ОЗ 1882 (ДО)

УСТОИ.

ИСТОРІЯ ОДНОЙ ДЕРЕВНИ.

У народа свои задачи. | (Изъ славянофильскихъ афоризмовъ).

Не потому упорствуютъ, чтобы не понимали свѣта и изцѣленія, а потому, что источникъ этихъ благъ заподозрѣнъ ими. | (Н. Щедринъ. — «За рубежомъ»).

I.

Въ августѣ благодатные дни иногда выпадаютъ нашей деревнѣ, когда воздухъ такъ чистъ, что стоящія на самомъ краю горизонта бѣлыя сельскія церкви кажутся прозрачными, какъ будто вылиты онѣ изъ яраго воску, когда облачка нѣтъ на водянисто-лазурномъ небѣ, когда солнце одно торжественно-плавно плыветъ по немъ и словно пристально смотритъ на пригрѣтыя имъ деревенскія нивы. Обыкновенно, съ утра до заката, пуста и безмолвна въ эти дни деревенская улица. Тутъ никого нѣтъ — ни взрослыхъ, ни малыхъ, ни старика, ни младенца. Въ избахъ окна закрыты, ворота замкнуты, живого движенія почти не видать, и только одинъ старый вязъ медленно качаетъ своей удрученной вѣками вершиной. А между тѣмъ, слышишь, какъ невнятный, но сплошной гулъ жизни несётся непрерывно справа, слѣва, сзади: слышишь скрипъ тяжело нагруженныхъ возовъ, фырканье лошадей, окрики мужиковъ, плачъ грудныхъ дѣтей, звонкіе голоса деревенской молодежи, иногда ея здоровый, переливчатый смѣхъ, или высокій фальцетъ матерей, раздраженно покрикивающихъ на забаловавшихся ребятишекъ. И весь этотъ гулъ здоровой человѣческой жизни такъ же несмолкаемо виситъ въ воздухѣ, какъ гулъ пчелъ на пасѣкѣ; какъ будто все живое выбралось изъ деревни и гдѣ-то тамъ, за околицей, расположилось шумнымъ становищемъ кругомъ. Чувствуешь, что стоишь въ центрѣ какого-то жизненнаго процесса, въ которомъ не участвуешь, но который какой-то непостижимой властью подчиняетъ себѣ. Самый деревенскій воздухъ въ это время такъ полонъ раздражающей кровь ароматичности: чѣмъ ближе къ деревнѣ, тѣмъ онъ влажнѣе, теплѣе, гуще и пахучѣе, какъ будто входишь въ просторную сѣнницу, набитую свѣжимъ, только-что привезеннымъ сѣпомъ, такъ что еще кругомъ не успѣла осѣсть мелкая пахучая пыль сѣнной трухи. Чувствуешь, какъ эта пыль непримѣтными для глазъ облаками носится надъ всей деревней, а надъ гумнами за околицей, гдѣ теперь сосредоточилась вся деревенская жизнь, къ этой ароматической сѣнной пыли прибавились облака золотистыхъ усиковъ отъ ржаныхъ колосьевъ, которые искрятся въ солнечныхъ лучахъ, какъ снѣжинки въ ясный морозный день. Все это образуетъ ту смѣшанную, сытную, хлѣбную атмосферу сельской страды, которой дышетъ грудь земледѣльца и которая, несомнѣнно, представляетъ одинъ изъ животворныхъ элементовъ деревенской природы, возстановляющихъ народныя силы изъ-подъ гнета горя, нужды и мрака.

