ОЗ 1878 (ДО)

УСТОИ.

И пойдутъ они солнцемъ палимы… Н. Некрасовъ.

ГЛАВА I. Какъ онъ народился.

Кому приходилось, въ послѣднія пятнадцать лѣтъ послѣ освобожденія, ѣхать по средней полосѣ Россіи, омываемой притоками Оки и верховьевъ Волги, тому не могло не броситься въ глаза одно новое явленіе, вызванное новыми условіями народной жизни. Это — новые выселки, поселки, хутора, двора въ три-четыре, не больше, попадающіеся чаще всего вблизи деревень, селъ и городовъ, въ одной или двухъ верстахъ отъ нихъ, не дальше. Эти хутора или выселки ютятся или на спускахъ къ рѣкѣ, гдѣ всегда имѣется мельница, или пропадаютъ въ лощинѣ, окруженной моремъ ржи, или мелькаютъ на подсѣкѣ, изъ-за белѣсовато-зеленыхъ березъ, осинъ и ольхъ. Они не всегда однообразны. Ихъ внѣшній и внутренній видъ варьируется различнымъ образомъ, смотря потому, изъ какихъ бытовыхъ началъ выросъ тотъ или другой. Если среди трехъ-четырехъ избъ выселка вы замѣтите низенькій, длинный домикъ съ желѣзной крышей, съ палисадникомъ вокругъ — вы не ошибаясь можете сказать, что тутъ помѣстился землевладѣлецъ изъ благородныхъ, какой-нибудь полуразорившійся помѣщикъ, смиренно подчинившійся силѣ вещей, надѣвшій поддевку и черные сапоги, не ради щегольства и форса народностію, а ради необходимыхъ требованій сельскаго хозяйства. Къ этому домику примыкаютъ обыкновенно двѣ три избы для пайщиковъ — стараго двороваго, съ которымъ баринъ любитъ вспоминать о прежнемъ житьѣ, и теперь еще изрѣдка ходитъ на охоту, и кого-нибудь изъ мужиковъ, ловко умѣющихъ обдѣлывать дѣлишки на базарахъ и ярмаркахъ — и, наконецъ, для рабочихъ. Эти хутора еще еще носятъ названія барскихъ усадьбъ, во-первыхъ, вѣроятно потому, что тутъ живетъ самъ баринъ, во-вторыхъ, потому, что часто на лѣто баринъ отдаетъ свой домикъ подъ дачи городскимъ барамъ, если это не вдалекѣ отъ города, или желѣзнодорожныхъ станцій.

Но когда маленькій пятиоконный домикъ замѣняютъ хоромы, нѣчто въ родѣ растолстевшей и разползшейся въ ширь и въ высь крестьянской двухъэтажной избы, съ желѣзной крышей, изукрашенной всевозможными вычурными фигурами, флюгерами и желѣзными дренами на водосточныхъ трубахъ, на каменномъ фундаментѣ, по серединѣ котораго непремѣнно имѣется желѣзная, зеленая дверь, съ болтами и замками, ведущая въ кладовую, а кругомъ этой растолстѣвшей избы тянутся длинные, бревенчатые, крытые тесомъ сараи, около которыхъ съ утра до ночи снуютъ здоровые мельники и крючники, съ выкрашенными мукой спинами, красными лицами и испачканными мукой же бѣлыми носами, здоровыя телеги, обтянутыя желѣзомъ и ширококрупыя лошади съ толстыми мохнатыми ногами — то это, навѣрное, купецкій хуторъ. Этотъ купецъ арендаторъ или собственникъ имѣетъ въ ближайшемъ городѣ бакалейную или мучную торговлю, каменный домъ и нѣсколько лавокъ, и наѣзжаетъ сюда только «прохладиться», съ начальствомъ или пріятелями, или прожить недѣли двѣ-три во время уборки хлѣба. Въ прочее же время эти хоромы обыкновенно обитаютъ чады, домочадцы и сироты почтеннаго купчины, вообще разные родственники, которые, по своему низкому званію и по мужицкимъ свычаямъ и обычаямъ, не удостоиваются жить въ городскомъ домѣ.

Выселки третьяго рода представляютъ нѣчто среднее между вышеописанными: они, обыкновенно, бѣднѣе на видъ, малы, и въ то время, какъ купецкій хуторъ, всей своей несуразной образиной, выражаетъ явное желаніе еще болѣе растолстѣть и разбухнутъ отъ внутренней полноты жизни, этй маленькіе выселки, напротивъ, какъ будто торопятся съежиться, съузиться елико возможно, спрятаться совсѣмъ отъ людского глаза, какъ будто стыдно имъ стоять на юру, на голомъ холмѣ, среди жидкаго ржанаго поля. Ихъ маленькіе, трехъ-оконные, съ высокими крышами, образующими большіе чердаки, домики, напоминающіе «людскія избы» въ помѣщичьихъ домахъ, смотрятъ голо, неуютно, неприглядно. Обитатели ихъ ходятъ въ городской одеждѣ: женщины въ платьяхъ, мужчины въ пальто и рыжихъ пиджакахъ, но сапоги носятъ большіе и штаны, въ сапоги. Впрочемъ, вся одежда такъ и говоритъ, что она взята «съ барскаго плеча», какъ и самые домики, выстроенные изъ подареннаго добрымъ и признательнымъ бариномъ лѣса, какъ и сама тощая земля, подаренная тѣмъ-же добрымъ и признательнымъ бариномъ на смертномъ одрѣ, въ уваженіе долгихъ и неусыпныхъ лакейскихъ трудовъ. Это — «дворовые» поселки.

