РМ 1890 (ДО)

ИРЛАНДІЯ СОРОКЪ ЛѢТЪ НАЗАДЪ.

Романъ миссъ Анни Кэри.

I.

Солнце ярко блестѣло послѣ дождя надъ громадными деревьями, осѣнявшими старинный замокъ Дали, и надъ зеленою лужайкой, спускавшеюся до самой дороги на берегу озера Корриба. Темныя вершины горъ окаймляли далекій горизонтъ, отражаясь въ голубыхъ водахъ озера. Обитатели замка съ наслажденіемъ расхаживали по мокрымъ дорожкамъ парка, не обращая вниманія на то, что завтракъ поданъ, такъ какъ неаккуратность придавала особенную прелесть удовольствію пробѣжаться безъ шляпы до озера.

Мальчикъ лѣтъ пятнадцати или шестнадцати, съ книгой въ рукахъ, которой онъ не развертывалъ, дѣвочка, моложе его, можетъ быть, на годъ, съ чудесными золотистыми волосами, и, наконецъ, самъ хозяинъ дома, «его милость», какъ звали его окрестные крестьяне, появились одинъ за другимъ на террасѣ, любуясь пейзажемъ. Отецъ замѣтилъ сына, стоявшаго среди группы слугъ, оживленно жестикулировавшихъ, и, ища взглядомъ дорогое лицо, онъ не замедлилъ увидать опущенную головку дочери, погруженной, повидимому, въ глубокія размышленія.

— Какими чарами, златокудрая принцесса, стараетесь вы выманить изъ озера вашихъ сестеръ? Оставь царство волшебствъ, чародѣйка, и исполни твои дочернія обязанности.

Блестящая улыбка мгновенно освѣтила лицо молодой дѣвушки, быстро вбѣжавшей по ступенькамъ террассы и заключившей отца въ объятія.

— Я вышла, чтобы сорвать цвѣтокъ вамъ въ бутоньерку, но не знаю какъ… забыла…

— Нѣтъ, нѣтъ, ты думала о твоей прабабкѣ съ золотыми волосами, волшебницѣ О’Флаэрти, оставившей золото своимъ потомкамъ только на головахъ, а не въ карманахъ, да? Ты увидишь, какъ это пророчество исполнится на тебѣ. Для чего, спрашивается, пригодно все это золото? — и отецъ съ удовольствіемъ пропускалъ между пальцевъ золотистые локоны, въ безпорядкѣ разбросанные по плечамъ дѣвушки.

— Чтобы связывать сердца, какъ говоритъ кузина Анна, — возразила Элленъ. — Но мое сердце съ вашимъ связывать нѣтъ надобности, папа.

— Черезъ три или четыре года мы увидимъ, что можно возразить на это. Но развѣ ты не видишь родственной тебѣ колдуньи, дѣлающей знаки у ограды?

— Это старая Гуди Малаши, бабушка Мурдоша! Что ей надо такъ рано?

Дѣвушка побѣжала къ старухѣ; отецъ послѣдовалъ за ней, крича на ходу:

— Гуди, Гуди, развѣ вы забыли, что я запретилъ вамъ приходить сюда чаще двухъ разъ въ недѣлю? Неужели мы никогда не отдѣлаемся отъ васъ?

Старуха усиленно кланялась и причитала, нисколько не смущаясь.

— Ей-Богу, ваша милость, я пришла сегодня только для того, чтобы не заставлять маленькія ножки миссъ Элленъ ходить по болоту и нести мнѣ обѣщанный чай и сахаръ.

— Но, Гуди, я, кажется, вамъ ровно ничего не обѣщала.

— Въ такомъ случаѣ, можетъ быть, господинъ Конноръ хотѣлъ утѣшить Мурдоша; онъ такъ огорченъ тѣмъ, что уходитъ на мѣсто въ Балліовенъ и все только ради удовольствія барыни. «Моя сестра, — сказалъ онъ, — да благословитъ ее Господь, — позаботится, чтобы старая бабка не нуждалась никогда въ чаѣ и сахарѣ, а также въ капелькѣ виски, необходимаго ей, чтобы согрѣвать ея бѣдное сердце въ жалкой хижинѣ».

— Онъ сказалъ все это? — спросилъ Дали. — У васъ богатое воображеніе, Гуди. Послушай, Конноръ, — и онъ обратился къ сыну, медленно направлявшемуся къ дому, — иди, признавайся, какъ это ты великодушно пообѣщалъ то, что не принадлежитъ тебѣ?

— Обѣщалъ? Я ничего не обѣщалъ. Я еще не простилъ вамъ, Гуди Малаши, того, что вы отослали Мурдоша въ городъ. Мнѣ нѣтъ удачи въ рыбной ловлѣ безъ него. И для чего, спрашивается? — для того, чтобы быть на побѣгушкахъ у копѣечнаго лавочника!

— Да, вы правы, господинъ Конноръ, я говорю то же, что и вы. Мурдошъ не былъ бы моимъ внукомъ, если бы не предпочиталъ умереть съ голоду, служа господамъ, чѣмъ сладко жить на счетъ городскаго лавочника. Но не я это придумала. Вы знаете, сама барыня позвала меня; она взглянула на меня такими глазами, точно питала въ моемъ сердцѣ, и сказала: «Мистрисъ Малаши, вы напрасно позволяете вашему мальчику терять время на рыбную ловлю съ мистеромъ Конноромъ. Ему пора учиться хорошему ремеслу. Пошлите его въ городъ». А черезъ недѣлю она приказала остановить свой экипажъ у моей двери, чтобы сказать мнѣ, что пристроила его къ бакалейщику въ Балліовенъ. Въ это-то время она говорила о чаѣ и сахарѣ, за которыми я пришла.

