РМ 1890 (ДО)

КАКЪ ЭТО БЫЛО.

(Эпизоды изъ повѣсти: «Дѣти освобожденія»).

I. Мой маленькій дѣдушка и Фимушка.

Вотъ уже сорокъ лѣтъ прошло, а какъ хорошо я помню своего дѣда! Какая пестрая вереница разнообразныхъ существованій за эти долгіе годы прошла передо мной, — то гордыхъ и надменныхъ, стоящихъ на самомъ «верху горы», то окруженныхъ ореоломъ славы и почестей, передъ которыми склонялись ницъ цѣлыя толпы, то полныхъ величаваго самопожертвованія, останавливавшихъ на себѣ изумленіе всего міра, — и, между тѣмъ, никакъ, никакъ не могли они стереть съ глубины души это, такое ничтожное, маленькое существованіе… Проходятъ долгіе годы, полные душевныхъ смутъ, и вдругъ изъ-за этой массы пережитыхъ впечатлѣній нѣтъ-нѣтъ и встанетъ передъ тобой это маленькое существованіе, такое живое, такое одушевленное, полное плоти и крови… Да и не одно оно, а непремѣнно, вмѣстѣ съ нимъ и еще много такихъ миленькихъ и ничтожныхъ существованій, — и охватитъ душу тихое упоеніе дѣтской вѣры и любви…

Чаще всего дѣдъ является мнѣ, послѣ долгихъ и тяжкихъ душевныхъ смутъ, въ видѣ маленькой-маленькой фигурки, низенькой, худенькой, въ камлотовомъ подрясникѣ, съ жиденькою темнорусою бородкой клинышкомъ, съ сухою загорѣлою лысиной, о поле которой вьются остатки кудреватыхъ косичекъ; смотрятъ онъ на меня съежившимися маленькими глазками, смотритъ и смѣется, — и я засмѣюсь… Потомъ онъ непремѣнно вынетъ изъ длиннаго кармана кубовый платокъ и берестяную табакерку и, будто поддразнивая меня, начнетъ постукивать объ нее костлявыми суставами, а самъ опять подсмѣивается: «Вотъ, Колина, видишь дьякона-то — какой онъ!… Хе, хе, хе!… А, вѣдь, онъ, дьяконъ-то, дѣдушка твой!… Видалъ ли дьяконовъ-то? Да гдѣ!… Развѣ у васъ въ городѣ такіе дьякона-то?… А у насъ вотъ какъ, Коляка, дьякона-то живутъ, ну-ка!…»

И вдругъ маленькая фигурка въ подрясникѣ, раскинувъ руки, прямо передъ всею деревенскою улицей начинаетъ слегка присѣдать и притопывать, а тоненькій-тоненьній теворокъ, какъ комариный звонокъ, кажется, сейчасъ еще звенитъ у меня около уха:

«Какъ подъ яблонькой такой,

Подъ кудрявой зеленой!…»

— Хе, хе, хе!… Вотъ у насъ, Коляка, какъ дьянона-то весело живутъ!… Коли погостишь у дѣда подольше, такъ я тебѣ еще то ли покажу!… Хе, хе, хе! — смѣется опять дѣдъ прямо мнѣ въ лицо, и я смѣюсь, и вся бѣлая, вся душистая яблоня смѣется вмѣстѣ съ нами, и вся деревенская улица смѣется.

— Онъ тебѣ, дѣдушка-то, еще то ли покажетъ: погости-ка у васъ подольше! — подтверждаетъ деревенская улица. И мнѣ кажется, что мой «маленькій дѣдушка» (я звалъ его такъ въ отличіе отъ «толстаго» дѣдушки — благочиннаго, по матушкѣ), мнѣ кажется, что онъ дѣйствительно показываетъ мнѣ что-то важное, любовное, веселое: то — мое дѣтство, самое раннее, зеленое дѣтство проносится передо мною и, какъ блѣдная зорька, гонитъ съ души тусклый сумракъ душевныхъ смутъ… Но отчего-жь, отчего-жь такъ дороги мнѣ эти дѣтскія раннія зори?…

Я разскажу вамъ теперь объ этомъ, потому что въ послѣднее время какъ-то чище, чѣмъ прежде, сталъ посѣщать меня мой «маленькій дѣдушка», приводя съ собой, изъ тьмы позорнаго забвенія, ряды такихъ же, какъ онъ, маленькихъ и ничтожныхъ существованій.

Прошло всего, кажется, сорокъ лѣтъ, а какое ужь далекое это время было, — такое далекое, что если бы вы могли перенестись усиленнымъ воображеніемъ на тогдашнюю сельскую улицу, вы увидали бы, какъ вашъ батюшка-попъ, съ большимъ животомъ и сивою бородой, въ тихій лѣтній полдень сидитъ на своей завальнѣ въ одной, длинной по колѣна, бѣлой, безъ пояса рубахѣ и, сложивъ на этомъ большомъ животѣ красныя руки, беззвучно хохочетъ вмѣстѣ со всею деревенскою улицей — надъ чѣмъ? А надъ моимъ «маленькимъ дѣдушкой», котораго тутъ же, на этой самой деревенской улицѣ, моя толстая, высокая, суровая бабка, съ большими бровями, въ красномъ повойникѣ, съ подоткнутымъ за поясъ подоломъ, бьетъ кочергой по его сухой и костлявой спинѣ, а я вережжу благимъ матомъ, схватившись за ея подолъ и стараясь оттащить ее отъ несчастнаго и оробѣвшаго дѣда. Вы увидали бы также, какъ въ тотъ моментъ, когда неожиданное для деревенской улицы веселье уже достигало, кажется, наивысшей степени, вдругъ раздается пугливый окрикъ: «господа идутъ!» — и все живое, что было на этой улицѣ: и батюшка-попъ въ бѣлой рубахѣ, и цѣлая уйма мужицкихъ смѣющихся бородъ, и сама моя суровая бабка, схватившая за что попало меня и дѣда, — внезапно и безъ остатка исчезало за заборами и калитками своихъ убогихъ хатъ. Вотъ какое далекое это было время, когда жили на свѣтѣ близкія мнѣ маленькія и ничтожныя существованія!