Наконецъ, послѣдній и самый замѣчательный родъ выселокъ, это — выселокъ крестьянъ собственниковъ. Выселки эти не носятъ на себѣ никакого особенно рѣзкаго характера, какъ предъидущіе; они ничѣмъ не отличаются отъ обыкновенныхъ крестьянскихъ поселеній, кромѣ размѣровъ; ихъ часто можно принять за маленькія деревушки. Только иногда явится въ нихъ нѣчто новое, заявляющее обособлевіе, въ родѣ, напр., житницы, построенной не съ боку избы, какъ въ деревнѣ, а саженяхъ во ста, прямо противъ оконъ; или овинъ выстроенъ не сзади избы, а гдѣ-нибудь сподручнѣе, и овинъ большой, подъ широкимъ навѣсомъ; часто онъ ставится поперегъ улицы поселка, составляемой съ одной стороны жилыми избами, съ другой не жилыми помѣщеніями: сараями, житницами, клѣтями, такъ что, въѣхавъ съ одного конца въ выселокъ, вы рискуете попасть въ другомъ концѣ прямо въ широкія ворота овиннаго сарая, подъ навѣсомъ котораго расположенъ чистый, гладкій токъ. Иногда можно замѣтить въ немъ стремленіе хоть чѣмъ-нибудь выбиться изъ общаго деревенскаго склада. Этотъ переходный колебательный характеръ народившагося «мужицкаго» выселка можно, впрочемъ, замѣтить только при тщательномъ наблюденіи. При поверхностномъ же взглядѣ, вы не найдете ничего, рѣзко разграничивающаго его отъ обыкновеннаго склада крестьянской жизни. Обитатель этого выселка — тотъ-же мужикъ, онъ носитъ туже сермягу, какъ и его односельчане, живущіе скопомъ, въ полверстѣ отъ него; онъ также ходитъ на общественные сборы, какъ и они. Баба этого выселка — таже деревенская баба, только развѣ поступь у нея постепеннѣе, да кланяется. она солиднѣе, да сукно на поддевкѣ потоньше. Какъ онъ не чуждается деревни, такъ и деревня продолжаетъ, по прежнему, брататься съ нимъ, и деревенская кумушка или старуха, такъ же какъ и деревенскій балагуръ и словоохотливый мужикъ охотно забредаютъ въ выселокъ «посудачить» на завальняхъ, отправляясь за ушедшей скотиной, съ хворостиной или обратью въ рукахъ. Однимъ словомъ, выселокъ крестьянъ собственниковъ не выработалъ еще себѣ никакихъ органическихъ особенностей, которыя такъ же рѣзко отрѣзали бы его отъ деревни, какъ рѣзко отрѣзались купецкій хуторъ и дворовый выселокъ. Этотъ выселокъ констатируетъ пока не болѣе, какъ фактъ земельнаго обособленія и выдѣленія, а знаменуетъ… Но что должно знаменовать выростаніе на русской почвѣ этихъ выселковъ — это можетъ сказать только тщательное знакомство съ внутренней жизнью, совершающейся въ этихъ малыхъ, обособляющихся единицахъ массы, въ этихъ клѣточкахъ, изъ которыхъ, по мнѣнію нѣкоторыхъ, нѣкогда создался громадный и могучій тысячелѣтній колоссъ — русская община, и на которыя она выражаетъ, по мнѣнію другихъ, замѣтныя поползновенія дифференцироваться, покорная вліянію столь-же сильныхъ факторовъ, какъ сильны и тѣ «устои», на которыхъ раньте совершилась интеграція.

Нельзя сказать, чтобы подобныхъ выселковъ было уже очень много, но есть таки; нельзя сказать, чтобы они уже ясно намѣчали поворотъ теченія народной жизни подъ напоромъ дѣйствующихъ извнѣ силъ и категорически указывали на ясное тяготѣніе этой жизни къ дифференцированію или обособленію. Если эти выселки суть признаки дифференцированія, то съ другой стороны имѣется столько-же явленій и обратнаго порядка, когда община поглощаетъ въ себя все больше и больше элементовъ, прежде обособленныхъ. Такимъ образомъ, это скорѣе процессъ исканія русла, въ которое стремится вылиться море народной жизни, всколебленное и взбаламученное взаимодѣйствіемъ новыхъ и разнообразныхъ факторовъ, подобно тому, какъ рѣка, прорвавъ державшую ее въ тискахъ плотину, разливается по долинѣ тысячью мелкихъ ручьевъ, которые, извиваясь и скользя, стремятся найти общее русло, чтобы слившись въ немъ, покатиться плавно и величаво въ могучемъ теченіи.

Эти выселки — тѣ ручьи, тѣ «пробы», тѣ вѣшки, которые проводитъ и ставитъ невидимая рука, намѣчая новое русло народной жизни. Въ этихъ выселкахъ нѣтъ еще ничего яснаго, опредѣленнаго, ничего не выработалось такого органическаго, что окончательно разъединило бы ихъ съ прежними устоями народной жизни; даже того, что они представляютъ собою фактъ земельнаго обособленія, нельзя утверждать положительно; нужно сказать лучше: это фактъ только усадебнаго обособленія, такъ какъ собственно земельныя отношенія въ большинствѣ случаевъ еще носятъ на себѣ смѣшанный, двойственный характеръ общинно-подворнаго владѣнія.

