о нотахъ, могъ подтягивать. И казалось-бы, дѣло это было ему подходящее, не требовавшее ни чрезмѣрнаго труда, ни умственнаго напряженія. Но тутъ у него открылась зависть. Мѣсто, которое онъ занималъ въ хорѣ, показалось ему слишкомъ скромнымъ. Онъ началъ подкапываться подъ солиста и даже подъ октависта, хотя у самого не было октавы, и сочинилъ про нихъ какую-то такую скверную исторію, что про нее можно было разсказывать только на ухо.

Октавистъ былъ пьяница, и ему было все равно, солистъ же состоялъ въ санѣ діакона и мѣлъ жену и дѣтей и дорожилъ своей доброй славой. Узнавъ объ исторіи, онъ потребовалъ разслѣдованія. Платонъ былъ уличенъ въ гнусной клеветѣ и вылетѣлъ изъ хора.

Послѣднимъ этапомъ его гражданской жизни было мѣсто письмоводителя у мирового судьи. Это случилось, когда Платона Ивановича уже постигъ ударъ, а судья былъ его пріятель и изъ жалости къ нему далъ мѣсто молодому Платону. И казалось, дѣло пошло недурно. Цѣлыхъ два года Платонъ сидѣлъ на своемъ мѣстѣ и ловко справлялся съ дѣломъ. Но вдругъ произошла заминка. Довѣрчивый судья не досчитался судебныхъ пошлинъ. Покопались и раскопали, что Платонъ давно уже судебныя пошлины обратилъ въ свою пользу.

На этотъ разъ дѣло вышло плохое. Судья разсердился, погорячился и далъ дѣлу ходъ. Было слѣдствіе и судъ. А въ результатѣ Платонъ Плутановъ сѣлъ въ тюрьму. При этомъ онъ былъ еще лишенъ нѣкоторыхъ правъ и преимуществъ, но, такъ какъ, въ сущности, никакими преимуществами до сихъ поръ не пользовался, то этого лишенія и не почувствовалъ.

Но такъ какъ все проходитъ, то и это прошло. Уже мѣсяцевъ пять, какъ онъ вышелъ изъ тюрьмы и болтался безъ всякаго дѣла. Было общее признаніе въ городѣ, что Платонъ Плутановъ окончательный неудачникъ, и что изъ него ужъ рѣшительно ничего не выйдетъ. Такъ думали и въ семьѣ Плутановыхъ и больше даже не пробовали пристраивать его куда бы то ни было.

И вотъ, когда Орестъ смотрѣлъ на своего брата, по цѣлымъ часамъ лежащаго безъ всякаго дѣла на диванѣ, исправно садившагося за столъ и на-ряду съ другими членами семьи поглощавшаго завтраки, обѣды и ужины, и при томъ съ исключительнымъ аппетитомъ, то его терпѣливая, безотвѣтная труженическая душа возмущалась. Ему казалось, что такой здоровый дѣтина, имѣвшій косую сажень въ плечахъ и здоровенные мускулы, не долженъ бы пользоваться его неусыпными трудами. Онъ, конечно, никогда этого вслухъ не говорилъ, но это было видно; онъ придирался къ Платону, не пропускалъ случая указать на его негодность и ничтожество, и между братьями давно уже установились собачьи отношенія.

А въ это утро, именно, когда полиціймейстеръ Карпатовъ былъ столь встревоженъ событіемъ, происходившимъ въ аудиторіи чтеній, что рѣшился даже поднять съ постели губернатора, Платонъ какъ-то особенно раздражалъ Ореста и былъ непріятенъ ему.

У Плутановыхъ вставали рано. Лизѣ и Валерію надо было итти въ гимназію, да и Орестъ торопился къ своимъ урокамъ. Въ половинѣ восьмого въ столовой появлялся въ своемъ креслѣ Платонъ Ивановичъ. Хозяйка Марья Федоровна хлопотала около самовара, а остальные сидѣли за столомъ.