Да, невозможно мнѣ скрыть, что нерѣдко случались съ моимъ «маленькимъ дѣдушкой» эти непріятности, потому что дѣдушка любилъ выпить, а выпивши любилъ, прежде всего, цѣлый день-деньской гулять по этой деревенской улицѣ и, остановившись передъ своею хатой, дразнить бабушку своимъ комаринымъ теноркомъ съ притопываніемъ. Ну, да простятся же старой, запуганной и угнетенной сельской улицѣ эти невинныя минуты патріархальнаго увеселенія, такъ какъ все же не потушили они мои дѣтскія раннія зори и изъ-за нихъ не переставала тлѣться въ маленькихъ, ничтожныхъ существованіяхъ «искра Божія»…

И вотъ, когда мой «маленькій дѣдушка», являясь мнѣ, переносилъ меня въ это далекое прошлое, мнѣ, прежде всего, припоминалось одно изъ самыхъ важныхъ событій моей юности, имѣвшее большое значеніе какъ для всей моей жизни, такъ и для жизни близкихъ мнѣ по крови и духу. И это потому, конечно, что самое событіе запечатлѣлось во мнѣ неразрывно съ образомъ дѣда. Событіе это, въ общемъ, всегда представлялось мнѣ довольно смутнымъ: оно прошло черезъ мою душу только какими-то отрывочными, но яркими полосами свѣта и оставило на ней неизгладимый слѣдъ.

Шелъ мнѣ тогда уже двѣнадцатый годъ. Въ началѣ лѣта мы, я и двѣ моихъ сестры — одна погодка со мной, другая еще трудная — съ матушкой пріѣхали, по обыкновенію, гостить къ дѣдушкѣ изъ города, гдѣ мой отецъ служилъ мелкимъ чиновникомъ; Пріѣздъ свой мы всегда пригоняли къ престольному празднику въ дѣдушкиномъ селѣ, а затѣмъ оставались гостить на нѣсколько недѣль; я же, другой разъ, оставался одинъ у дѣдушки на цѣлое лѣто.

Однажды, — вспоминается мнѣ, — сидѣли мы съ дѣдушкой, какъ и всегда, около хаты, подъ любимою его старою яблоней, которая, перевѣсившись изъ сада черезъ плетень на проулокъ, осѣняла насъ своею широкою тѣнью и обливала нѣжнымъ своимъ ароматомъ. Здѣсь было любимое прибѣжище дѣдушки — и потому, что онъ въ свободное время, сидя на опрокинутой кадушкѣ, занимался здѣсь сапожнымъ ремесломъ, и потому, что «бѣгалъ» сюда отъ ворчливой и хозяйственной бабки, которая «не давала ему вздоха», когда онъ сидѣлъ въ избѣ, и потому, наконецъ, что былъ онъ человѣкъ, дѣйствительно, «уличный», какъ обзывала его бабка, — я только на этой деревенской улицѣ, «на людяхъ», чувствовалъ онъ себя вполнѣ довольнымъ и счастливымъ. Сидитъ, сгорбившись, дѣдъ и тачаетъ какой-нибудь разбитый мужицкій сапогъ, я и сестренка копошимся около него, а матушка, сидя тутъ же намуравѣ, шьетъ и тихонько мурлыкаетъ какой-нибудь «стихъ».

— Ты бы, Настя, про прекрасную мать-пустыню мнѣ спѣла… Люблю, — говоритъ дѣдъ, умильно улыбаясь.