Сэръ Дали засмѣялся.

— Ахъ, Гуди, лучше бы вы оставались при вашей первой выдумкѣ, — эта слишкомъ невѣроятна. Мистрисъ Дали дала возможность вашему внуку честно зарабатывать хлѣбъ и вы не вздумайте вообразить, что мы будемъ вамъ платить за признательность, которою вы намъ обязаны.

— Конечно, она добрая барыня и знаетъ, что дѣлаетъ, и если я не понимаю, это моя вина; но такъ какъ ваша милость говоритъ это, то я довольна и ухожу съ чѣмъ пришла!

— Я могу ей дать чаю и сахара, папа? — воскликнула Элленъ. — Я не помню хорошенько, обѣщала ли я, но…

— Давай, что хочешь. Если мнѣ не измѣняетъ память относительно Мурдоша, то ничего не стоитъ вознаградить себя за удовольствіе имѣть его товарищемъ.

— Вы ошибаетесь, папа, — сказалъ Конноръ, — онъ былъ самый способный мальчикъ во всей деревнѣ и мама могла бы выбрать другого, чтобы сдѣлать бакалейщикомъ. Послушайте, мистрисъ Малаши, мнѣ говорили, что на рѣкѣ, не далеко отъ города, есть два или три лебединыхъ гнѣзда. Если бы Мурдошъ досталъ мнѣ нѣсколько яицъ и принесъ при первомъ удобномъ случаѣ, мы могли бы еще весело провести день, несмотря на всѣхъ лавочниковъ Балліовена.

— Этого не слѣдовало говорить, Конноръ, — замѣтилъ сэръ Дали, медленно возвращаясь съ сыномъ домой. — Твоя мать хотѣла удалить этого мальчика, зачѣмъ же ты зовешь его въ ущербъ его занятіямъ?

— Да это потому, что Пельгамъ смѣялся надъ моимъ полкомъ оборванцевъ, когда былъ здѣсь въ послѣдній разъ, — у него много товарищей въ Итонской школѣ, сколько хочешь!

— Да, и лучше было бы, если бы я давно отправилъ и тебя туда же, какъ совѣтовала твоя мать. Тебѣ не пришлось бы тогда набирать босоногихъ товарищей. Но мы еще посмотримъ!

— Какъ хотите; только не дѣлайте изъ меня такого англичанина-педанта, каковъ Пельгамъ.

— Мы еще успѣемъ обсудить это. Твоя мать зоветъ насъ. Довольно долго пришлось ей, бѣдняжкѣ, ждать насъ завтракать.

Каждый изъ входящихъ цѣловалъ въ лобъ мистрисъ Дали, сидѣвшую уже на своемъ мѣстѣ. Она подняла на мужа серьезный взглядъ.

— Я не стала бы безпокоить васъ, — произнесла она, — если бы сегодня, въ среду, я не ждала письма отъ Пельгама. Почтовый мѣшокъ уже болѣе получаса здѣсь, а ключъ у васъ въ карманѣ. Отоприте, пожалуйста.

— А! Дайте мнѣ сперва чашку кофе, чтобы подкрѣпиться. Кто знаетъ, что заключается въ этомъ мѣшкѣ? Тутъ, Можетъ быть, не помогутъ всѣ изліянія Пельгама!

Мистрисъ Дали не произнесла ни слова, когда онъ положилъ около себя мѣшокъ съ письмами, она не выказала даже нетерпѣнія; только черты лица ея точно застыли и блескъ въ глазахъ мгновенно потухъ. Она молча поспѣшила подать мужу чашку, съ скромною граціей, плѣнившею когда-то пылкое сердце ирландца, когда среди англійскаго семейства онъ мечталъ о благодѣтельныхъ перемѣнахъ, которыя прекрасная фея могла бы внести въ традиціонную безпорядочность его расы, если пылъ нѣжной любви согрѣетъ ея сердце. Годы прошли, замокъ Дали не сдѣлался образцомъ порядка и аккуратности, а любовь, которая должна была все преобразить, — родилась ли она когда-нибудь?

— Вотъ, Элеонора, — сказалъ сэръ Дали, съ нѣжностью и сожалѣніемъ смотря на жену и кладя руку на мѣшокъ съ письмами, — вотъ письмо! Что вы дадите мнѣ за него?

— Не знаю, я такъ давно жду.

— Берите, вотъ оно! А это тебѣ, Элленъ, отъ кузины Анны. Этотъ конвертъ сдѣланъ въ Ущельѣ Фей самой царицей волшебницъ. Мнѣ… — и онъ скомкалъ въ рукахъ цѣлый ворохъ писемъ. — Если бы я бросилъ все это въ огонь, не читая, я былъ бы покойнѣе… у меня сильное желаніе!…

Онъ сдѣлалъ видъ, будто хочетъ исполнить свою угрозу, но жена, поглощенная чтеніемъ, не обратила на это вниманія; руку отца остановили маленькія ручки Элленъ.

— Нѣтъ, нѣтъ, папа, — сказала она ему на ухо, — если бы вы сказали мнѣ только, я бы отвѣчала за васъ на письма и помогала бы вамъ хозяйничать, какъ кузина Анна помогала дядѣ О’Флаэрти.