Только Платонъ позволялъ себѣ долго валяться въ постели и обыкновенно приходилъ въ столовую, когда изъ нея всѣ ушли, и самоваръ былъ холодный. Ему вѣдь рѣшительно некуда было торопиться.

Но на этотъ разъ, къ общему удивленію, онъ явился въ столовую даже раньше другихъ, когда тамъ была одна, только Марья Федоровна. Когда пришли другіе члены семьи, онъ торопливо пережевывалъ булку съ масломъ и ветчиной, запивая ихъ горячимъ чаемъ.

— У Платона, должно быть, сегодня нашлось дѣло, коли такъ рано поднялся, — замѣтилъ Орестъ, искоса взглянувъ на него.

Марья Федоровна, по обыкновенію, глубоко вздохнула, а Платонъ Ивановичъ и младшія дѣти промолчали.

Платонъ поднялъ голову отъ блюдца съ чаемъ. — Дѣло? Гм… Какое-жъ дѣло? — пробасилъ онъ. И при этомъ длиннымъ ногтемъ мизинца правой руки водворилъ порядокъ у себя во рту, гдѣ что-то съѣстное завязло между зубовъ.

— Сегодня процессія будетъ, по случаю свободъ…

— А, да, да… Политическая манифестація… Я слыхалъ… Вчера говорили! — сказалъ Орестъ, который, будучи погруженъ въ свои уроки, политикой совсѣмъ не интересовался. — А ты при чемъ же тутъ?

— Я? Я не при чемъ. А такъ, любопытно…

— Пріятно слышать, что у Платона, наконецъ, нашелся предметъ любопытства… — язвительно оказалъ Орестъ.

Несмотря на свое добродушіе, онъ рѣшительно не могъ иначе говорить по поводу Платона, который раздражалъ его своимъ сытымъ видомъ, цвѣтущимъ здоровьемъ, богатырскимъ ростомъ и сложеніемъ и просто фактомъ своего существованія. За это и Платонъ не любилъ его, и послѣ каждаго такого разговора въ душѣ его осаждалась новая капля злобы противъ брата.

Марья Федоровна закачала головой и заговорила съ тревогой. — Охъ, эти процессіи! Не вышло бы чего… Ужъ ты, Валичка, не ходи туда, и ты, Лизанька. — Идите прямо въ гимназію… А то зацѣпитесь, не дай Богъ чего. Да и ты, Платоша, сидѣлъ бы лучше дома.

Лиза и Валерій дали ей слово, что пойдутъ прямо въ свои гимназіи, а Платонъ допилъ чай, отставилъ стаканъ съ блюдцемъ, поднялся и, метнувъ на Ореста довольно злобный взглядъ, выпалилъ:

— А я пойду. И не вижу въ этомъ ничего дурного. Каждый гражданинъ обязанъ заявить свои чувства. Да… Если-бъ я былъ педагогомъ, то и всѣхъ гимназистовъ и гимназистокъ послалъ-бы туда, въ процессію, потому что они будущіе граждане…

Онъ ждалъ возраженій, — можетъ быть, ради возраженія и сказалъ всю эту тираду, но никто не откликнулся ни однимъ словомъ, какъ будто онъ этого и не сказалъ. Платонъ оскорбился пренебреженіемъ, метнулся въ переднюю, схватилъ шапку и пальто, не забылъ надѣть и калоши и, сильно хлопнувъ дверью, выскочилъ на улицу.

— О, Господи, — съ глубокимъ вздохомъ произнесла Марья Федоровна. Платонъ Ивановичъ побарабанилъ пальцами по круглому столику, на которомъ давали ему чай. Орестъ, Валерій и Лиза молча стали собираться, и скоро всѣ вышли.

III.

На главной улицѣ губернскаго города, носившей почему то названіе Суворовской, хотя этотъ герой никогда въ жизни сюда не заглядывалъ и не имѣлъ никакого отношенія къ городу, происходило нѣчто небывалое, чего еще вчера нельзя было вообразить.

Собственно изъ аудиторіи вышло человѣкъ триста, большею частью молодыхъ людей, но тотчасъ къ нимъ стали присоединяться праздные обыватели, и, когда дошли до середины пути, толпа перевалила за тысячу.