Наша деревня лежитъ въ неглубокой ложбинѣ, на берегу небольшого озера, окруженная цѣпью холмовъ. Если войти на одинъ изъ нихъ, то картина, которая сразу откроется передъ глазами, объяснитъ все: и пустынность деревенской улицы, и сплошной немолчный гулъ окрестныхъ полей, и захватывающую, всепокорящую силу этого массоваго гула. Тамъ и здѣсь, на вершинахъ холмовъ и по берегамъ озера раскинулись ея сосѣдки: онѣ видятъ ее всю, цѣликомъ, до послѣдняго угла, она видитъ ихъ, все, что дѣлается въ каждой изъ нихъ. Тутъ все открыто, все ясно, все на глазахъ у божьяго солнца. Теперь, въ страду, жизнь деревни ушла изъ центра къ периферіи: какъ кровь изъ сердца, разлилась она по жиламъ организма, до самыхъ крайнихъ его предѣловъ, и оживила собою все, и претворила въ себя все мертвое, и всему придала цѣнность и смыслъ, и обратнымъ потокомъ понесла освященные ея прикосновеніемъ дары земли къ общему вмѣстилищу — сердцу. Медленно движется этотъ обратный потокъ. По бокамъ холмовъ скользятъ высоко навьюченные возы сноповъ. Вокругъ пустынныхъ избъ, мало-помалу, образуется сплошной пестрый вѣнокъ: какъ золотыя короны, выростаютъ одинъ за другимъ скирды свѣжаго хлѣба. А между ними снуютъ непрерывной связующей цѣпью бѣлыя, красныя и синія рубахи вернувшихся съ полей жнецовъ и жницъ. Деревенская птица хлопотливо носится тучами тутъ же. Все живое сгрудилось здѣсь, вокругъ этихъ ростущихъ все выше и выше хлѣбныхъ гигантовъ; все живетъ и чувствуетъ здѣсь ими; душа мужика ростетъ и переполняется по мѣрѣ того, какъ ростутъ эти скирды. Здѣсь все дышетъ этой ароматической, сытной, хлѣбной пылью, которая носится въ воздухѣ; все собралось здѣсь теперь, что прежде жило и задыхалось въ душной избѣ: здѣсь всѣмъ дѣло, всѣмъ воздухъ, всѣмъ надежда.

Вотъ онъ, этотъ хлѣбъ, этотъ даръ природы за тяжелый трудъ, вотъ онъ здѣсь, передъ глазами, подъ защитой, укрытый отъ непогоды и стихій!

— Слава Создателю! выговариваютъ старики и морщинистыми бурыми руками истово осѣняютъ себя крестомъ: — натко-съ, солнышко-то красное цѣлую недѣлю грѣло и свѣтило, ровно фонарь: хоть бы тебѣ облачко одно его заволокло. Вотъ что шаръ по синему стеклу катилось…

— Слава Создателю! вторятъ, подходя другъ къ другу, сосѣди, весело смотря на собравшіяся около скирдовъ пестрыя группы своихъ молодыхъ поколѣній.

Имъ весело смотрѣть на молодыхъ матерей, которыя усѣлись теперь въ тѣни скирдовъ съ грудными младенцами, окруженныя стаей ребятишекъ, наголодавшихся, набоявшихся и наболѣвшихъ за лѣто, вмѣстѣ съ матерями, оторванными отъ нихъ съ ранняго утра до поздней ночи лѣтней страды.

Теперь имъ незачѣмъ уходить отъ дѣтей, теперь вся жизнь будетъ здѣсь, «на задахъ», за околицей, около высокихъ скирдовъ.

— Вотъ вамъ и матери пришли. Всѣ живы будемъ! выговариваютъ старики, поглаживая бѣлокуряя головы внуковъ.

Имъ весело смотрѣть и на подростковъ, которые то съ торжественною медлительностью съ разныхъ концовъ подъѣзжаютъ къ скирдамъ, лежа на высокихъ возахъ сноповъ, то ухарски мчатся порожняками въ пустѣющія съ каждымъ часомъ ноля за новыми снопами.