— Чудесно хозяйничали бы мы съ тобой! Сучили бы шелкъ изъ чертополоха, плели бы соломенныя шляпы изъ стружекъ и строили бы трехколесные кабріолеты для обогащенія народонаселенія, какъ это дѣлается въ Ущельѣ Фей, не правда ли?

— Кузина Анна пишетъ какъ разъ, что ея кабріолетъ о трехъ колесахъ еще не готовъ и потому она не можетъ пріѣхать къ намъ, ни поѣхать на ярмарку въ Балліовенъ, отчего всѣ ея люди передрались.

— А! тебя слѣдовало бы послать туда, пока не пріѣдутъ изъ Англіи Пельгамъ и твой дядя Чарльзъ водворять у насъ порядокъ!

Смѣясь, онъ обернулся къ женѣ и замѣтилъ, что она сильно поблѣднѣла и съ отчаяніемъ сжимала руки; мужъ и дочь испуганно бросились къ ней:

— Что съ вами, Элеонора?

— Что случилось, мама?

— Ахъ, мнѣ не слѣдовало бы пугать васъ; но я такъ встревожена… Пельгамъ болѣнъ, въ Итонѣ эпидемія… Дядя Чарльзъ ѣздилъ къ нему, ему лучше; онъ скоро въ силахъ будетъ вынести путешествіе; но братъ боится взять его къ себѣ вслѣдствіе заразы и не знаетъ, можемъ ли мы принять его здѣсь… Дэрмотъ, я бы хотѣла сама ухаживать за Пельгамомъ!

— Конечно.... и даже здѣсь! Онъ мой старшій сынъ, также какъ и вашъ… Пельгамы еще не совсѣмъ завладѣли имъ.

— Да, но другія дѣти… Элленъ… Конноръ?…

— Они подвергнутся риску заразиться или переѣдутъ на недѣлю въ замокъ Добрая Удача, если вы не боитесь вліянія О’Флаэрти еще больше, чѣмъ…

— Но, мама, — замѣтила Элленъ, — здѣсь всегда свирѣпствуютъ лихорадки, въ хижинахъ около болота, а мы ни разу не заразились, ни Конноръ, ни я!

— Такъ что, если бы Пельгамъ воспитывался здѣсь, онъ, можетъ быть, тоже не заразился бы лихорадкой? За то теперь, Элеонора, Пельгамъ пробудетъ здѣсь все лѣто; это будетъ хорошо для васъ. Я напишу нѣсколько строкъ Чарльзу и поспѣшу самъ отвезти письмо на почту. Вы успокоитесь только тогда, когда вашъ сынъ будетъ здѣсь.

II.

Дали возвращался съ почты, когда встрѣтилъ жену, совершавшую свою обычную прогулку по саду. Послѣ многихъ лѣтъ труда ей удалось водворить здѣсь нѣкоторое благообразіе и порядокъ; за то уже дальше сада она никогда не простирала своихъ неутѣшительныхъ изслѣдованій и, довольная, остановилась передъ старательно раздѣланною клумбой, когда мужъ взялъ ее подъ руку:

— А, вы любуетесь работой Элленъ и моею?… Неправда ли, хорошо разровнено?

— Вашею работой?… Гдѣ же Зандерсонъ?

— Ушелъ недѣлю тому назадъ, какъ истый англичанинъ, потому, что ему предложили больше жалованья, чѣмъ то, которое онъ получалъ здѣсь въ теченіе восемнадцати лѣтъ! Я не хотѣлъ разстраивать васъ, сообщая о неблагодарности вашего помощника.

«Его выжила прислуга», — подумала мистрисъ Дали, но мужъ продолжалъ:

— Онъ во-время спасся съ корабля, въ которомъ открылась течь; онъ предусмотрительнѣе всѣхъ этихъ бѣдныхъ ирландцевъ.

Мистрисъ Дали въ волненіи смотрѣла на мужа.

— Дэрмотъ, не пугайте меня вашими сравненіями; если корабль течетъ, отчего не починить его во-время?

— О, вы знаете, я умеръ бы отъ такой однообразной жизни, какъ у вашего брата! Я предпочитаю рискъ и вѣрю въ удачу!

— Этого-то именно я и не выношу.

— Но такъ какъ, къ несчастью, я восемнадцать лѣтъ обрекалъ васъ на подобную жизнь, то могъ бы попросить и на этотъ разъ пощадить меня… Вы вправѣ говорить мнѣ рѣзкости.

Мистрисъ Дали остановилась передъ мужемъ среди аллеи.

— Дэрмонъ, — сказала она, — хотите вы мнѣ сдѣлать очень большое удовольствіе?

— Удовольствіе? Да, вѣдь, это цѣль моей жизни!

— Нѣтъ, нѣтъ; въ пустякахъ я не отрицаю, но вы знаете, что я никогда не могла управлять своимъ домомъ и дѣтьми такъ, какъ хотѣла бы. Это старая уже исторія и я вижу только одинъ исходъ… мой братъ пишетъ, что онъ съ удовольствіемъ привезетъ Пельгама и погоститъ у насъ…

— Гм… Вотъ послѣдствія лихорадки сына, которыхъ я не ожидалъ…

— Когда онъ пріѣдетъ, сообщите ему о состояніи вашихъ дѣлъ… Вы знаете, какъ удачно устроилъ онъ свои имѣнія…

— Да, и онъ не задумается измѣнить все здѣшнее житье-бытье въ надеждѣ превратить нашихъ Падди въ норфольскихъ крестьянъи засадить наши болота рѣпою. Онъ и черезъ пять лѣтъ былъ бы крайне удивленъ, что преобразованіе не совершилось!