Особой стройностью шествіе не отличалось. Не было замѣтно также и величія. Шли вразбродъ, сильно растянувшись, перебрасывались громкими фразами, толкали другъ друга въ бока, смѣялись.

Кое-гдѣ изъ кучи головъ выдвигались палки, на которыхъ болталась цвѣтная матерія. Цвѣта были всякіе, какіе нашлись, но опредѣленно-краснаго не было. Сыщикамъ это просто померещилось, и полиціи даже не пришлось замѣнять ихъ принесенными изъ участка.

Владѣльцы магазиновъ на главной улицѣ, вначалѣ, когда открылось шествіе, было, испугались, и, памятуя недавніе погромы, начали закрывать магазины и заколачивать въ нихъ двери и окна. Но скоро выяснился мирный характеръ манифестацій, и магазины открылись.

Часовъ около одиннадцати утра толпа повернула къ губернаторскому дому, стоявшему особнякомъ. Многочисленные полицейскіе органы все время шли рядомъ съ манифестантами, и лица у нихъ были полны смущенія и недоумѣнія.

Самъ Карпатовъ въ своей пролеткѣ метался по городу, видимо, стараясь что-то предупредить и боясь что-то пропустить. Въ тотъ моментъ, когда толпа повернула къ губернаторскому дому, его пролетка показалась на пути, какъ будто онъ хотѣлъ пересѣчь ей дорогу и своимъ авторитетомъ остановить ее. Но, видимо, онъ во время понялъ, что авторитетъ тутъ можетъ оказаться недостаточнымъ, и велѣлъ кучеру юркнуть въ переулокъ.

Манифестанты подошли къ дому и заняли изрядныхъ размѣровъ площадь. Какой-то блѣдный юноша съ длинными волосами забрался на рѣшетку палисадника и, напрягая свои слабыя легкія, держалъ рѣчь о томъ, что, наконецъ, для его родины насталъ великій день свободы, когда каждый можетъ вслухъ высказать свои мысли, но изъ его рѣчи толпа не разслышала ни одного слова. Видно было, какъ онъ встряхивалъ своими длинными волосами, и, снявъ шляпу, потрясалъ ею въ воздухѣ.

Но все равно, важно, что былъ ораторъ, и была рѣчь, и, когда онъ слѣзъ съ рѣшетки, раздались клики одобренія. Его мѣсто занялъ другой, по виду простой ремесленникъ или приказчикъ изъ лавки. У этого голосъ былъ погромче, но зато, какъ только онъ раскрылъ ротъ, сейчасъ же обнаружилось, что у него нѣтъ подходящихъ словъ.

— Господа, — говорилъ онъ: — граждане… сограждане… Нѣтъ, товарищи, почтенные товарищи…

И ясно было, что онъ слишкомъ былъ озабоченъ вопросомъ о томъ, какъ назвать своихъ слушателей. Однако, ему удалось все-таки высказаться, — что нынѣшній день есть великій день, и что такого еще не было, и провозгласить ура.

Это, столь знакомое всѣмъ слово, — было подхвачено тысячью глотокъ съ такимъ энтузіазмомъ, что задрожали стекла въ окнахъ губернаторскаго дома, и тѣмъ, кто смотрѣлъ наверхъ, показалось, что въ глубинѣ балкона съ усиліемъ задвигалась туда и обратно дверь, какъ будто ее пытались растворить.

А когда ораторъ, провозгласившій, неизвѣстно, впрочемъ, по чьему адресу ура, сошелъ съ рѣшетки, вдругъ всѣ увидѣли, какъ на его мѣсто взобралось что-то огромное и тяжелое, такъ что, казалось, вотъ-вотъ желѣзная рѣшетка не выдержитъ и обломается подъ нимъ. А затѣмъ съ высоты раздалось густо-басистое, какъ бы звѣриное, рычаніе.