Имъ весело смотрѣть и на здоровыхъ бородатыхъ большаковъ, навивающихъ скирды. Быстро летаютъ кверху въ могучихъ рукахъ желтые снопы, оставляя въ бородахъ и на головѣ мужиковъ обломанные колосья. Потъ градомъ катился съ усталыхъ лицъ. Растегнутыя груди усиленно дышатъ и бурѣютъ на солнечномъ припекѣ.

Вотъ высокій, здоровый парень, въ красной рубахѣ, съ бѣлой лохматкой кудрявыхъ волосъ, съ широкимъ лицомъ, пылающимъ жаромъ, налившимся кровью, стоитъ на верхушкѣ заканчиваемаго одѣнья и, быстро схватывая то спереди, то сбоковъ, то сзади летающіе кверху снопы, усиленно укладываетъ ихъ но окружности. Онъ весь какъ-то напряженно, лихорадочно, до потери сознанія погруженъ въ работу; безъ передышки, съ тупо выпученными глазами, быстро движетъ онъ всѣмъ своимъ широкимъ тѣломъ, то сгибаясь, то выпрямляясь, поминутно повертываясь во всѣ стороны. Онъ весь — воплощеніе здороваго физическаго труда, на вольномъ раздольѣ, въ сытной хлѣбной атмосферѣ.

— Дѣйствуй! раздается его веселый окрикъ. — Подавай еще!..

— Будетъ, будетъ! дай народу вздоху! Запойный! слышится ему въ отвѣтъ съ разныхъ концовъ звонкій хохотъ дѣвокъ.

— Подавай! кричитъ парень.

— Будетъ!.. И то выше всѣхъ наклали! не сдержитъ!

— Дѣйствуй! кричитъ парень. Онъ мимоходомъ окидываетъ внизу раскинутую толпу, и ему любо, что эта толпа, покорная какой-то непобѣдимой силѣ, невольно подчиняется его окрику: всѣ, и старики, и молодые, усталые и слабые, еще упорнѣе, еще лихорадочнѣе суетятся, спѣшатъ.

А между тѣмъ, скирдъ парня ростетъ все выше и выше. Вотъ, наконецъ, онъ «завершилъ» его — выпрямился, раскинулъ руки и посмотрѣлъ кругомъ: и тамъ, по холмамъ, у сосѣдокъ-деревень, и здѣсь, въ ложбинѣ, кипитъ работа, кишитъ людской муравейникъ и немолчнымъ гуломъ гудитъ въ воздухѣ.

— Ого-го-го! заоралъ вдругъ переполненный довольствомъ парень, взмахивая руками, какъ крыльями, и вся деревенская околица откликнулась ему дружнымъ смѣхомъ.

— О, жадный! Когда на него угомонъ будетъ! Развѣ за «жадными» угоняешься! носится въ толпѣ.

А парню любо. Турманомъ скатился онъ съ высокаго скирда, брякнулся оземь и растянулся въ тѣни его. Усиленно дышетъ его грудь, ноздри раздуваются, какъ мѣхи; глаза смотрятъ въ голубое небо; онъ ничего не думаетъ, онъ чувствуетъ одно, какъ подъ нимъ какъ будто колышется земля, и подъ это укачиваніе по всему тѣлу переливается истома; такъ пловецъ, усиленно работая всѣми членами, выбирается, наконецъ, на середину озера и, здѣсь, надъ бездонной глубиной, поворачивается на спину, распластавъ руки, и отдыхаетъ, тихо укачиваемый волнами.

— Слава Создателю! Убрались, за благо-время, говоритъ низенькій лохматый мужичекъ въ синей неподпоясанной рубахѣ, подходя къ другому высокому и сутуловатому старику, стоявшему, опершись на вилы, около скирда, съ котораго скатился Пимаха: — вишь, вонъ, глянь, холмы-то, показывалъ лохматый мужичекъ рукой на желтую щетину оголѣвшаго жнива: — всѣ сосѣди убрались разомъ, какъ одинъ человѣкъ. Вишь деревни-то хлѣбомъ обставились за одинъ день, ровно по приказу! И мужичекъ, вытащивъ кисетъ, шрисѣлъ на траву, поджавши ноги, и сталъ набивать трукбу.