— Хорошо, папенька, — говоритъ матушка и тоненькимъ голоскомъ начинаетъ «мать-пустыню». Я любилъ слушать, когда пѣла матушка, любилъ, думается мнѣ, потому, что она всею душой уходила въ пѣсню; бывало, подопретъ голову рукой, сама смотритъ въ невѣдомую даль, а изъ ея большихъ темно-карихъ разъ потокомъ льются слезы… Отчего она плакала, для меня въ то время всегда оставалось загадкой, приводившей меня въ недоумѣніе, но пѣніе ея слушать я не могъ равнодушно: и у меня захватывало горло, сердце отчего-то билось, и мнѣ хотѣлось уйти куда-то далеко-далеко за этою пѣсней… Недаромъ любилъ и дѣдъ эти ея пѣсни. Да они всегда были между собою большіе пріятели; оттого ли, что ужь искони свекровь съ снохой не уживаются, или потому, что слишкомъ ужь онѣ рознились по складу души, только матушка жила не въ ладахъ съ бабкой и за то крѣпче дружилась съ дѣдомъ. Матушка, — сколько я ни запомню ее въ молодыхъ годахъ, — всегда представлялась мнѣ какою-то… «необычной», въ особенности съ тѣхъ поръ, когда я случайно услыхалъ смутный разсказъ о томъ, какъ она въ дѣвушкахъ «бѣгала». Говорили, что былъ уже назначенъ у нея сговоръ съ однимъ молодымъ богословомъ, который долженъ былъ взять съ нею «мѣсто», какъ вдругъ она пропала изъ дому съ одною молодою черничкой, наказавъ сказать дома, что пошла «къ святымъ мѣстамъ». Долго бродила она съ мѣста на мѣсто, жила гдѣ-то въ женскомъ скиту и, наконецъ, вернулась исхудалая и изможденная, съ истерзанными и опухшими ногами. А женихъ пождалъ-пождалъ и взялъ другую, съ другимъ «мѣстомъ»… Послѣ, когда я былъ уже постарше, я иногда съ удивленіемъ, незамѣтно, слѣдилъ за нею, когда она вдругъ, бросивъ хозяйство, остановится передъ окномъ и долго-долго, сложивъ молитвенно руки, смотритъ въ безпредѣльную небесную лазурь… Я съ боязнью думалъ тогда, что вдругъ моя мама уйдетъ отъ насъ?… Бѣгство моей матушки невѣстой изъ-подъ родительскаго крова имѣло, однако, для нея тѣ послѣдствія, что «солидные» женихи свататься за нее боялись и «мѣсто» было сдано за младшею ек сестрой. Трудно сказать, что сталось бы съ «бѣглою невѣстой», еслибъ случайно не встрѣтилась она съ другимъ «мечтателемъ» — моимъ отцомъ. Онъ тоже бѣжалъ отъ «мѣста». Кончивъ курсъ въ семинаріи, онъ, когда суровая и хозяйственная бабка уже пріискала ему «невѣсту съ мѣстомъ», бѣжалъ въ Москву «отъ свадьбы», думая поступить въ университетъ, но у него не было ни средствъ, ни силы, чтобы перебиться годъ, необходимый для подготовки къ экзамену, и онъ вернулся, изголодавшій и обносившійся. Духовное начальство подозрительно отнеслось къ «блудному сыну» и для него уже не оказалось «мѣстъ», къ ужасу бабки.

Тогда два «мечтателя» встрѣтились и неразрывными узами связали себя на долгую страду «чиновничьей» жизни. И это была для нихъ, дѣйствительно, одна безконечная страда, отъ которой уже не было силъ убѣжать, — страда, полная взаимныхъ огорченій и недоумѣній… И вотъ почему въ отрочествѣ осталось у меня такое впечатлѣніе, что какъ будто и батюшка, и матушка, и мы всѣ живемъ не на своемъ мѣстѣ, какъ будто всѣ мы тутъ только «временно» и что каждому изъ насъ гдѣ-то должно находиться совсѣмъ въ другихъ мѣстахъ и служить другому Богу…

Спѣла матушка «мать-пустыню» и долго-долго, какъ всегда, смотрѣла своими большими, темными, полными слезъ глазами въ безпредѣльную даль.

— Ахъ, хорошо, Настя! — говорилъ дѣдъ въ умиленіи. — Хорошо-то какъ, хорошо!… И что это ныньче Фимушка не пришла послушать?… Не пришла вотъ — и на поди. А ты, сдается, никогда такъ хорошо еще не пѣла…

Только что дѣдъ упомянулъ о Фимушкѣ, какъ она и сама издалека показалась. Только теперь чего-то бѣжитъ она, торопится…

Фимушка тоже была большая пріятельница дѣда, и не было того дня, чтобы они вмѣстѣ не сидѣли здѣсь подъ любимою яблоней. Жила Фимушка какъ разъ напротивъ, въ избѣ у брата, въ большой крестьянской семьѣ. Фимушку мы всѣ такъ давно знали, что почти за родную считали, да и вся деревня ее родной считала. Совсѣмъ это было какое-то безгрѣшное существо. Она была старушка, убогая, слѣная съ дѣтства, «съ самой воспы», какъ говорила она, — вся такая же маленькая, худенькая, хрупкая, но живая, юркая, какъ и мой «маленькій дѣдушка». Ходила она всегда въ синемъ изгребномъ сарафанѣ, который висѣлъ на ней какъ на худомъ ребенкѣ; на головѣ носила черный платокъ съ бѣлою каймой, изъ-подъ котораго виднѣлось худое, сморщенное въ комочекъ лицо, но съ длиннымъ сухимъ носомъ; этотъ длинный носъ и потухшіе, но полные какого-то своеобразнаго, необъяснимаго блеска и выраженія глаза придавали ея лицу необычайно сильный и энергичный характеръ. Но нисколько оно не было сурово, а вмѣстѣ съ ея маленькими сухими губами какъ будто сдержанно и любовно смѣялось. Ходила она всегда скоро, увѣренно, постоянно помахивая подогомъ впередъ себя, какъ будто загребала воздухъ и плыла.

Это маленькое, ничтожное, но дивное существо всегда жило въ моемъ воспоминаніи вмѣстѣ съ дѣдомъ. Откуда взялась она, откуда и какъ явилась на этой грѣшной и суровой землѣ, въ то грѣшное и суровое время, это была для меня такая же необъяснимая, но чувствуемая всѣмъ существомъ тайна природы, какою была и эта, — вся такая бѣлая, разубранная, какъ невѣста, вся душистая, нѣжная и веселая яблоня, подъ которой мы сидѣли. Одно, впрочемъ, я зналъ тогда изъ этой тайны, да и то потому, что намъ открыла ее сама Фимушка, когда мы спросили ее, какъ она ходитъ и бѣгаетъ — не упадетъ и не спотыкнется, какъ она всякую ямку и жердочку знаетъ лучше насъ?