— Я всегда считала моего брата человѣкомъ благоразумнымъ.

— Онъ очень благоразуменъ, но онъ не унаслѣдовалъ безпорядочности, какъ вашъ мужъ, который, можетъ быть, слишкомъ слабъ, чтобы водворить порядокъ тамъ, гдѣ злоупотребленія существуютъ въ теченіе вѣковъ.

— О, Дэрмотъ! какъ я успокоилась бы, если бы вы выслушали Чарльза и послѣдовали его совѣтамъ!

— Только одному совѣту можно было послѣдовать, но вы этого не захотѣли. Анна О’Флаэрти борется съ недостатками ирландцевъ добрыми качествами ирландцевъ, а вашъ братъ не знаетъ ни тѣхъ, ни другихъ!

— Анна? Полубезумная женщина? Я не была бы больше хозяйкой въ своемъ домѣ, если бы вы послѣдовали этимъ совѣтамъ!! Я прошу васъ, Дэрмотъ, посовѣтуйтесь съ Чарльзомъ: вы не можете себѣ представить, что я испытываю, тщетно стараясь дѣлать сбереженія и не достигая никакихъ результатовъ.

— Я дамъ вамъ отличное доказательство того, что я чувствую къ вамъ въ продолженіе восемнадцати лѣтъ, если подвергну себя презрѣнію вашего брата, показавъ ему небрежность моихъ счетныхъ книгъ и неумѣнье вести дѣла. Но все равно — я доставлю вамъ удовольствіе, какъ бы безполезно оно ни было. Вамъ удалось сдѣлать изъ Пельгама англичанина, но не удастся преобразовать замокъ Дали по образцу Пельгамъ Курта.

— Благодарю, благодарю; я знаю, что вы исполните ваше обѣщаніе. Но, Дэрмотъ, я не могу слышать, когда вы говорите, будто Пельгамъ любитъ васъ меньше, чѣмъ Элленъ или Конноръ! Онъ. только не выказываетъ, какъ они, своихъ чувствъ.

— Отлично, отлично, какъ хотите!… Какая чудная погода! Послушайте, откажитесь на сегодня отъ вашей вѣчной прогулки и пройдемтесь къ озеру, какъ мы дѣлали прежде.

— Мнѣ надо бы идти домой читать съ Элленъ; но сегодня я не могу. Мнѣ хорошо сегодня; я предчувствую, что счастіе придетъ къ намъ съ Пельгамомъ и братомъ. Пойдемте, если хотите.

Мистрисъ Дали не хотѣла имѣть дѣло съ англійскими или ирландскими гувернантками, а взялась сама за образованіе дочери. Элленъ любила чтеніе и любила мать; но полнаго согласія между этими двумя чувствами не было, такъ что часъ занятій сдѣлался мученіемъ для учительницы и ученицы. Когда дѣвушка увидала, что мать направилась съ отцомъ къ озеру, она поняла, что освобождена на сегодня отъ урока, и, опустивъ голову на руки, начала, по обыкновенію, мечтать о томъ, чѣмъ бы она могла заслужить довѣріе и побѣдить сердце матери, которую она обожала, не понимая ея. Нѣжность была у нихъ взаимная, также какъ и отсутствіе симпатіи. Мать и дочь страстно любили другъ друга и не умѣли дать другъ другу счастья.

III.

Только черезъ недѣлю могъ пріѣхать Пельгамъ съ дядей въ Ирландію, и этотъ промежутокъ времени былъ употребленъ на то, чтобы устроить имъ встрѣчу, великолѣпіе которой мало соотвѣтствовало главной цѣли пріѣзда сэра Чарльза. Но Дали начиналъ смѣяться съ оттѣнкомъ горечи, когда жена пыталась дѣлать какія-нибудь замѣчанія.

— Можетъ быть, я въ послѣдній разъ принимаю такъ, какъ хочу, — говорилъ онъ, — и, кромѣ того, что бы вы ни говорили, вашъ братъ будетъ доволенъ этимъ. Люди, громче всѣхъ вопіющіе противъ мотовства ирландцевъ, ничего не имѣютъ противъ, если оно производится ради нихъ.

— Но вы не настолько любите моего брата! — продолжала мистрисъ Дали.

— Ахъ, васъ не проведешь, Элеонора! Но скажу вамъ по секрету, что я хочу попробовать немного расшевелить чувства моего сына Пельгама при видѣ радушія его народа и его родины. Вѣдь, онъ, все-таки, родился въ Ирландіи.

Дэрмотъ Дали не ошибался, представляя себѣ чувства своего шурина. Громадный ирландскій домъ, безпорядочный и безхозяйственный, не соотвѣтствовалъ, конечно, привычкамъ, ни даже вкусамъ сэра Чарльза Пельгама, но онъ и не производилъ на него такого непріятнаго впечатлѣнія, какое возбуждалъ всегда въ сестрѣ, чувствовавшей себя до нѣкоторой степени отвѣтственною за безпорядокъ, котораго никакъ не могла устранить.