— Благодарить Бога! Полегчаетъ народу. Все веселѣй глянетъ, сказалъ высокій старикъ, подсаживаясь къ нему.

— Ишь жадобный!.. Надорвался! Лютъ у тебя народъ къ работѣ, указалъ лохматый старикъ на валявшагося около скирда Пимаху: — счастливъ ты, Пиманъ Савельичъ, счастливъ!..

— У насъ онъ, Пиманъ-то Савельичъ, завсегда былъ счастливъ, говорили, подходя къ нимъ, еще два мужика, отирая потъ и снимая платки, которыми были обернуты ихъ головы, чтобы не мѣшали въ работѣ волоса, да солнце не жгло темя.

— Какое счастье! Мужицкое счастье, отвѣчалъ, улыбаясь, дядя Пиманъ.

— Конечно, мужицкое!.. А хоть и мужицкое — все же вѣдь счастье!

— Не стану Бога гнѣвить — наградилъ! Не отбивались пока отъ труда.

— Вишь, поворачиваются, ровно быки породистые! Что мужики, что бабы — на подборъ! говорили сосѣди, посматривая на суетившуюся группу, укладывавшую по сосѣдству съ поставленнымъ скирдомъ днище для новаго одѣнья.

— Что потрудишься, то и возьмешь! замѣтилъ Пиманъ.

— Это такъ. Въ васъ это качество есть… Не даромъ васъ «жадными» прозвали… Ну, и еще я тебѣ скажу, почему ты счастливъ: потому, ровёнъ ты, завсегда былъ ровёнъ… Духъ у тебя завсегда былъ ровный, мягкій духъ… Вотъ по какой причинѣ ты былъ счастливъ!… Ужь не знаю — добродѣтель то будетъ, нѣтъ ли, только это вѣрно, говорилъ лохматый старикъ, постоянно прищуривая больные глаза, которые рѣзали яркіе, отражавшіеся отъ скирдовъ, солнечные лучи. — Вотъ что рѣчка: не трожь ты ее, не пруди — и течетъ себѣ она тихо, мирно, какъ берегъ идетъ; холмикъ стрѣтитъ — обѣжитъ, къ овражку подойдетъ — сожмется, на лужокъ попадетъ — зеркаломъ ляжетъ…

Дѣдъ Пиманъ засмѣялся на рѣчи стараго пріятеля, дяди Мина.

— Вотъ оно тутъ и есть мужицкое счастье, любезный ты мой, продолжалъ лохматый Минъ Аѳанасьичъ: — безъ ровнаго духу крестьянамъ не жить!.. Безъ ровнаго духу и хлѣбъ не сберешь!.. Какъ онъ вотъ во всемъ ровный-то духъ есть, все и идетъ заодно, сообща, сподручно, скоро… А какъ ежели битва пойдетъ, война, попадетъ рѣка на плотину или на крутизну, ну, тутъ мужицкому счастью не быть!.. Мужичекъ миръ любитъ, спокой; чтобъ кругомъ его все свѣтилось, улыбалось, да радовалось: и солнышко чтобъ свѣтило и грѣло, и земля была теплая, да мягкая, и людъ чтобъ былъ веселый, бравый, пѣсенный, и скотина чтобъ бодрѣе бѣгала — вотъ то и спорость будетъ мужицкому счастью!.. Вотъ почему мужичекъ и чутокъ ко всякой битвѣ… Ему мало, что на огородѣ у него тихо, ему чтобъ все кругомъ было свѣтло и радостно… Потому ужь ежели у сосѣда плохо, и у тебя хорошему не быть: жди бѣды…