— А передо мной облачко ходитъ, — объясняла она. — Какъ встану, пойду, а облачко передо мной… Я и хожу-то не сама, а облачко меня водитъ, бѣлое да свѣтлое… Куда оно поведетъ, туда и я… И ни передъ чѣмъ у меня съ нимъ страху нѣтъ!…

И не только мы, малые ребята, не только легковѣрныя бабы, но и бородатые мужики, и самъ дѣдушка, даже сами «баринъ съ барыней» какъ-то боязливо и безспорно вѣрили, что передъ Фимушкой ходитъ «бѣлое облако» и водитъ ее за собой, и указываетъ ей путь, и если къ кому Фимушка придетъ, то это значитъ, не сама она пришла, а облако ее привело. Да и сама Фимушка не только безусловно вѣрила въ это облачко, но она, можетъ быть, дѣйствительно постоянно видѣла его передъ собой.

Если бы я въ то время зналъ и видѣлъ больше, чѣмъ могъ знать и видѣть, я понялъ бы, откуда и какъ явилась эта легенда о «бѣломъ облачкѣ» и какое большое значеніе имѣло оно не только въ жизни такого маленькаго и ничтожнаго существа, какъ Фимушка, но и въ жизни другихъ такихъ же ничтожныхъ существованій. Но понялъ я это только уже впослѣдствіи и, къ стыду моему, довольно поздно. Не задавался я тогда вопросомъ и о томъ, какими образами жила душа этого убогаго существа, что за міръ тѣней носился передъ ея духовнымъ окомъ съ тѣхъ поръ, какъ, въ самомъ разсвѣтѣ жизни, упала зловѣщая завѣса между нею и озареннымъ солнцемъ міромъ. Кто такіе были для нея мы всѣ изъ этого свѣтлаго міра и какими таинственными нитями душа ея была связана съ нашими? Я не могъ отвѣчать на эти вопросы, но вмѣстѣ съ другими я былъ увѣренъ, что Фимушка не только знала и видѣла все, что дѣлалось кругомъ, но знала и понимала лучше, чѣмъ всѣ мы, и потому именно, что ей на все свѣтило ея «бѣлое облачко». Понятно, почему я, вмѣстѣ со всѣми, испытывалъ передъ этимъ воображаемымъ «облачкомъ» какой-то необъяснимый страхъ, смѣшанный съ такимъ же необъяснимымъ уваженіемъ и изумленіемъ. Понятно было мнѣ также, почему передъ этимъ хрупкимъ, худенькимъ и ничтожнымъ существомъ нерѣдко смущенно стихалъ разбушевавшійся сходъ бородатыхъ мужиковъ, боязливо заискивали передъ нею моя суровая бабка и самъ нашъ толстый батюшка, знавшій за собой порокъ мздоимства и стяжанія, и бывали случаи, — какъ приходилось мнѣ слышать подъ секретомъ изъ боязливыхъ устъ, — что Фимушку заводило бѣлое облачко къ самимъ «господамъ», и даже эти «господа» не менѣе смущенно опускали передъ нею глаза и старались задобрить это бѣдное, но любвеобильное, правдивое и сострадательное существо. Дѣйствительно, вся она была преисполнена необычайной чуткости къ малѣйшему страданію самаго малѣйшаго изъ живыхъ существъ. Поэтому вся жизнь ея была однимъ напряженнымъ волненіемъ, одною неустанно-чуткою заботой. Вотъ сидитъ она съ моимъ дѣдушкой, слушаетъ его, кажется, кругомъ тишина полная, миръ и покой, но напряженный слухъ ея уже вдругъ насторожился, въ безцвѣтныхъ глазахъ загорѣлся безпокойный огонь, и Фимушка быстро срывается съ мѣста и уже бѣжитъ куда-то мелкою семенящею походкой, быстро-быстро загребая впередъ себя подогомъ: это коршунъ откуда-то спускается медленными мѣрными кругами надъ селомъ — и бѣдныя насѣдки встревожились, заметались по задворкамъ. Заметалась съ ними и Фимушка; бѣгаетъ, волнуется, выкрикиваетъ своимъ тоненькимъ голоскомъ и грозитъ своему, увы! невидимому и невиданному ею врагу, который невдалекѣ быстро схватываетъ и раздираетъ свою жертву. Фимушка слышитъ только болѣзненный крикъ жертвы и, кажется, онъ слышится ею во сто, въ тысячу разъ пронзительнѣе и громче, чѣмъ всѣмъ другимъ, и, значитъ, во столько же разъ жесточе рѣжетъ ея сердце. Вокругъ ея мечутся и кричатъ перепуганные куры, гуси, утки, вверху — цѣлый содомъ галочьяго стада, и она еще больше мечется изъ стороны въ сторону, опять кому-то грозитъ, кого-то молитъ и проситъ и, наконецъ, утомленная, обезсиленная, садится на землю и плачетъ горькими-горькими слезами. И не было, кажется, такого черстваго сердца, которое въ эти минуты не прониклось бы къ ней самою искреннею сострадательною нѣжностью.

— Ахъ, ты, бѣдная, ахъ ты, голубка! Вишь какъ она вездѣ горе-то чуетъ, какъ она надъ нимъ сердце-то надрываетъ!… То-то Богу-то, поди, на нее съ неба-то радостно смотрѣть!…Вѣдь, вотъ, уродится же такая Божья душа среди насъ грѣшныхъ! — такъ говорятъ, бывало, бабы и мужики, остановившись возлѣ нея.