Сэръ Чарльзъ находился въ отпуску и рѣшилъ воспользоваться гостепріимствомъ, которое ему оказывали и которое онъ находилъ вполнѣ заслуженнымъ за свое расположеніе къ Пельгаму. Все это было чисто по-ирландски, но собравшаяся за двѣ мили отъ замка толпа оборванныхъ крестьянъ, сопровождавшая экипажъ и привѣтствовавшая криками дядю и племянника, тріумфальныя арки, цвѣты, разбросанные по дорогѣ, старыя женщины, стоявшія на колѣняхъ и повторявшія молитвы за пріѣхавшихъ, — все это взволновало англійскаго джентльмена, тѣмъ болѣе, что онъ не былъ вполнѣ увѣренъ, не кроется ли какого-нибудь политическаго мотива подъ такимъ стеченіемъ народа и не произойдетъ ли возстаніе недовольныхъ среди народнаго ликованія. Пельгамъ былъ черствѣе дяди и сильнѣе чувствовалъ отвращеніе къ лохмотьямъ и нуждѣ толпы, собранной вокругъ экипажа.

— Это онъ, конечно, онъ! — кричали въ толпѣ, — вотъ его черные, какъ вороново крыло, волосы! Вы не помните меня, господинъ Пельгамъ, а, вѣдь, это я, Молло Тилли; я приняла васъ въ свои руки въ минуту рожденія и учила васъ подниматься по лѣстницѣ прежде, чѣмъ спускаться, чтобы вся жизнь ваша прошла въ почетѣ и счастьѣ!

— А меня развѣ вы забыли, мистеръ Пельгамъ? Деннисъ Малаши, Деннисъ Рыжій, какъ зовутъ меня въ деревнѣ; я нашелъ васъ въ болотѣ, когда вы были совсѣмъ маленькимъ и пропали, такъ что барыня потеряла голову отъ страха. Я принесъ васъ въ замокъ на плечѣ, а вы держали меня такъ крѣпко за волосы, что не выпускали ихъ.

— Тише, братцы! Его милости стыдно за васъ, и вполнѣ основательно: вы кричите такъ, что ничего не слышно.

— А, наконецъ-то мы доѣхали здравы и невредимы! — воскликнулъ сэръ Чарльзъ: — я вижу домъ, — все это очень хорошо, Пельгамъ, дитя мое, но я, все-таки, не былъ спокоенъ, какъ бы чего не случилось съ тобой.

— Опасности никакой не было, произнесъ Пельгамъ съ мрачнымъ видомъ, — но отъ ихъ гама у меня голова трещитъ. Уже болѣе получаса я вижу нашъ домъ. «Зачѣмъ я покидалъ его? Или отчего я никогда не пріѣзжалъ сюда? — думалъ онъ не безъ горечи. — Я буду здѣсь чужимъ въ сравненіи съ Элленъ и Конноромъ».

Дэрмотъ Дали стоялъ въ дверяхъ. Его мужественное лицо и высокая фигура освѣщались факелами и свѣчами, которые держали въ рукахъ крестьяне и слуги. Къ эту минуту онъ говорилъ что-то несчастнымъ оборванцамъ. Великій Боже! онъ подавалъ даже руку нѣкоторымъ изъ нихъ. Сэръ Дали принялъ сына въ объятія, инстинктивно остановившись на минуту, какъ бы для того, чтобы прочесть въ его взглядѣ, съ какимъ чувствомъ возвращался онъ въ родительскій домъ. Юноша опустилъ глаза, пристыженный и смущенный. Отецъ слегка вздохнулъ.

— Иди къ матери, дитя мое, она тебя ждетъ, — сказалъ онъ и обратился къ шурину, чтобы привѣтствовать его.

«Отчего меня не встрѣтили такъ же тихо, какъ въ прошломъ году въ Пельгамъ-Куртѣ? — думалъ молодой человѣкъ, проникнутый двумя англійскими правилами, — что нельзя позволять себѣ замѣчаній относительно внѣшности и что чѣмъ болѣе выказываешь свои чувства и ощущенія, тѣмъ менѣе испытываешь ихъ въ дѣйствительности. Пріобрѣтенныя такимъ образомъ въ Итонѣ знанія не могли быть примѣнимы въ замкѣ Дали.

Только его матери могла придти въ голову мысль скрывать отчасти свои чувства; основную же часть разговоровъ всѣхъ встрѣчавшихся въ домѣ и въ деревнѣ составляли похвалы личнымъ достоинствамъ того, кого хотѣли привѣтствовать. Элленъ и Конноръ не замѣчали даже этого, также какъ не замѣчали шутокъ и намековъ, сопровождавшихъ рѣчи и просьбы безчисленныхъ просителей.

Пельгамъ старался узнать ближе брата и сестру, а также и служащихъ въ домѣ, такъ какъ три года онъ не былъ въ замкѣ Дали и въ эти три года Конноръ изъ рѣзкаго и хитраго мальчика превратился въ національнаго поэта, такъ сильно проникнутаго своимъ талантомъ, что никогда не пропускалъ случая прочесть свои стихи толпѣ оборванныхъ слугъ, подталкивавшихъ и поздравлявшихъ другъ друга, восторгавшихся геніемъ Коннора. Латынь и греческій языкъ находились, очевидно, въ забросѣ у младшаго брата. Элленъ тоже не отличалась знаніемъ женскихъ работъ, но оба обмѣнивались безпрестанно непонятными намеками изъ исторіи Ирландіи давно прошедшихъ временъ, называли героевъ изъ фамиліи Дали и Флаэрти съ такими трудными именами, что Пельгамъ не могъ ихъ произнести. Онъ не могъ удержаться, чтобы разъ или два не выказать матери чувства отвращенія, но, повидимому, это такъ огорчило и взволновало ее, что молодой человѣкъ далъ себѣ слово не причинять ей больше подобныхъ непріятностей; онъ самъ начиналъ чувствовать, какъ его невольно охватываютъ зловѣщія предчувствія.