— Батюшки, да это Платоша Плутановъ, — заговорили на площади, такъ какъ всѣмъ обывателямъ города была хорошо знакома его фигура: — да что же онъ, прямо изъ тюрьмы да на трибуну? А ну-ка, что онъ окажетъ? Послушаемъ…

Это, дѣйствительно, былъ Платонъ. Какъ и почему онъ забрался на рѣшетку, онъ и самъ хорошенько не зналъ. Онъ стоялъ тутъ близко, и, уже когда полѣзъ туда молодой человѣкъ съ длинными волосами, ему стало завидно, что это не онъ. Когда же наверху рѣшетки очутился приказчикъ, Платона прямо взорвало. Онъ чуть не стянулъ его оттуда за ноги. И ужъ это было не въ его власти — удержаться и не полѣзть на освободившееся мѣсто.

Что онъ говорилъ, какія слова, это, въ сущности, не имѣетъ значенія — всѣ тѣ слова, какихъ онъ наслышался за вчерашній день и сегодняшнее утро. Но несомнѣнно, во всякомъ случаѣ, что онъ воспѣвалъ свободу на всѣ лады. Тутъ были: и конституція, и парламентъ, и возрожденіе, и просвѣщеніе. Но важно то, что голосъ его звучалъ, какъ труба, и ужъ навѣрно его слышали не только бывшіе на площади, но и сидѣвшіе въ домахъ за нѣсколько улицъ.

А когда онъ выговорилъ всѣ бывшія у него въ запасѣ подходящія слова, то голосъ его сталъ подобенъ грому, и съ высоты рѣшетки раздался призывъ:

— Товарищи, да здравствуетъ сво-о-бода!

Это былъ настоящій взрывъ энтузіазма. Толпа завыла, повторяя его слова. Платона окружили, не дали даже ему слѣзть, а стащили его за ноги, подбросили кверху и стали носить на рукахъ. Платонъ Плутановъ сдѣлался героемъ дня.

И въ это время дверь изъ комнаты на балконъ растворилась, и тамъ во всемъ величіи своего золоченаго мундира появился губернаторъ. Освѣщаемый солнечными лучами, падавшими прямо на его мундиръ и бѣлые штаны, онъ былъ великолѣпенъ. Увидѣвъ его, манифестанты мгновенно притихли, а Платона Плутанова спустили на землю и сейчасъ же забыли о немъ.

Надо, однако, сказать, что губернатору стоило немалыхъ усилій рѣшиться на этотъ подвигъ. Къ моменту прибытія манифестантовъ его квартира наполнилась чиновниками его собственной канцеляріи и другими чинами, которые пріѣхали узнать, какъ имъ слѣдуетъ относиться къ «народному движенію». Всѣхъ застало оно врасплохъ, и никто не бралъ на себя смѣлости принять самостоятельное рѣшеніе.

Тутъ же была и губернаторша, величественная дама, весьма почтеннаго возраста, блѣдная, растерянная, видимо, сильно струсившая. Чиновники тоже побаивались, какъ бы изъ всего этого не вышло чего дурного, и все заглядывали въ лицо губернатору, очевидно, стараясь уловить руководящій намекъ.

Но губернаторъ былъ спокоенъ. — Господа, говорилъ онъ, — вы напрасно волнуетесь. Ничего особеннаго не произошло. Граждане получили новыя права, — естественно, что они пришли къ губернатору, какъ представителю высшей власти, даровавшей имъ эти права, чтобы выразить свои чувства, и совершенно понятно, что они не разойдутся, пока представитель власти не выйдетъ къ нимъ.

— Какъ? Вы, ваше превосходительство, хотите выйти къ этому сброду? Но это не безопасно, — съ волненіемъ заговорили чиновники.

— Во-первыхъ, не вижу въ этомъ ничего опаснаго, а во-вторыхъ, развѣ нашъ долгъ передъ родиной заключается только въ томъ, чтобы не подвергать себя опасности?

Эти слова были произнесены съ такимъ достоинствомъ, что и струсившимъ чиновникамъ сдѣлалось неловко, и они начали храбриться и выражать готовность сопровождать губернатора на балконъ.

Вотъ тогда-то и пришелъ дворникъ съ топоромъ и принялся расколачивать дверь, которая уже была заколочена по случаю наступленія зимы.