Да и я теперь, когда безтѣлесный образъ этого бѣднаго существа проносится въ моемъ воображеніи, изумляюсь и спрашиваю: зачѣмъ, зачѣмъ это такое любвеобильное и правдивое существо Богъ послалъ на нашу суровую и грѣшную землю?… И когда я вспоминаю, что сдѣлалъ съ нею нашъ грѣшный и суровый міръ, мое сердце обливается кровью, и это сердце могло бы разорваться на части отъ отчаянія, если бы вѣчно-юная и могучая природа не украсила ея бѣдную и забытую могилу такою яркою зеленью и не выростила изъ праха ея этихъ нѣжныхъ, веселыхъ голубыхъ и розовыхъ цвѣтовъ… И мнѣ вѣрится, что это доброе маленькое существо не только не успѣлъ «загубить» нашъ грѣховный міръ, но что оно живетъ духовно вокругъ насъ еще полнѣе, чѣмъ прежде, — изъ этомъ нѣжномъ благоуханіи ландыша, и въ милой дѣтской пѣснѣ малиновки, и среди молодой жизни, такъ пышно распускающейся надъ прахомъ могилъ…

Когда Фимушка подбѣжала къ намъ въ тотъ злополучный для нея день, то, мнѣ вспоминается, она была именно охвачена вся тѣмъ напряженнымъ волненіемъ, какъ я привыкъ ее видѣть: она дрожала, какъ мелкій листъ на березкѣ, подогъ прыгалъ въ ея сухой рукѣ, пока она старалась имъ ощупать дѣдушку; въ глазахъ ея свѣтилось изумленіе и страхъ и они горѣли тѣмъ страннымъ блескомъ, который мы замѣчали только у одной Фимушки и считали чѣмъ-то особеннымъ, «не здѣшнимъ». Она, наконецъ, ощупала дѣдушку и быстро постучала подогомъ по его плечу.

— Дьяконъ, пойдемъ! — сказала она рѣзкимъ, отрывистымъ и увѣреннымъ голосомъ, взявъ дѣдушку за руку.

— Куда, Фимушка, куда идти?… Али кто кого обидѣлъ? — спрашивалъ дѣдушка, съ нѣкоторымъ страхомъ всматриваясь въ ея лицо.

— Пойдемъ! — выкрикнула она, словно собиралась сейчасъ зарыдать, и потащила дѣдушку за собой.

Я и сестренка побѣжали за ними. Мы подошли къ Фимушкиной избѣ. Смутно помню, что въ растворенныя настежъ двери мы увидали въ избѣ всю семью Фимушки, чѣмъ-то взволнованную и озабоченную. По серединѣ стоялъ высокій мужикъ, племянникъ Фимушки (старшій сынъ ея брата-большака), и старался надѣть поддевку, но ему мѣшали старуха-мать и жена, которыя плакали навзрыдъ и постоянно припадали къ его плечамъ и груди. Въ переднемъ углу неподвижно, словно застывъ, стоялъ старикъ-отецъ въ изгребной рубахѣ и портахъ, подпоясанный лыковымъ поясомъ, на которомъ висѣлъ большой ключъ. Старикъ, какъ будто въ испугѣ, не говоря ни слова, смотрѣлъ, что передъ нимъ происходило, и изрѣдка медленно крестился. Малые ребятишки, — наши сверстники и пріятели, — стояли въ углу около печки и, какъ мы же, кажется, ничего не понимали. Другіе сыновья старика, подростки, что-то озабоченно хлопотали: кто искалъ сбрую, кто складывалъ одежу, одинъ закладывалъ на дворѣ лошадь.

Фимушка необычайно волновалась: она то подходила къ старшему племяннику и, любовно заглядывая ему въ лицо своими потухшими глазами, гладила костлявою рукой его волосы, мотала головой, то подбѣгала къ старику и слегка похлопывала его по плечу и что-то таинственно шептала ему, то убѣгала за дверь, кому то махала подогомъ и къ чему-то прислушивалась, то подходила въ дѣдушкѣ и спрашивала его нѣсколько разъ на ухо: «Ты слышишь ли, дьяконъ, слышишь?»

Дѣдушка тоже долго не мотъ понять, что такое тутъ дѣлалось, какое горе стряслось надъ бѣдною семьей. Наконецъ, ему что-то коротко сказалъ старикъ. Дѣдушка закрякалъ и полѣзъ за табакеркой и долго постукивалъ по ней пальцами, но не нюхалъ: это всегда было признакомъ, что онъ сильно взволнованъ. А когда Фимушка опять подошла къ нему и, заглянувъ ему въ глаза, такъ же, какъ и племянника, погладила его по головѣ, онъ вдругъ отвернулся въ уголъ и заплакалъ.

Я видѣлъ, какъ онъ долго, отвернувшись, утиралъ глаза синимъ клѣтчатымъ платкомъ. Потомъ пришелъ староста и съ нимъ два мужика. Они долго топтались въ дверяхъ, не рѣшаясь войти. Потомъ староста, нехотя и несмѣло, подошелъ къ Мирону, котораго всѣ оплакивали, и, держа себя за кушакъ, сказалъ:

— Надоть, Миронъ, связать… Мимо барскаго дома поѣдемъ.