У Пельгама было много времени предаваться своимъ грустнымъ думамъ, такъ какъ онъ простудился на озерѣ и долженъ былъ беречься, чтобы снова не заболѣть лихорадкой. Домъ былъ рѣдко пустъ, но, тѣмъ не менѣе, молодой человѣкъ не могъ избѣжать замѣчаній дяди и печальныхъ комментарій грустнаго лица матери.

— Ну, пора идти одѣваться, — говорилъ передъ вечеромъ сэръ Чарльзъ, грѣя ноги въ маленькой гостиной. — Твой отецъ сказалъ мнѣ, что ждетъ четырехъ офицеровъ изъ балліовенскаго гарнизона; они милые люди, но сколько они поглощаютъ бордосскаго! На мѣстѣ твоего отца я бы удовольствовался ихъ посѣщеніями разъ въ три мѣсяца, вмѣсто трехъ разъ въ недѣлю. Не дешево стоитъ держать открытый домъ, какъ говорится! Повидимому, въ. его подвалахъ есть золотые пріиски, иначе невозможно свести концы съ концами. Эти деньги, конечно, не изъ земли, такъ какъ она возвращаетъ только то, что ей даютъ, — это всѣмъ извѣстно, — а ей здѣсь немного даютъ, какъ мнѣ кажется.

— Но имѣніе отца велико, — замѣтилъ Пельгамъ.

— Велико оно или мало, но я не желалъ бы взять на себя его управленіе и навязать себѣ на шею такую обузу, какъ О’Рунъ, и всѣхъ лѣнивыхъ и неспособныхъ рабочихъ, которыми долженъ пользоваться твой отецъ. Мы проѣзжали сегодня по ту сторону озера мимо дома, гдѣ живетъ О’Рунъ, — громадное помѣщеніе, никогда не предназначавшееся для подобнаго рода людей. О’Рунъ подошелъ къ моей лошади, и спросилъ меня, знаю ли я исторію бывшаго владѣльца этого помѣстья, стараго Линча. Онъ былъ, кажется, другомъ твоего дѣда и скромнымъ сподвижникомъ всѣхъ его сумасбродствъ. Когда онъ умеръ, его дѣла остались, конечно, въ жалкомъ положеніи. У него были два сына: одинъ уѣхалъ за границу, чтобы кое-какъ существовать тамъ на маленькій доходъ съ того, что ему досталось; другой былъ настойчивѣе, воспитывался въ Англіи и рѣшилъ поправить свои дѣла. Кредиторы согласились предоставить ему управленіе имѣніемъ и онъ такъ успѣшно хозяйничалъ въ продолженіе десяти лѣтъ, что могъ заплатить всѣ долги и написалъ брату, чтобы тотъ возвращался въ Ирландію. Но онъ пріобрѣлъ себѣ много враговъ и нѣсколько злодѣевъ сговорились избавиться отъ него. Наканунѣ того дня, когда долженъ былъ пріѣхать братъ, чтобы расплатиться со всѣми кридиторами, толпа ночью окружила домъ, подожгла его со всѣхъ сторонъ и несчастный былъ убитъ изъ ружья, когда хотѣлъ спастись черезъ окно. Когда старшій братъ пріѣхалъ, онъ увидѣлъ на мѣстѣ дома развалины и трупъ брата, распростертый передъ дверьми. Этотъ О’Рунъ точно хотѣлъ мнѣ сказать: „вотъ что значитъ пытаться измѣнить обычаи этой страны“. Только ради тебя, Пельгамъ, я соглашаюсь давать совѣты твоему отцу, на просьбѣ твоей матери, такъ какъ я знаю, что ты никогда не потерпишь, чтобы дѣла шли такъ, какъ они идутъ теперь, и я желалъ бы, чтобы не тебѣ пришлось производить всѣ эти перемѣны, — не хорошо будетъ со стороны отца взвалить это на тебя.

— Мой отецъ никогда не сдѣлаетъ дурнаго дѣла! — воскликнулъ Пельгамъ, краснѣя, — Если онъ не дѣлаетъ перемѣнъ, то потому, что не находитъ ихъ нужными, а не потому, конечно, чтобы боялся чего-нибудь.

— Я и не говорю этого, но я понимаю теперь, почему эта страна не можетъ процвѣтать.

IV.

Погода стояла великолѣпная, прогулки слѣдовали за прогулками и мистрисъ Дали начинала бояться, что мужъ, съ свойственнымъ ему отвращеніемъ къ непріятнымъ дѣламъ, пропуститъ удобный случай посовѣтоваться съ сэромъ Чарльзомъ. Поэтому она пришла въ восторгъ, когда въ одинъ прекрасный день по долинѣ разостлался туманъ и вслѣдъ затѣмъ полилъ дождь, освѣжающій воздухъ и чудную зелень острова Эрина, но лишающій всякой возможности выходить изъ дома, разъ онъ затянется на весь день. Настало время Дэрмоту Дали исполнить свое слово; его жена мучилась болѣе, чѣмъ онъ могъ предполагать, думая о томъ, какъ тяжело ему будетъ признаваться шурину въ предосудительномъ мотовствѣ, и она принимала на себя часть униженія, ожидавшаго его, не давая мужу утѣшенія въ сознаніи ея симпатіи. Она мало-помалу воздвигла между собою и имъ стѣну сдержанности и холодности, заключившую ее какъ бы въ темницу. Она воздвигла ее собственными руками, и сама страдала въ своемъ заточеніи.