Что-же, однако, прибавили эти «новые» выселки къ общему виду нашей обширной родины? Для художника и эстетика они скрасили пейзажъ. Не дурно, когда голыя, выжженыя поля то тамъ, то здѣсь оживляются маленькими оазисами выселковъ, картинно брошенными на это сѣрое полотно, убійственно-однообразно тянущееся цѣлыя сотни верстъ. Для доморощеннаго экономиста и культурменша, съ примѣсью англійскаго лордства, это благодѣтельные задатки излюбленной европейской культуры и цивилизаціи. Не дурно, когда вокругъ этихъ выселковъ раскинутся унавоженныя поля, когда собственность отграничится красивой неприступной изгородью, и на пажитяхъ появится сельскій рабочій, высокій, рослый, получающій хорошую пищу, какъ нѣмецкій батракъ: большой буттербродъ съ картофелемъ при восходѣ солнца и отправленіи на работу, большой буттербродъ съ сыромъ и стаканъ кофе — за завтракомъ; жирный обѣдъ послѣ полудня и, наконецъ, послѣ 12—15 часовой работы буттербродъ съ свининой mit Seidel Bier. Однимъ словомъ, рабочій, выхоленный, какъ его крѣпкая и статная лошадь… И надъ всѣмъ этимъ недремлющій глазъ ученаго арендатора и классически-образованнаго культурменша. Не дурно!..

Для насъ, это любопытное и поучительное явленіе. Изучайте образующійся организмъ въ самомъ началѣ, пока еще онъ представляетъ tabula rasa, пока въ немъ идетъ хаотическая борьба за преобладаніе тѣхъ или другихъ элементовъ. Послѣ будетъ уже поздно, и борьба будетъ тяжела. Подсмотрѣть необходимые элементы развитія въ ребенкѣ — великая и единственная задача педагога. Подсмотрѣть въ образующейся клѣточкѣ новыхъ народныхъ устоевъ борьбу разнообразныхъ элементовъ, различить здоровые отъ больныхъ, наслѣдственные отъ пріобрѣтенныхъ и изучитъ возможные результаты ихъ взаимодѣйствія — такова одна изъ задачъ любящей свой народъ интеллигенціи.

«Волчій поселокъ» былъ одинъ изъ выселковъ послѣдней разновидности. «Волчьимъ» онъ прозванъ потому, что первые устои его заложены были мужикомъ, по прозвищу Волкъ, Мосей Волкъ. А Мосей былъ прозванъ Волкомъ потому, что любилъ лѣсъ и въ давнія времена, еще до воли, служилъ лѣсникомъ, былъ нелюдимъ, хмуръ, молчаливъ и задумчивъ. Послѣдними качествами онъ отличался потому, что ему въ голову еще въ молодости засѣла «идея». Но когда эту «идею» ему удалось реализировать, то вышеописанныя его качества значительно смягчились и стушевались. Тѣмъ неменѣе, прозвище «Волкъ» осталось на вѣки за нимъ и его потомствомъ.

Что это была за идея — мы сейчасъ увидимъ. Не вдалекѣ отъ деревни Дергачи стояла молодая, веселая, березовая барская роща, на спускѣ къ узкой, но глубокой, поросшей осокой рѣчкѣ. Мосей «влюбился» въ эту рощу, такъ какъ Мосей былъ мужикъ-эстетикъ, одинъ изъ тѣхъ дѣтей природы, которыя ея великіе феномены наградили такими нѣжными и ласкательными имена-ми, каковы: «зоринька ясная», «солнце красное», «мать земля-кормилица» и т. п. Влюбившись въ рощу, Мосей упросилъ барина поставить его въ сторожа къ рощѣ («въ ногахъ валялся у барина!»). Баринъ согласился. Два года холилъ онъ ее, отъ семьи отбился, отъ деревни, каждое дерево, какъ свой глазъ берегъ. Но скоро стали доходить до Мосея слухи (можетъ быть, просто хотѣли пошутить надъ нимъ), что баринъ хочетъ продать рощу. Загрустилъ Мосей, заугрюмѣлъ и, наконецъ, однимъ утромъ, явился къ барину, опять упалъ на колѣни и сталъ просить отпустить его «на-сторону» съ тѣмъ, что черезъ пять лѣтъ онъ вернется и купитъ рощу. Съ барина заклятье передъ образомъ взялъ, что тотъ до его прихода никому рощи не продастъ. Черезъ пять лѣтъ вернулся: сапоги кувшинные, на плечахъ сибирка; бурмистръ его въ передній уголъ садитъ… Гдѣ пропадалъ откуда и какъ нажилъ денегъ, чтобъ заплатить барину за рощу, Мосей не любилъ разсказывать.

Но когда была реализирована эта первая «идея», у Мосея явилась другая. Какъ она къ нему попала въ голову, какъ результатъ опыта, или какъ темный наслѣдственный инстинктъ, или то просто было личное желаніе сдѣлать неприкосновеннымъ и закрѣпить «завѣтомъ» то, что стоило трудовъ цѣлой жизни — это вопросъ нерѣшенный. Такъ или иначе, эта «идея» была очень опредѣленно выражена рядомъ слѣдующихъ своеобразныхъ положеній.