— Вяжите, — тихо сказалъ Миронъ и, мнѣ показалось, онъ улыбнулся. — Меня свяжете, — всѣхъ не перевяжете.

Всѣ молчали, какъ будто нашелъ на нихъ столбнякъ. Никто не двигался съ мѣста. Наконецъ, староста снялъ съ себя кушакъ и сталъ завязывать сзади Мирону руки. Старикъ-отецъ опять медленно перекрестился. Бабы разомъ заголосили и припали опять къ Мирону. Фимушка, дрожа, какъ въ лихорадкѣ, вдругъ остановилась среди избы и долго къ чему-то прислушивалась.

— Совсѣмъ? — спросилъ кто-то.

— Совсѣмъ.

Фимушку словно что-то подрѣзало: она вдругъ опустилась на полъ, припала къ нему своею старою головой и, затрепетавъ вся, какъ подстрѣленная птица, зарыдала, какъ больной ребенокъ, тоскливымъ и мучительнымъ рыданіемъ. Моя сестренка схватила меня за руку: она была блѣдна и тоже вся дрожала.

— Ну, скорѣе ужь! — сказалъ Миронъ. Потомъ какъ-то разомъ всѣ опять на минуту замолчали.

Намъ съ сестренкой, которая держала меня за руку, стало вдругъ такъ страшно, такой охватилъ насъ ужасъ, что мы, не разнимая рукъ, бросились вонъ и бѣжали, безъ звука, едва переводя дыханіе, вплоть до матушки и бросились ей на колѣни. Объяснить мы ей ничего не могли: мы чувствовали только одинъ невыразимый ужасъ.

Немного спустя пришелъ и дѣдушка и что-то долго шепотомъ говорилъ матушкѣ. А вечеромъ кто-то постучалъ въ окно, когда мы укладывались спать, и спросилъ: не видали ли гдѣ Фимушки?… Фимушка пропала. Потомъ, въ просонкахъ, я слышалъ, какъ съ кѣмъ-то дѣдушка разговаривалъ и кто-то говорилъ, что Фимушву нашли на барскомъ дворѣ, что она что-то «у господъ натворила»… Но больше я не разслышалъ. Послѣ того мнѣ всю ночь снилась Фимушка, какъ она металась и бѣгала по улицѣ, словно гусыня съ поломаннымъ крыломъ, когда коршунъ утащилъ ея цыпленка, какъ она помахивала и грозила невидимому ею врагу своею легкою липовою палочкой и, наконецъ, припадала къ землѣ и плакала тоненькимъ, жалостнымъ плачемъ, какъ маленькій ребеночекъ…

На утро кто-то изъ ребятишекъ сказалъ намъ, что Фимушву заперли на барскомъ дворѣ въ холодную баню и что они потихоньку бѣгали туда. Намъ опять стало съ сестрой страшно и мы долго не рѣшались идти вмѣстѣ съ ребятами. Но я и теперь вспоминаю, какъ что-то странное, непреодолимое тянуло меня за ними, только это не было простое дѣтское любопытство: мнѣ смутно что-то хотѣлось сдѣлать, но что именно, я не могъ опредѣлить — сказать ли что Фимушкѣ отъ дѣдушки, какъ посылалъ онъ иногда меня къ ней, или подать ей «тихую милостыню», какъ это иногда дѣлала матушка… Наконецъ, я пошелъ, но не сразу; нѣсколько разъ возвращался опять назадъ. Я стоялъ за плетнемъ и изъ-за угла смотрѣлъ на таинственную баню, въ которой сидѣла маленькая старушка; мнѣ хотѣлось дождаться, не увижу ли я ее въ окно. Насъ, ребятъ, тутъ было человѣкъ съ десять; всѣ перешептывались и постояно озирались по сторонамъ, чтобы кому изъ барскихъ не попасть на глаза. Повидимому, всѣмъ намъ одинаково хотѣлось дождаться зачѣмъ-то, не покажется ли Фимушка въ окнѣ. Не знаю, почуяла ли она наше присутствіе, или, какъ съ нею часто случалось, просто разговаривала съ тѣми таинственными тѣнями, которыя ей замѣняли дѣйствительный міръ, только вдругъ мы уЬлыхали, какъ Фимушка сильно застучала въ раму и закричала своимъ тоненькимъ голоскомъ:

— Уйду, уйду, скажите! Не удержать меня запоромъ!… Придетъ срокъ — уйду, изъ-подъ чугунныхъ замкоъ уйду отъ васъ!… Господь батюшка поможетъ мнѣ, старушкѣ Божьей!…

Я бѣжалъ вмѣстѣ съ другими, не чуя подъ собою ногъ, и мнѣ слышалось только, какъ маленькая, худенькая старушка изъ-за «бѣлаго облака» грозно ричала, помахивая подогомъ: «Уйду!… уйду!… уйду!…»

За обѣдомъ дѣдушка сказалъ, что Фимушка дома теперь, что она говоритъ, что невѣдомо кто отперъ ей дверь у «темницы», что она стукнула въ нее легонько подожкомъ, дверь и отворилась, что потомъ за ней барыня молодая присылала, дала ей пирогъ и все говорила: «Молись за меня, Фимушка, молись за меня, рѣшную!…»