Когда родители заперлись въ кабинетѣ, дѣти почувствовали себя на свободѣ. Прислуга собралась вокругъ огня въ кухнѣ и понемногу привлекла всѣхъ проходившихъ по дорогѣ, вопреки предосторожностямъ громадной ищейки, недавно присланной Пельгаму товарищемъ изъ Англіи и очень неодобрительно относившейся къ лицамъ нѣкоторыхъ посѣтителей.

— Я узнала, что это — чужая, какъ только услышала ея противный голосъ, — объявила, входя, кривая старуха Китти, самая смѣлая изъ всѣхъ нищихъ, живущихъ въ окрестностяхъ замка Дали. — Она чуть не схватила меня за ногу. Пусть я никогда не буду ѣсть картофельной похлебки въ этой кухнѣ, если я не подумала, что это злое животное растерзаетъ меня, выскочивши изъ своей кануры, поставленной какъ разъ противъ двери, въ которую входили всегда бѣдняки съ тѣхъ поръ, какъ существуютъ Дали въ Ирландіи. Вамъ нужно какъ-нибудь избавиться отъ этого пса, дѣти мои, иначе проститесь съ благословеніемъ Божіимъ, если вы будете такъ прогонять бѣдныхъ.

— Невозможно, милая моя, — отвѣтилъ старый разнощикъ Пелимъ, расположившійся въ самомъ удобномъ углу, гдѣ уже началъ раскладывать свои товары. — Собака принадлежитъ мистеру Пельгаму, молодому барину, пріѣхавшему изъ Англіи, какъ говорить Джемсъ Морисъ, и онъ, кажется, предпочитаетъ разговаривать съ ней, чѣмъ со всѣми христіанами, здѣсь находящимися. Но будьте, все-таки, покойны, воздухъ въ замкѣ Дали сырой и, можетъ быть, будетъ ему вреденъ.

Головы Коннора и Элленъ были склонены надъ листомъ бумаги, который они быстро спрятали, какъ только Пельгамъ вошелъ въ классную.

— О, я ухожу, если вы заняты вашими секретами, — произнесъ онъ, но сестра бросилась къ нему.

— Нѣтъ, нѣтъ, — воскликнула она, — мы спрятали потому, что ты ненавидишь поэзію, а Конноръ показывалъ мнѣ новые стихи… Садись здѣсь писать свои письма. У Коннора есть своя работа, а я буду читать.

Пельгамъ писалъ одному изъ друзей, тому самому, который прислалъ ему собаку и у котораго онъ часто гостилъ во время вакацій. Письмо было не легкое, такъ какъ онъ неоднократно приглашалъ товарища пріѣхать погостить къ нему въ Ирландію, а теперь, когда онъ вернулся въ замокъ Дали въ такихъ годахъ, когда могъ лучше цѣнить окружающее его, контрастъ между обоими домами сильно и непріятно поразилъ его. Безалаберное и безразсчетливое великолѣпіе ирландскаго замка, толпа неумѣлыхъ и неуклюжихъ слугъ, безпорядокъ и небрежность проглядывали во всемъ, рѣзко отличались отъ строго разсчитаннаго и правильно устроеннаго англійскаго дома, также какъ Элленъ мало походила на свѣжихъ и хорошо одѣтыхъ миссъ, окружавшихъ матерей или гувернантокъ по ту сторону канала св. Георгія. Отчего Элленъ такъ отличалась отъ сдержанныхъ и скромныхъ дѣвушекъ, сдѣлавшихся идеаломъ Пельгама? Отъ рыжихъ ли волосъ, въ безпорядкѣ разбросанныхъ по плечамъ, или отъ постояннаго общества Коннора?

Въ эту минуту Элленъ бросилась къ окну съ тѣмъ рѣзкимъ движеніемъ, которое слѣдовало у нея всегда за полнымъ спокойствіемъ.

— Здравствуйте, — кричала она, — здравствуйте, Тэди М’Квейчъ! Я видѣла, что вы не хотите пройти мимо, не показавъ мнѣ поросятъ, о которыхъ говорили. Вы идете ихъ продавать на ярмарку въ Балліовенъ? Счастливаго успѣха!

— Э, сама миссъ Элленъ, красавица наша, говоритъ со мною! — отвѣтилъ человѣкъ, остановившійся у ограды. — Ужь, конечно, будетъ успѣхъ, если миссъ Элленъ желаетъ его!

— Прощайте, Тэди, — крикнула Элленъ, но ея голосъ былъ заглушенъ хрюканьемъ свиней, восклицаніями погонщика и громкимъ лаемъ собаки. Элленъ высунулась изъ окна.

— Конноръ, Конноръ, — крикнула она, — поди посмотри, что дѣлается! Эта невыносимая собака Пельгама бросается на Мурдоша Малаши, который старается проскользнуть въ маленькую дверь. Поди, узнай, что ему надо.

— Онъ, навѣрное, принесъ мнѣ лебединыя яйца, — отвѣтилъ Конноръ. — Этотъ Мурдошъ сокровище, а не мальчикъ, — стоитъ ему сказать свое желаніе, какъ оно уже исполнено. Знаешь, Пельгамъ: тебѣ придется избавиться отъ Ликтора, — онъ всѣхъ стѣсняетъ здѣсь!