Вернувшись изъ своего безвѣстнаго скитанія, купивъ у сосѣдняго помѣщика излюбленную имъ рощу съ пустошьми: Мочки и Кочки, Мосей сейчасъ же отрясъ прахъ съ ногъ своихъ. Снялъ свою цивилизованную чуйку, облекся въ прежнюю сермягу и ушелъ въ рощу, построивъ въ ней малую избу. Близь этой малой избы запустилъ онъ улья, пригласилъ къ себѣ ходить за пчелами старую бобылку Ѳеклушу, и «ушелъ отъ жизни», «отрѣшился», оставивъ свою семью жить «на всемъ прежнемъ положенія» въ селѣ, какъ жила она и въ то время, когда онъ находился въ «безвѣстномъ сокрытіи». Такимъ образомъ, въ общемъ строѣ, семья, съ его прибытіемъ, имѣвшимъ для нея такое важное значеніе, какъ пріобрѣтеніе крупной, по крестьянству, собственности — не измѣнилась ни на волосъ. Но чтобы и «напредки не было повадно» семьѣ имѣть поползновеніе выйти изъ прежняго положенія, Мосей, какъ, только пришелъ, сдѣлалъ самый категорическій заказъ своимъ сыновьямъ, въ особенности старшему, Ванифантію, уже давно мечтавшему, что отецъ возькетъ его съ собой въ столицу, заказъ «не токмо проситься, ниже помышлять объ отходѣ въ столицы, пока Господь-Богъ грѣхамъ терпитъ и голодомъ не гонитъ». Такой заказъ привелъ всѣхъ въ немалое удивленіе, такъ какъ на селѣ давно рѣшили, что Мосей всѣхъ сыновей, а старшаго наипаче, поведетъ по своей дорогѣ, да и Ванифантій былъ въ этомъ увѣренъ. Когда высказаны были Мосею эти недоумѣнія, онъ отвѣчалъ коротенько «грѣха много»! Что разумѣлъ онъ подъ этимъ, онъ врядъ ли бы обстоятельно разъяснилъ, такъ какъ, вѣроятно, больше чувствовалъ достовѣрную возможность этого грѣха, чѣмъ могъ ясно формулировать свои предчувствія. Онъ могъ только чувствовать, что между его хожденіемъ въ столицы по «идеѣ» и между хожденіемъ за наживой была большая разница; что, достигнувъ исполненія «идеи», человѣкъ могъ остановиться; наживѣ же нельзя положить и конца краю. А была ли въ Ванифантіи эта «идея»? Нѣтъ, Мосей видѣлъ, что никакой такой не было. Было одно: явился изъ столицы отецъ съ деньгами, значитъ, и сынъ долженъ идти туда за ними же; если отецъ принесъ 100 рублей, то сынъ долженъ ужь принести 200.

Такимъ образомъ, этотъ «заказъ» Мосея объясняется тѣмъ, что Мосей былъ мужикъ «идейный». Такіе мужики есть, но бабъ больше. И странницъ вѣдь больше, чѣмъ странниковъ; и фанатичекъ больше, чѣмъ фанатиковъ. Суть не въ томъ, какая «идея» можетъ быть у мужика или бабы, важно то, что «идея» можетъ имѣть мѣсто. И такъ, Мосей былъ мужикъ «идейный»; онъ умѣлъ въ своей головѣ «прикинуть» кое что къ чему-либо, сдѣлать выводъ; каковъ этотъ будетъ выводъ — это другой вопросъ, но могъ все же съ большею или меньшею вѣроятностію «провидѣть» результаты" Примѣровъ этихъ «идейныхъ» бабъ и мужиковъ мы могли бы привести много и, можетъ быть, не меньше, чѣмъ таковыхъ имѣется въ обществѣ, но врядъ ли это нужно. Крупные изъ нихъ всякому извѣстны изъ исторіи; заурядные — на глазахъ у тѣхъ, которые умѣютъ видѣть. Я знаю, напримѣръ, одну крестьянскую дѣвку, которой пришла «идея» создать общежительство, въ которомъ нашли бы пріютъ странники, болящіе и сироты. Это была самая простая, черная крестьянская дѣвка, болтливая, мужиковатая, здоровая. Для этой цѣли она примкнула къ церковнымъ ходамъ съ чудотворными иконами: носила свѣчи, самыя иконы, кружки и пр. Это дало ей возможность входить въ сношенія съ богатыми купцами и проповѣдовать свою идею подъ прикрытіемъ репутаціи богобоязненной дѣвки. Настойчивость и умѣнье ея въ этомъ случаѣ были изумительны. Я не знаю, удалось ли ей осуществить свою «идею», или она налетѣла съ ней на какой-нибудь «рожокъ» въ видѣ станового, но несомнѣнно, что дѣло у нея подвигалось впередъ успѣшно. Этого примѣра пока достаточно, чтобы читатель могъ согласиться, что «идейные», какъ бабы, такъ и мужики, существуютъ и что существуетъ ихъ не мало. Расколъ — вотъ знаменитое созданіе «идейнаго» мужика и бабы. Нужно прибавить, что эти «идеи» у народа вовсе не такъ произвольны и не такъ ясно составляютъ чисто личную принадлежность, какъ это бываетъ съ людьми общества; напротивъ «идейный» мужикъ всегда носитъ какую-нибудь идею, тѣсно связанную съ экономическимъ, нравственнымъ или умственнымъ общенароднымъ строемъ. Вотъ почему она «понятна» народу: выразившись въ одной личности, она, такъ сказать, составляетъ только квинтъ-эссенцію того, что выработано уже заранѣе народной жизнью.

Какъ пѣсня народа рознится отъ пѣсни образованнаго поэта общностью своего смысла и чувства, такъ и мужицкая «идея» отличается такою же общностію. Мужикъ — не философъ, не умѣетъ предаваться спекулятивнымъ упражненіямъ, и потому его идея есть идея, существовавшая раньше его, и выработанная народомъ сообща. Идея «образованнаго» человѣка, напротивъ, носитъ на себѣ слѣды индивидуальности. «Идейные» люди и въ народѣ пользуются уваженіемъ. Народъ знаетъ, что «идейный» человѣкъ рѣдко сбивается съ пути, а потому то, что позволено «идейному» человѣку, не позволено простому смертному. Такъ смутно чувствовалъ и Мосей; онъ не видѣлъ въ своемъ сынѣ «идейнаго» мужика и не пустилъ его туда, гдѣ не «идейный» мужикъ сдѣлается просто мошенникомъ. Но онъ, напримѣръ, находилъ, что его дочь, дѣвица Ульяна, — сила, «идейная» сила, и ничего не сказалъ, когда она ушла, послѣ смерти своего жениха, найденнаго замерзшимъ у села, когда онъ возвращался съ заработковъ въ побывку, ушла на Аѳонъ и въ старый Іерусалимъ, гдѣ пропадала три года. Онъ на нее надѣялся, ибо чувствовалъ въ ней присутствіе «идеи». Но одного этого «заказа», вѣроятно, показалось Мосею недостаточно, и онъ, чтобы уже окончательно отрѣзать своей семьѣ возможность выйти «изъ прежняго, вообще мужицкаго, положенія», продѣлалъ одну очень внушительную церемонію.