Прошло два дня, я все ждалъ, то вотъ скоро увижу Фимушку на улицѣ, но Фимушка не показывалась, а намъ съ сестрой такъ хотѣлось узнать, «какая она теперь». Идти же къ ней въ избу мы боялись. И вотъ мы всѣ эти два дня почему-то были очень тихи и скромны и все чего-то ждали. Мнѣ казалось, что съ тѣхъ поръ, какъ увезли Мирона, и на деревнѣ стало вдругъ такъ тихо, какъ никогда не бывало, и тамъ всѣ какъ будто чего-то ждали. Дѣдушка тоже присмирѣлъ и все чаще и чаще нюхалъ табакъ и покрякивалъ, а на наши ласки и вопросы отвѣчалъ какъ-то мимоходомъ, полусловами. Вечеромъ онъ уходилъ куда-то на-зады, за деревню, гдѣ собирались мужики, а потомъ, за ужиномъ, о чемъ-то тихо передавалъ матушкѣ и бабушкѣ. Я помню только одно, когда онъ разсказывалъ про какого-то «стараго солдата», который проходилъ черезъ село и говорилъ, что «скоро всему будетъ конецъ». И эта напряженная тишина сельской жизни, и эти таинственные, непонятные для насъ разсказы еще больше запугали насъ съ сестрой; мы чаще, чѣмъ прежде, не отдавая себѣ отчета, вертѣлись около матушки и пытливо вглядывались въ лицо дѣдушки, когда онъ возвращался отъ кого-нибудь изъ крестьянъ. Но никакого утѣшенія ни отъ матушки, ни отъ дѣдушки мы не получали. Поэтому мы очень обрадовались, когда пріѣхалъ изъ города батюшка и сказалъ, что онъ возьметъ насъ «домой». Какъ ни любилъ я дѣдушку, какимъ великимъ счастьемъ и удовольствіемъ ни было для меня всегда то время, когда я гостилъ въ деревнѣ, какъ ни рвался я обыкновенно туда изъ города, но на этотъ разъ мнѣ какъ-то было тутъ жутко и мы съ сестрой съ удовольствіемъ ожидали отъѣзда. Отецъ тоже мало привезъ съ собой на этотъ разъ веселья. Больше, чѣмъ прежде, онъ былъ скученъ и недоволенъ, и тоже передавалъ дѣдушкѣ какія-то вѣсти, вычитывая ихъ изъ газетъ. Дѣдушка, казалось, не довѣрялъ батюшкѣ, «чтобы такъ могли писать вслухъ всѣмъ» и, надѣвъ очки, бралъ у него изъ рукъ газету и внимательно, чуть не по складамъ, но шепотомъ перечитывалъ все снова и покачивалъ головой.

Мы уже собирались уѣзжать и дѣдушка пошелъ на село договариваться насчетъ подводы, когда вдругъ послышался на улицѣ звонъ ямщицкаго колокольчика и бубенцовъ, и передъ черною, закоптѣлою, старою избой дѣдушки остановилась тройка взмыленныхъ лошадей; кучеръ въ плисовой безрукавкѣ и въ поярковой шляпѣ съ павлиньимъ перомъ, новый «барскій» тарантасъ, коренастый мужчина съ длинными усами въ бѣлой фуражкѣ и сѣромъ полукафтанѣ съ большимъ мѣднымъ крестомъ на груди, — все это было, по тому времени, совсѣмъ необычнымъ явленіемъ для старой сельской улицы. Не только дѣдушка, но и суровая бабка моя были до того смущены пріѣздомъ какого-то «важнаго барина», что все время, пока пріѣзжій гость бесѣдовалъ съ моимъ батюшкой, они стояли въ стряпной половинѣ, въ уголку, около печи и, тихонько вздыхая, крестились, словно ждали какого-то несчастія.

Но мы съ сестрой не боялись неожиданнаго гостя такъ, какъ дѣдушка съ бабушкой: это былъ тотъ знакомый намъ добрый ополченецъ, который иногда гостилъ у насъ въ городѣ и привозилъ намъ гостинцы. Я не могъ понять, почему это такъ испугались этого добраго человѣка и дѣдушка, и бабушка, и наша старая работница дѣвка-вѣкоуша, и крестьяне, которыхъ засталъ въ нашей кухнѣ пріѣздъ гостя, и я уже собирался было успокоить дѣдушку, сообщивъ ему насчетъ гостинцевъ, когда снова звязнули бубенцы, прогремѣлъ по улицѣ тарантасъ и страшный «баринъ» уѣхалъ. А когда я вошелъ вслѣдъ за дѣдушкой въ переднюю горницу, я замѣтилъ, что что-то совершилось важное въ нашей жизни: отецъ былъ взволнованъ, но веселъ и доволенъ; мать молилась на колѣняхъ передъ образомъ.

Когда вошелъ дѣдушка, батюшка радостно вскрикнулъ:

— Тятенька!… Какъ я радъ! Какъ я счастливъ, тятенька!… Знаете ли, куда они меня зовутъ, къ какому дѣлу? — и, добродушно и весело посмѣиваясь, батюшка что-то сталъ передавать дѣдушкѣ,!