Губернаторъ былъ окруженъ свитой чиновниковъ, которые, впрочемъ, были въ простыхъ вицъ-мундирахъ, такъ какъ не готовились къ торжественному выступленію. Но среди нихъ, выдаваясь цѣлой головой, выступала фигура полиціймейстера Карпатова въ полномъ вооруженіи.

Губернаторъ придвинулся къ периламъ и, положивъ на нихъ обѣ свои маленькія ручки, наклонилъ голову внизъ, чтобы показать свое лицо, представительствовавшее въ городѣ лицо высшаго правительства, манифестантамъ.

Онъ сказалъ голосомъ не сильнымъ, но, очевидно, опытнымъ въ рѣчахъ, благодаря чему, а также и водворившейся тишинѣ, всѣ слова его попадали въ надлежащее мѣсто, то-есть въ уши слушателей.

— Господа, вы пришли, безъ сомнѣнія, выразить въ моемъ лицѣ высшей власти чувство благодарности за дарованныя вамъ новыя права. Я могу только съ похвалой отнестись къ прекрасному движенію вашихъ сердецъ и охотно передамъ о немъ по назначенію. Надѣюсь, что послѣ этого, мирно разойдясь къ своимъ домашнимъ очагамъ, вы приметесь за ваши обычныя занятія, осторожно и разумно пользуясь дарованными вамъ новыми гражданскими правами.

Губернаторъ поклонился и повернулся, чтобы итти въ домъ, и глотки осчастливленныіхъ гражданъ уже были готовы, чтобы кричать ему ура.

Но вдругъ откуда-то, точно съ облаковъ, подобно грому небесному, загрохоталъ басистый голосъ, и надъ головами манифестантовъ, какъ тысяча ядеръ, пронеслись слова:

— Да здравствуетъ сво-о-бо-ода!

И разомъ направленіе умовъ и чувствъ измѣнилось. Былъ подхваченъ именно этотъ кликъ, имъ наполнился воздухъ, отъ него дрожали не только стекла въ окнахъ, но, какъ казалось, и самый сводъ небесный.

А Платона Плутанова, которому принадлежали громовые звуки, подняли съ земли, и, въ видѣ трофея, понесли надъ головами. Толпа двинулась обратно по направленію къ аудиторіи народныхъ чтеній. Для полнаго чувства удовлетворенія нужно было притти туда, откуда вышли.

Пѣли дубинушку. Въ другомъ мѣстѣ затягивали «Боже, Царя храни», но тутъ же какимъ то страннымъ образомъ переходили въ «allons enfants de la patrie», сбивались и продолжали «Внизъ по матушкѣ по Волгѣ», а затѣмъ разражались камаринскимъ мужикомъ.

Но, такъ какъ губернія была южная, и въ ней не мало было хохловъ, то тутъ-же слышались пѣсни про казаковъ Сагайдачнаго и Дорошенку, и про турецкихъ султановъ, и про кайданы.

А въ переднемъ ряду высоко надъ головами вздымались флаги, а на одномъ уровнѣ съ ними высилась, несомая на рукахъ, колоссальная фигура Платона Плутанова. Въ лѣвой рукѣ онъ держалъ шапку, а въ правой, Богъ знаетъ какимъ путемъ доставшійся ему и неизвѣстно откуда явившійся багрово-красный флагъ. Неистово размахивалъ имъ по воздуху и кричалъ что было мочи.

— Сво-о-бо-о-да, сво-о-обо-о-да!

Лицо его было красно, глаза выпучились отъ натуги, волосы растрепались. Сквозь разстегнутое пальто и разорванный воротъ рубахи видна была густо волосатая грудь, и весь видъ у него былъ такой, будто онъ свирѣпо угрожалъ и землѣ и небу, вызывая ихъ на бой.