Когда Мосей рѣшилъ «отряхнуть прахъ съ ногъ своихъ», и, скинувъ синюю чуйку, оболокся въ сермягу, онъ явился въ правленіе и заявилъ, что часть пріобрѣтенной имъ, вмѣстѣ съ рощей, въ пустошахъ пустопорожней земли отдаетъ въ пользованіе общинѣ, которая въ землѣ нуждается, а ему съ ней дѣлать нечего. «Одному съ семьей всей не поднять, а батраковъ нанимать — завода заводить не желаетъ; при себѣ же оставляетъ одну рощу, которую издавна возлюбилъ». Сказавъ это, Мосей, при первомъ же передѣлѣ земли, самъ сдѣлалъ на свою землю жеребьи, и вмѣстѣ съ другими вынулъ жеребій для своихъ сыновей. Община не осталась ему неблагодарной и поощрила его разными льготами: по рекрутству, общественной службѣ.

Послѣ этого, Мосей ушелъ въ свою избу, въ рощу, куда, по смерти своей жены, какъ мы сказали, пустилъ жить старую бобылку Ѳеклушу.

Его три сына, изъ которыхъ былъ женатъ только старшій Ванифаитій, и дочь, дѣвица Ульяна, остались на селѣ, «на всемъ прежнемъ положеніи».

Шли годы. Кончилась, наконецъ, «неурядица эмансипаціи», выражаясь стилемъ помѣщиковъ того времени, завершенная нарѣзкой надѣловъ, размежеваніемъ чрезполосныхъ владѣній и, наконецъ, «упраздненіемъ» мировыхъ посредниковъ, главныхъ героевъ того бурнаго времени; наступилъ порядокъ, долженствовавшій покоиться на двухъ китахъ мѣстной администраціи — исправникѣ и непремѣнномъ членѣ… Но едва почуялось въ воздухѣ приближеніе этого вожделѣннаго порядка, какъ вдругъ всѣмъ мужикамъ сдѣлалось отчего-то жутко. Ихъ какъ будто испугала та математическая строгость и опредѣленность, съ которою отмежевывались границы ихъ полей. Прежде, во времена посредниковъ, каждый лишній клочекъ земли былъ какъ будто спорный, питалась надежда, что этотъ лишній клочекъ земли, «хоша и не нашъ а, можетъ, и нашъ будетъ», вѣрилось въ возможность, что «еще, можетъ, и оставятъ», въ возможность какъ ни какъ сговориться съ бариномъ… «Все же вѣдь живой человѣкъ… Можетъ, какъ ни то уговоримъ. Изъ за лишняго клочка не станетъ тягаться». Но наступилъ порядокъ, и все принуждено было «сократиться», — съежиться, установиться въ отрѣзанныя каждому стойла. Господа вздохнули, потому что періодъ ихъ психической «неустойчивости» кончился, такъ какъ теперь каждое мужицкое нападеніе на ихъ сердобольныя души отпарировалось словами: «законъ, батюшка, законъ». Теперь ужъ все кончено. И землемѣры разъѣхались. «Да-съ, теперь ужь все взвѣшено и опредѣлено»… И мужики поняли, что точно все взвѣшено и опредѣлено. А такъ какъ, собственно говоря, взвѣшено и опредѣлено было только одно отношеніе земель мужицкихъ къ барскимъ, распредѣленіе же мужицкой земли было предоставлено «народному обычаю», то эта опредѣленность предстала мужику во всемъ ея ужасѣ, а «народный обычай» распредѣленія подвергся такому тяжелому испытанію, какому онъ не подвергался, вѣроятно, ни разу во все свое тяжелое историческое существованіе. Заинтересованные интеллигентные люди, въ приличномъ отдаленіи, стали наблюдать за любопытнымъ зрѣлищемъ «мірского распредѣленія земли» и тайно и явно говорили: «а ну-ка посмотримъ, какова пресловутая сила этого излюбленнаго народнаго обычая»! И когда сила народнаго обычая, въ этомъ тяжкомъ испытаніи, кое гдѣ ослабѣвала, кое-гдѣ отдалялась отъ истиннаго пути, интеллигентные зрители, съ видомъ людей, которыхъ завѣтныя предположенія оправдывались, пожимали плечами и «разочаровывались» въ пресловутой силѣ народнаго обычая. А народный обычай, поднимая тяжесть равномѣрнаго справедливаго распредѣленія, кряхтѣлъ, натуживался изъ послѣднихъ силъ, чтобы побороть ужасную дилемму…