Такъ говорили почтенные мужики деревенскаго міра, сойдясь близь скирдовъ «счастливаго» Пимана, побуждаемые тайнымъ желаніемъ передать другъ другу то чувство общаго довольства, которое жило въ эту минуту въ каждомъ изъ нихъ. А между тѣмъ, передъ ними кипѣла работа: послѣ порыва громкаго смѣха, говора и остротъ, вызванныхъ окрикомъ молодого Пимахи-внука, все по околицѣ какъ будто стихло; но при воцарившемся молчаніи, казалось, еще болѣе чувствовалась общая трудовая напряженность, напряженность спѣшная, упорная. Изрѣдка только слышался грохотъ опорожненныхъ телегъ, окрики подростковъ на лошадей, да гдѣ-нибудь одинокій плачъ грудного ребенка. Вотъ уже выросла новая половина скирда на глазахъ у Пимана, подъ дружнымъ усиліемъ четырехъ его мужиковъ. Солнце давно уже сѣло, окрасивъ поля оранжевымъ свѣтомъ вечерней зари.

— Пора бы закончить. Вонъ ужь по деревнямъ завершили, да и нашихъ разошлась половина по избамъ, говорили Пиману усталыя дѣти, утирая рукавами рубахъ мокрыя лица.

— Ныньче суббота, не грѣхъ и пораньше прикончить, прибавили женщины, собираясь возлѣ скирда и устало опершись на двузубыя вилы, которыми подавали снопы: — мы ныньче бани топили… Вымыться надо сначала, а мы самоваръ приготовимъ…

— Надо-бъ и этотъ сегодня свершить, сказалъ старшій Пимановъ сынь: — что-жь мы его въ половинѣ оставимъ?

— Будетъ, будетъ!.. Управимся послѣ, возстали женщины разомъ: — надо работать на людяхъ… И то ужь насъ жадными прозвали! Всего не возьмешь.

— Правда, замѣтилъ и дѣдъ: — надо работать на людяхъ, хотя въ трудѣ грѣха тоже немного… Что-жь, пойдемте! Снопы ужь свезены съ полей… Коли ненастье настанетъ, все-жь они дома: въ сѣнницу послѣ уложимъ…

— Конечно, что такъ, отвѣтили старшія дѣти: — только вси же бы лучше убраться… Завтра чѣмъ свѣтъ на подводахъ уѣдемъ.

— Развѣ что есть?

— Подходили тутъ Строгіе, звали въ артель. Взяли они у купца сорокъ бочекъ доставить до мѣста.

— Нѣтъ на васъ угомону, промолвила жена: — все хотите забрать!..

— Мы не грабить идемъ. Вамъ же лишній кусокъ, да спокой… Моли еще Бога, что есть за что взяться… Мы не купцы: только работой и живы… Будешь тутъ жаденъ!

— Вѣрно: все наше тутъ счастье, вставилъ и дѣдъ.

— Когда-жь отдохнете? спросила сердобольная мать: — ребятишекъ хоть не берите.

— Отдохнемъ на возахъ, по дорогѣ… А ребятишекъ, пожалуй, до время оставимъ.

И сказавши, всѣ тронулись къ дому: женщины убрали все лишнее въ сѣнницы и, покрестившись, заперли ихъ деревяннымъ засовомъ. Тихо шагая, старшіе пошли къ избамъ, говоря о цѣнѣ за подводы со старымъ Пиманомъ. Подростки же убирали коней торопливо и въ ворота выводили на улицу, къ общимъ колодцамъ, на водопой. Улица сразу вся оживилась. Вездѣ у колодцевъ толпились дѣти съ конями и, напоивъ ихъ, садились верхомъ, и парни, и дѣвки, и собирались въ общую группу у широко распахнутыхъ верей, поджидая отставшихъ. Вотъ, наконецъ, всѣ собрались и бойкою рысью, весело гикая, они помчались въ луга, надъ которыми легкой дымкой собирался туманъ. Вдали, какъ будто купаясь среди бѣловато-туманнаго моря росы, затопившей весь лугъ, рисовался табунъ, и, заслышавъ громкій топотъ запоздавшихъ своихъ односельцевъ, разомъ привѣтствовалъ ихъ громкимъ ржаньемъ. Ему еще веселѣе отвѣтили всадники громкимъ «го-го»! и, спрыгнувъ съ лошадей, предоставили ихъ собственной волѣ — мчаться на призывное ржанье. А сами гурьбой, недоуздки накинувъ на плечи, назадъ двинулись, поспѣшая на ужинъ.