— Тѣхъ, которые лѣзутъ туда, куда имъ не слѣдуетъ. Отецъ приказалъ запереть эту дверь.

— Но это невозможно. Всѣ люди, которые не хотятъ, чтобы ихъ видѣли, проходятъ въ эту дверь. Я посажу Ликтора на цѣпь въ конюшню. Онъ невыносимъ своимъ рычаніемъ!

— Ты этого не сдѣлаешь, — сказалъ Пельгамъ съ раздраженіемъ. — Собака моя и она исполняетъ только свою обязанность; ее дрессировали сторожевою собакой. Оставайся на своемъ мѣстѣ и оставь ее на своемъ. Ты говорилъ, что у тебя есть дѣло?

— Развѣ это тебя касается?

— Меня касается, чтобы не портили мою собаку!

— А я не желаю, чтобы она искусала кого-нибудь! — воскликнулъ Конноръ въ то время, какъ сквозь шумъ вѣтра раздалось глухое рычаніе собаки и вслѣдъ затѣмъ стоны ужаса или боли.

— Они такъ мучили бѣдное животное, что раздразнили! — воскликнулъ Пельгамъ, бросаясь бѣжать, но Элленъ и Конноръ опередили его.

Шумъ на конномъ дворѣ былъ ужаснѣйшій; всѣ, бывшіе въ конюшнѣ, устремились на дворъ и наиболѣе смѣлые окружили собаку, двое держали ее за ошейникъ, стараясь задушить, третій схватилъ за хвостъ. Отдѣльныя группы на почтительномъ разстояніи потрясали оборонительными орудіями, вертелами и кочергами, тогда какъ у ограды всѣ служанки собрались вокругъ Элленъ. Дѣвушка плакала горькими слезами, поддерживая на плечѣ искусаннаго, повидимому, мальчика, котораго только что подняли.

„Состраданіе!… Слава Богу! — подумалъ Пельгамъ. — Только къ чему выставлять его на-показъ передъ конюхами? Къ тому же, подѣломъ мерзавцу!… Мой бѣдный Ликторъ!“ — и онъ крикнулъ державшимъ собаку:

— Пустите ее! Оставьте сію минуту: она сбѣсится, если вы будете съ ней такъ жестоко обращаться!

— Жестоко обращаться, господинъ? — спросилъ Джемсъ Моррисъ съ невинно удивленнымъ видомъ. — Я думаю, что она жестоко обошлась съ ребенкомъ.

— Сбѣсится… Да ужь она сбѣсилась! — крикнулъ его товарищъ, стягивая ошейникъ собаки. — Рискуя собственною жизнью, мы держимъ ее, чтобы мистеръ Пельгамъ могъ видѣть, какъ она сразу разсвирѣпѣла. Такъ и должно быть съ цѣпною собакой, мимо которой постоянно ходитъ народъ!

— Держите еще минуту, — крикнулъ человѣкъ, державшій сзади. — Пусть мистеръ Пельгамъ говоритъ, что хочетъ. Хорошій ударъ по головѣ дубиной или изъ пистолета, который лежитъ всегда въ комнатѣ его милости…

Не удостоивъ ни однимъ словомъ отвѣта, Пельгамъ растолкалъ толпу и добрался до своего любимца, который, замѣтивъ хозяина, радостно зарычалъ, сразу рванулся и нѣжно бросился лизать лицо своего освободителя.

— Вы видите, что онъ кротокъ, какъ ягненокъ, когда съ нимъ умѣютъ обращаться! — свысока произнесъ юноша, обратившись къ слугамъ, попятившимся назадъ, какъ только собака вырвалась.

— Тѣмъ хуже для тѣхъ, кто не умѣетъ обращаться, — произнесъ Джемсъ Моррисъ, одинъ оставшійся около конуры. — Мы предупреждены теперь, братцы, стало быть, и толковать больше нечего.

Положивши руку на голову собаки, Пельгамъ подошелъ къ раненому мальчику, поддерживаемому Элленъ и Конноромъ.

— Я надѣюсь, что ему не очень больно, — сказалъ онъ, — я былъ бы очень огорченъ. Чего бы дать ему, что бы доставило ему удовольствіе… утѣшило его?… Денегъ или что-нибудь другое?

Голубые, немного помутившіеся глаза устремились на Пельгама, точно рѣшая, отдать ли ему навсегда свою привязанность, или ненависть.

— Благодарю, ваша милость, — отвѣтилъ мальчикъ, блѣдныя губы котораго подергивались отъ боли. — Ничего изъ того, что можетъ мнѣ дать ваша милость, не доставитъ мнѣ удовольствія.

Пельгамъ отвернулся, удивленный и раздраженный: не его вина, что собака укусила мальчика. Отчего Конноръ и Элленъ бросали на него такіе негодующіе взгляды?

— Мы попробуемъ отнести васъ въ домъ, Мурдошъ, — сказалъ Конноръ.

— Только не разбейте яйца, мистеръ Конноръ. Къ счастью, я положилъ ихъ за пазуху, такъ что они цѣлы. Я ихъ принесъ вамъ сейчасъ же, какъ только узналъ, что вы ихъ желаете.

— Дорого же стоили они тебѣ, мой бѣдный мальчикъ! — воскликнулъ Конноръ и глаза его наполнились слезами.

Мальчикъ покраснѣлъ и, съ трудомъ подымаясь, сказалъ:

— Можетъ быть, я не очень раненъ; мнѣ немного больно ногу, но я самъ дойду до дому.