Деревнею Дергачи, къ которой принадлежалъ Мосей, обуялъ именно такой ужасъ передъ «опредѣленностію», когда почуялось приближеніе «порядка» за «неурядицей». Нужно замѣтить, что баринъ у дергачевцевъ былъ, по своему, человѣкъ хорошій, «народолюбецъ», поклонникъ старозавѣтныхъ народныхъ обычаевъ и дѣятельный ихъ защитникъ въ редакціонныхъ комиссіяхъ. У этого-то добраго и слабаго человѣка долгое время дергачевцы, безъ особыхъ препятствій, запахивали цѣлые загоны полей, вѣруя и надѣясь, что еще какъ-нибудь мы съ бариномъ споемся! Сердобольный баринъ, хотя и поругивался, но, въ виду не совсѣмъ еще точнаго опредѣленія границъ, считалъ несправедливымъ обвинять мужиковъ въ захватѣ. Такъ шло дѣло до пріѣзда въ имѣніе супруги барина, барыни уже совсѣмъ другого закала, и до прибытія землемѣра. Скоро, очень скоро, эти двѣ личности, при помощи г. исправника, ввели въ отношенія мужиковъ къ барину «порядокъ» и опредѣленность, которые сразу заявили себя передъ дергачевцами одновременнымъ повышеніемъ податей и урѣзаніемъ области ихъ пользованія землею до 1½ десятины надѣла, въ который оказался врѣзаннымъ даже одинъ клочекъ земли, уступленный Мосеемъ общинѣ. До того доведена была «опредѣленность». Когда дергачевцы протестовали-было противъ такой черезъ-чуръ своеобразной опредѣленности, имъ сказали, что земля эта барская, такъ какъ Мосей, во время крѣпостного права, не смѣлъ покупать земли на свои имя. «А если и купилъ, такъ, значить, она ему не нужна, когда онъ вамъ отдалъ». Дергачевцы только крякнули, а Мосей и совсѣмъ боялся слово пикнуть, чтобы и послѣднюю землю съ рощей не взяли.

Итакъ, воцарился «порядокъ». Порубки, покашиванія и запахпанія оказались невозможными… Передъ дергачевцами стояла одна математическая опредѣлённость, въ видѣ l ½ десятины надѣла, а загонъ, лѣсъ, луга — все это отошло за границы «опредѣленности». Дергачевцы приступили къ провѣркѣ той сказки, которая разсказываетъ, какъ двое голыхъ нашли одну рубаху и какъ они «распредѣляли» ее между собою. Думали-думали нищіе, какъ имъ быть, и никакъ не рѣшили. Пошли къ судьѣ; судья потребовалъ доказательствъ «первородства», но никто изъ нихъ доказать этого не могъ. Пошли къ попу; попъ сказалъ: «отдайте, братія, рубаху мнѣ, а сами идите съ миромъ, дабы не возгорѣлась между вами вражда». Не понравилось — пошли къ книжникамъ; книжники сказали: — кто изъ васъ кого поборетъ, тому, какъ сильнѣйшему, и рубаху отдать. Не понравилось и это — пошли къ исправнику. Исправникъ какъ крикнетъ на нихъ: — «полѣзай оба въ рубаху!.. И чтобы не ссориться! услышу — совсѣмъ отниму!» — Перетрусили нищіе, залѣзли въ рубаху. Только силъ нѣтъ такъ жить, съ голоду помрешь. Пошли потихоньку на мірской сходъ. Мірской сходъ думалъ-думалъ, наконецъ, такое рѣшеніе установилъ: «какъ-никакъ, братцы, а не иначе вамъ придется, чтобы поочереди носить. Пущай изъ васъ нынѣ одинъ рубаху надѣнетъ, да хлѣбъ доставать идетъ, а другой дома сидитъ. Придетъ первый — второй ступай. Мы и все такъ живемъ». Попробовали нищіе, и вышло, что мірское слово всего лучше.

Итакъ, передъ дергачевцами вдругъ встала дилемма «распредѣленія» рубахи. Затрещалъ «народный обычай», приходилось не «такъ или иначе» выпутываться, а непремѣнно, неизбѣжно, съ соблюденіемъ справедливости. Много рѣшеній перепробовали дергачевцы; пробовали залѣзать всѣ въ одну рубаху, но, кромѣ того, что руки себѣ связали, ничего не вышло. Пробовали ходить за совѣтомъ къ судіямъ, и къ книжникамъ, и въ левитамъ, но дѣло выходило еще хуже. Наконецъ, остановились на такомъ «мірскомъ» рѣшеніи: «пущай половина дергачевцевъ съ хлѣбовъ отойдетъ на-сторону, а половина дома останется».

Между тѣмъ, къ этому времени, семья Мосея Волка «набрала въ себя большую силу»: съ самимъ Мосеемъ она считала уже 10 душъ, пять мужеска и пять женска пола. Такая огромная семья должна была, конечно, поглощать значительную долю общественныхъ земельныхъ жеребьевъ. Когда вступила въ силу «опредѣленность», оставаться на общинной землѣ, имѣя пустопорожнюю свою, было уже не въ порядкѣ вещей. Такъ или иначе, нужно было выселиться: Мосей принужденъ былъ, такимъ образомъ, значительно поступиться своимъ «заказомъ». Первымъ дѣломъ предстала настоятельнѣйшая необходимость поскорѣе «осѣсть» на свою землю, чтобы хотя фактомъ заселенія укрѣпить ее за собой; а вторымъ дѣломъ, дергачевцы прямо заявили Мосею, что «какъ-никакъ, а тебѣ съ семьей въ собственники идтить надоть, потому у васъ земля есть своя, а у общины и безъ васъ дѣлить нечего». Однимъ раннимъ утромъ, большая двухъэтажная изба Мосея, съ пристроенной къ ней кельей, искони стоявшая середи деревни Дергачи, оказалась уже безъ крыши. Сыновья Мосея желѣзными ломами «разоряли дѣдовское гнѣздо», снимая вѣнецъ за вѣнцомъ изъ крѣпкихъ, чуть не въ аршинъ въ діаметрѣ дѣдовскихъ бревенъ, какихъ теперь нигдѣ не найдешь ужь, складывали на лошадей, а бабы отвозили ихъ на новое мѣсто, на собственныя пустоши Мочки и Кочки.