А мирные граждане, смотрѣвшіе на шествіе изъ оконъ, никакъ не могли рѣшить, добро это или зло. Самое шествіе, по причинѣ полученія новыхъ правъ, о которыхъ читали въ церквахъ и писали въ газетахъ, казалось имъ естественнымъ и даже необходимымъ выраженіемъ радости. Но столь почетная прикосновенность къ дѣлу Платоши Плутанова, какъ тріумфатора — несомаго на рукахъ и неистово кричавшаго и размахивавшаго красной тряпкой, глубоко смущало сердца обывателей.

— Какъ же такъ? Извѣстный всему городу бездѣльникъ и плутъ — и вдругъ первымъ человѣкомъ оказался…

И покачивали головами мирные обыватели, не занимавшіеся политикой, а только сочувствовавшіе, и думали, что изъ всего этого добра не выйдетъ.

IV.

Полиціймейстеръ Карпатовъ чувствовалъ себя обойденнымъ. Уже во время тріумфальнаго шествія по главной улицѣ ему пришлось отказаться отъ самыхъ законныхъ и естественныхъ функцій, принадлежащихъ полиціи.

Тысячное скопленіе народа и движеніе онаго по улицамъ и при томъ безъ всякаго въ законѣ указаннаго повода. Не было ни покойника, ни чудотворной иконы, ни возвратившагося съ побѣдоносной войны полководца. Какая-то толпа партикулярныхъ людей. Шумъ, крики, галдѣніе, флаги. Явное нарушеніе общественной тишины и порядка.

Да если полиціи въ такихъ случаяхъ бездѣйствовать, то когда же ей дѣйствовать? Да вѣдь этакъ завтра окажутъ, что полиція совсѣмъ не нужна, и подавай, молъ, Карпатовъ въ отставку.

Да и пошли куда? Къ губернаторскому дому, осадили губернаторскій домъ. Хорошо. Это обошлось. Ну, а вдругъ, ежели-бы бомбу подложили? Тогда Карпатовъ отвѣчай, тогда ужъ не подавай въ отставку, а просто пошелъ вонъ.

А эти рѣчи съ верхушки рѣшетки, эти крики о свободѣ и еще о чемъ-то такомъ же. Да за такія рѣчи не то, что у насъ, а, — думаетъ Карпатовъ, — въ Англіи и даже въ Америкѣ за шиворотъ хватаютъ и въ кутузку сажаютъ.

Губернаторъ, онъ, конечно, власть, и Карпатовъ обязанъ повиноваться ему. Но вѣдь онъ ошибается. Можетъ же и власть ошибаться. Онъ говоритъ: манифестъ. Даны, молъ, новыя права…

Но онъ, Карпатовъ, тоже не дуракъ и читалъ этотъ манифестъ, и нигдѣ тамъ ни однимъ слономъ не сказано, чтобы разрѣшалось ходить по улицамъ съ процессіями и флагами, осаждать губернаторскій домъ, вскарабкиваться на рѣшетки и горланить рѣчи о свободѣ.

И кто же горланитъ? Платошка Плутановъ, извѣстный лодарь, проворовался на пошлинахъ у судьи. Да будь его, Карпатова, власть, схватилъ бы онъ этого Платошку, привелъ бы въ участокъ, да такъ намялъ бы ему бока, что онъ забылъ бы про свободу.

Но, разумѣется, возражать губернатору онъ не могъ. Дѣйствительный статскій совѣтникъ, бѣлые штаны носитъ, и въ Петербургѣ у наго сильные родственники. А онъ, Карпатовъ, хоть и подполковникъ, но только сильно подмоченный. Были разныя непріятности и въ полку, гдѣ онъ прежде служилъ, да и тутъ, на полицейскомъ поприщѣ, и его стереть съ лица земли нетрудно.

А въ губернаторскомъ домѣ было ликованіе. Чиновники, на минуту, было, усомнившіеся въ правильности дѣйствій губернатора, послѣ его рѣчи съ балкона вдругъ всѣ поголовно увѣровали въ его государственную мудрость. Вѣдь вотъ толпа сейчасъ же и разошлась. Ну, отправились обратно въ аудиторію, а оттуда то домамъ обѣдать, и этимъ дѣло кончилось. Значитъ, такъ и слѣдовало поступить.