Мы съ сестренкой во всѣ глаза смотрѣли на нихъ, но ничего не понимали… Потомъ батюшка весело сталъ торопить ѣхать въ городъ. Мы стали укладываться… Но я не узнавалъ своего веселаго «маленькаго дѣдушки»: всегда прежде при проводахъ или встрѣчѣ онъ бывалъ такъ оживленъ, добродушно-веселъ, подшучивалъ надъ нами, угощалъ и самъ угощался «на дорожку» и, весь раскраснѣвшійся, постоянно со всѣми цѣловался. Теперь онъ словно совсѣмъ потерялся, ходилъ постоянно изъ горницы въ странную, изъ стряпной на дворъ и опять въ горницу, покрякивалъ и изрѣдка, какъ будто тихонько отъ другихъ, крестился. Отъ того ли, что я всѣ эти дни не понималъ хорошенько, что дѣлалось вокругъ меня, или потому, что на насъ отражалось невольно общее настроеніе окружающихъ, только мнѣ чувствовалось тоже какъ-то не по себѣ, и я невольно ходилъ безъ цѣли за дѣдушкой съ одного мѣста въ другое. Когда я проходилъ черезъ кухню, одинъ мужичекъ сказалъ мнѣ: «Скажи тятенькѣ, что, молъ, готова подвода… Подавать, что ли?… А слышь, теперь тятенька-то твой господамъ служить будетъ?… Ась?… Правда, али нѣтъ?» — спросилъ онъ какъ будто мимоходомъ.

Я въ недоумѣніи посмотрѣлъ на него и не зналъ, что отвѣтить: хорошее или дурное это было дѣло со стороны отца. Какъ вдругъ ко мнѣ подошелъ дѣдушка и шепотомъ спросилъ:

— У васъ бывалъ, слышь, въ городѣ этотъ баринъ?

— Бывалъ, дѣдушка! — обрадовался я случаю успокоить дѣдушку и поспѣшалъ сказать: — Онъ — добрый!…

— Добрый, говоришь?

— Совсѣмъ добрый…

И дѣдушка перекрестился, но, кажется, мало успокоился.

Прежнее общее напряженное состояніе продолжалось. Матушка укладывалась; отецъ перебиралъ какія-то бумаги; бабушка особенно усиленно хлопотала, собирая обѣдъ на дорогу. И она какъ-то совсѣмъ затихла. Я вышелъ къ воротамъ, и тамъ мнѣ показалось какъ-то сумрачно, скучно. Никто ко мнѣ не подходилъ изъ товарищей, всѣхъ, очевидно, напугалъ пріѣздъ «барина», и они съ любопытствомъ смотрѣли на меня издали… Мнѣ отчего-то стало грустно, хотѣлось плакать, и такъ захотѣлось почему-то увидать еще разъ передъ отъѣздомъ Фимушку. И вдругъ я замѣтилъ, что Фимушка бѣжитъ прямо на меня, торопится, помахивая подогомъ.

— Гдѣ дьяконъ-то? Гдѣ онъ? гдѣ? — быстро спрашиваетъ она; кого-то и, ощупывая подогомъ дверь нашего крыльца, идетъ въ кухню. Я за нею.

— Здѣсь ли ты, дьяконъ? — спрашиваетъ она въ кухнѣ, взволнованная, дрожащая.

— Здѣсь, Фимушка, здѣсь, — говоритъ дѣдушка.

И вдругъ Фимушка. стала молиться и повалилась передъ нимъ въ ноги.

— Прощай, дьяконъ, помолись за меня, бѣдную… Благослови меня, дьяконъ, — заговорила она.

— Что съ тобой, Фимушка?

— Молиться надо идти!… къ Угодникамъ!… Всѣмъ надо молиться!… И ты, дьяконъ, молись!… Молись, дьяконъ, паче всего. Дай я тебя благословлю…

И Фимушка стала крестить его сухою, маленькою, коричневою рукой.

Я смотрѣлъ и дрожалъ: меня охватывалъ безотчетный страхъ; почему-то мнѣ показалось, что мы въ чемъ-то вдругъ стали всѣ виноваты.

— Молись, дьяконъ! — говорила все Фимушка и стала гладить его по головѣ, — и Лёксандрѣ (моему отцу) скажи, чтобъ молился. Пропадетъ безъ молитвы…Такъ и скажи: «пропадешь безъ молитвы»… Молиться надо!… Всѣмъ надо молиться!… Прощай, побѣгу… Богомолки ждутъ!…

И Фимушка быстро, какъ мотылекъ, такая же легкая и словно вся прозрачная, вылетѣла изъ избы и исчезла.

Я еще не опомнился, какъ послышался голосъ отца:

— Тятенька, гдѣ вы?

— Я здѣсь, здѣсь… Закусили ли? — спросилъ растеряно дѣдушка, повидимому, не зная, что сказать, и заторопился на встрѣчу отцу.

— Пора, тятенька, ѣхать, — говорилъ отецъ уже въ горницѣ. — Что-жь это вы ныньче… хоть бы бражки на прощанье?… У меня такой ныньче день… Хоть бы поздравили меня…

Я видѣлъ, что отецъ былъ очень веселъ, и это меня нѣсколько успокоило, и мнѣ хотѣлось, чтобъ и дѣдушка былъ веселъ, попрежнему. Но дѣдушка сдѣлался еще серьезнѣе. Вдругъ онъ какъ-то весь выпрямился и голосомъ, какимъ онъ обыкновенно говорилъ только въ церкви, и то во время особенно торжественной службы, сказалъ строго бабушкѣ:

— Анна, подай-ка мнѣ образъ!…

— Ну, присядемте всѣ, какъ по порядку, — прибавилъ онъ, когда бабушка подала ему образъ.

Бабушка теперь совсѣмъ измѣнилась и стала такая смирная, послушная дѣду.

Мы всѣ сѣли. Посидѣвъ нѣсколько минуть молча, всѣ поднялись. Дѣдушка сталъ молиться, потомъ благословилъ образомъ батюшку и матушку, потомъ меня съ сестрой.