— Смотри, братцы, не очень шибко бейте — таракановъ не разгоните, шутили дергачевцы, покрикивая работавшимъ на избахъ братьямъ-Волкамъ: — вѣдь они дѣдовскіе, старожилые тараканы-то! Пущай съ вами переѣзжаютъ… Разбѣгутся — пути не будетъ!

— Ульяна, поди, ужь полну пазуху набрала! За этимъ дѣло у бабъ не станетъ, отшучивались братья.

— Ну, вы теперь у насъ собственники, какъ быть, заправскіе будете! опять шутили дергачевцы, когда выѣзжалъ изъ Дергачей послѣдній возъ, съ послѣднимъ вѣнцомъ отъ Мосеевой избы.

— Что говорить! Купцы! отшучивались снова, въ свою очередь, молодые Волки. — Ну, такъ прощайте, братцы! Приходите къ намъ новоселье праздновать. Вотъ какъ только избы поставимъ!

— Ладно, ладно!

На мѣстѣ Мосеевской избы, можетъ быть, носившемъ на себѣ уже цѣлое столѣтіе избы всевозможныхъ сортовъ — осталась только груда мусора, въ которой копошились ребятишки, отыскивая «клады». Впрочемъ, поиски ихъ были совершенно напрасны. Степенная хранительница дѣдовскихъ обычаевъ, келейница, «пущенная по граматѣ» еще съ малыхъ лѣтъ, Ульяна (крестьяне звали ее, впрочемъ, Ульянея, на монашескій манеръ, въ отличіе другихъ Ульянъ и Ульяшекъ, и ради вящшаго чествованія), дочь Мосея ни подъ какимъ видомъ не позабыла захватить съ собою ничего изъ «дѣдовскаго». Она даже бережно перенесла на новое мѣсто ласточкино гнѣздо и скворешницу. Съ послѣднимъ же возомъ не забыла прихватить въ мѣшечекъ и «дѣдовской земли».

Ставить избы на «новомъ мѣстѣ» «сбилъ» дергачевскій міръ «помочь» Мосею, и не прошло двухъ недѣль, какъ вмѣсто прежней большой избы поставлено было три, которыя и примкнули къ однооконной избушкѣ, въ которой проживалъ Мосей.

Переселеніе, видимо, доставило Мосею большое удовольствіе.

Старикъ, уже сгорбленный и сѣдой, съ утра до поздняго вечера, съ палкой въ рукахъ, слѣдилъ за работами, покряхтывая и балагуря съ дергачевцами. Дергачевцы, видя такое благодушное настроеніе Мосея, какъ-то и сами настроивались на этотъ тонъ.

— А что, дѣдушка Мосей, вѣдь гляди, мы тебѣ тутъ цѣлую деревню выведемъ… Что ни есть помѣщикъ, за первый сортъ будешь!..

— Что жь!.. Дѣло доброе! Поселокъ мы поставимъ, устой укрѣпить, а потомъ пущай добрые люди живутъ-поживаютъ, да Мосея вспоминаютъ! говорилъ Мосей.

— То то!.. Мы про это же! А знаешь ли, дядя Мосей, ужь вялъ бы ты на себя съ міра тяготы малую толику; пустилъ бы ты поселиться и Сатира Кривого. Что ему у насъ дѣлать? Мужикъ, ты знаешь, онъ и хорошій, а лядащій… На заработки ему ужь не идти, надѣлъ взять — податей всѣхъ не подыметъ, а насъ утѣснитъ. А у тебя было бы ему куда подъ-силу…

— Ну, что-жь!.. Сатиръ Кривой — такъ Сатиръ Кривой!.. Селитесь, селитесь!.. Мнѣ и умирать веселѣе будетъ… На людяхъ и смерть красна. Мы бы сообща и новинку подняли, кстати. Не батраковъ стать нанимать!

— Это вѣрно.: Ну, а земли у тебя еще вдостоль хватитъ. Вѣдь не маклачить ты ей будешь… Мы тебя знаемъ. Отъ кого другого, а отъ тебя этого не станется. Ты живешь по дѣдовскимъ замѣтамъ.

— Зачѣмъ маклачитъ! Земли хватитъ, хоша на цѣлую деревню хватитъ.

— Такъ, такъ… Такъ ужъ ты Сатира-то Кривого пристрой при себѣ. Мы ему всѣмъ міромъ снесемъ избу и поставимъ. А что насчетъ нашихъ съ тобой земель, мы ужь другъ отъ друга отбиваться не станемъ: мы тебя и въ выгонъ, и въ луга пустимъ. Сочтемся… Люди свои!

— Люди свои! Люди не чужіе!

— Мы съ тобой изъ вѣковъ крѣпко связаны, такъ намъ другъ друга обижать нечего. А значитъ, все къ тому, чтобы тяготы нести сообща и впредь! все громче и громче выкрикивали дергачевцы на ухо дяди Мосея (онъ туговатъ сталъ на ухо въ послѣднее время).

— Такъ, такъ… Какъ ужь по дѣдовскому завѣту, такъ чтобы и навѣковѣчно!

— Ну, то-то. Мы тамъ на міру закажемъ, а ты своимъ ребятамъ въ завѣтъ поставь!

— Это ужь первое дѣло!

— Такъ, значитъ, и порѣшили? Селиться безъ сумнѣнія?

— Селитесь, селитесь! повторялъ дѣдъ Мосей, сидя на обрубкѣ, поправляя кивками головы большую грешневикомъ шляпу, поглаживая самодовольно сѣдую бороду и мигая красными вѣками больныхъ, уже подслѣпыхъ глазъ.

— Онъ же вѣдь тебѣ. Сатиръ-то Кривой, будетъ не то, чтобы совсѣмъ чужой, опять выкрикивали дергачевцы, чтобы ужь идостоль убѣдить дѣдушку Мосея въ необходимости снять съ міра тяготу, въ лицѣ Сатира Кривого.

— Такъ ли мы говоримъ, дѣдушка?.. Все одно выходить, какъ бы, значитъ, въ одну семью идетъ…

— Такъ, такъ. По мнѣ — все одно, только бы человѣкъ былъ душевный…

— Да онъ, Сатиръ-то, подхватилъ староста: — душевный… Тебѣ ли сказывать объ этомъ! Что насчетъ души — тутъ сомнѣнія нѣтъ. Только вотъ на міру ему жить, съ своимъ характеромъ, трудненько. Теперь же онъ какъ разъ въ такой нотѣ: податей платить у него желанія, чтобы, значитъ, послушно, безъ ссоры — нѣтъ; съ начальствомъ у него тепереча перекоры… Земли теперича онъ потребуетъ, а чтобы отдать за нее, смиренно, что полагается — отъ него не жди. Потому онъ теперь, самъ знаешь, третій годъ въ одержаніи. Ну, а міръ все въ отвѣтѣ. Будь у насъ земли вдоволь — да мы бы, конечно, со всѣмъ нашимъ удовольствіемъ! Живи, сдѣлай милость!.. Такъ ли? А у тебя ему будетъ чудесно!.. Начальство-то къ вамъ сюда, поди, и не заглянетъ. Въ эдакомъ райскомъ мѣстѣ онъ, Сатиръ-то, совсѣмъ ангелъ будетъ! А при всемъ при томъ они съ Ульяноей-то Moсевной, знаешь, пріятели — водой не разлей!

Покончивъ, такимъ образомъ, дипломатическій походъ на дѣда Мосея, служившій, въ нѣкоторомъ родѣ, продолженіемъ необходимости «распредѣлять» ниспосланную міру рубаху, и убѣдившись, что дѣдъ Мосей не прочь «и впредь дѣлить тяготы съ міромъ», дергачевцы, въ лицѣ того же хлопотливаго дипломата-старосты Макридія, совсѣмъ измотавшагося на неблагодарномъ дѣлѣ приведенія въ гармонію интересовъ управляемыхъ и управителей — тотчасъ направились къ Сатиру. Вошли въ избу — въ избѣ никого нѣту, кромѣ куръ. Заглянули на дворъ — только лошадь свободно ходитъ, путаясь въ поводу.

— Эй ты, Сатиръ! Дома, что-ли? окликнули дергачевцы.

— Ну-у, дома! кто-то лѣниво и сердито проворчалъ съ задворокъ. Пошли на задворки. На задворкахъ сидитъ, задомъ къ избѣ, на корточкахъ, длинный и сухой, какъ жердь, Сатиръ и плавитъ въ желѣзной ложкѣ свинецъ.

— Сатиръ! окликнули мужики.

— Да ну!

— Мы пришли.

— А кто васъ звалъ?

Сатиръ сидѣлъ на корточкахъ и не считалъ нужнымъ обертываться.

— Мы, братъ, пришли избу сносить.

— Чью?

— Твою.

— Куда?

— Къ Мосею.

— По чьему приказу?

— Какой тутъ приказъ! Мы хлопочемъ, чтобы какъ тебѣ лучше…

— А кто васъ просилъ?

— Кто просилъ?.. Чать мы — міръ. Мы, братъ, худого не вздумаемъ… Мы, Сатирушка, на душу этого грѣха не возьмемъ, заговорилъ староста Макридій: — мы все, чтобы какъ лучше… Коли придется — вернешься къ намъ, не обидимъ… Усадьба завсегда за тобой будетъ, по закону…

И староста распространился о томъ, какъ прекрасно будетъ китъ Сатиру у Мосея.

Сатиръ сталъ наливать пули.

— Ну, такъ что-же ты молчишь? Господи! разсердился наконецъ староста: — что это за человѣкъ? что это я съ нимъ тяготы понесъ! Слышишь что-ли? Вѣдь сносить будемъ.

— Да ну, дуй васъ горой — сносите! Что вы ко мнѣ привязались!.. Что вы мнѣ отдышки не дадите! крикнулъ, вскакивая, Сатиръ и бросилъ ложку.

— Тьфу, Мать Пресвятая Богородица! Когда я только развяжусь съ вами! Лѣшіе! Домовые! ругался Сатиръ, между тѣмъ, какъ кривой глазъ, упорно обращенный на дергачевцевъ, приводилъ ихъ въ сильное смущеніе.

— Да ты что ругаешься? Мы для тебя же, дурака, чтобы какъ лучше было. Всѣмъ міромъ…

Сатиръ опять присѣлъ на корточки.

— Такъ ты слышишь, что-ли, скажи хоть разъ по человѣчески: согласенъ, что ли? Такъ мы и знать будемъ.

Сатиръ молчалъ.

— Ты такъ посуди: вѣдь міръ съ тобой смаялся!

Сатиръ молчалъ.

— Вѣдь драть тебя — одно приходится. Вотъ до чего ты хочешь міръ довести!

— Тьфу! окончательно разсердился Сатиръ и такъ плюнулъ въ свою теплину, что она затрещала.

— Да вы что? вскочивъ, закричалъ онъ на дергачевцевъ: — А? вы когда спокой мнѣ дадите?