II.

Между тѣмъ, въ избахъ жены мужьямъ приготовляли бѣлье, торопливо катая скалками, а дочери — свѣжіе вѣники изъ березовыхъ сучьевъ несли изъ амбаровъ. Захвативши все это, двинулись дѣды, мужья и братья къ банямъ, стоявшимъ толпою у рѣчки. Но на пути ихъ встрѣчалъ староста и говорилъ: «Братцы! Изъ бань вы домой не ходите… Заверните сначала на сборню подъ вязомъ: народъ, слышь, съ устатку, съ уборкой поздравиться хочетъ… А между прочимъ, и дѣло до васъ есть».

— Кто поздравиться хочетъ, пускай бы и пилъ въ одиночку, замѣтили трезвыя дѣти Пимана.

— Не у всѣхъ оно къ разу бываетъ, добродушно отвѣтилъ имъ староста. — А тутъ, въ общій счетъ, на міру, всякому хватитъ по чаркѣ…

— Это вѣрно, подтвердилъ и Пиманъ: — лучше пить на міру — легче на сердце ложится, чѣмъ тянуть въ одиночку.

— Что правда, то правда, сказалъ староста, старый знакомый Макридій.

Скоро собрался народъ въ сборное мѣсто мірскихъ посидѣнокъ, подъ вязомъ стариннымъ, у небольшого пруда. Это старое мѣсто давно ужь, еще отъ прадѣдовъ, выбрано было. Можетъ быть, сотни лѣтъ, какъ этотъ старикъ, вязъ долговязый, слушаетъ тутъ мужицкое горе и радость, пѣсни и пени, видѣлъ много хорошаго, но и жестокаго тоже не мало прошло передъ нимъ.

Тутъ уже много народу собралось, и шумно-веселыя шутки шутили надъ слабыми къ выпивкѣ, которые все торопили съ виномъ; дрожали они послѣ бани и едва попадали зубомъ на зубъ; лихорадка ихъ била отъ нетерпѣнія. Но Макридій къ ихъ мольбамъ не склонялся: отъ артельныхъ обычаевъ отступить онъ ни за что бы не позволилъ себѣ, и, держа на колѣняхъ боченокъ, ждалъ, когда всѣ соберутся. Буйно ругались они, а надъ ними народъ издѣвался остротами, и староста самъ хохоталъ.

— Ну, вотъ и всѣ собрались, сказалъ онъ, когда подошелъ Пиманъ съ сыновьями.

— Чего-жь было ждать ихъ? Черезвый вѣдь намъ не попутчикъ, замѣтили слабые къ водкѣ міряне.

— Порядокъ, сказалъ Макридій: — зато меня міръ уважаетъ, что блюду я старинный обычай равненья мірского, безъ послабленья.

— Ну, поздравляю съ удачной уборкой, продолжалъ онъ, наливая стаканъ: — ныньче выпить не грѣхъ: уборка на рѣдкость была… Полегчаетъ народу!.. Дастъ Богъ, у всѣхъ хватитъ до новаго хлѣба…

— Коли въ кабакъ не снесемъ, молвилъ сурово изъ старовѣрской выти старикъ.

— Эка ворона!.. засмѣялись міряне: — ты говори, чтобы все въ спорину шло!..

— Это вотъ такъ!.. Пейте-ка! подчивалъ староста въ чинномъ порядкѣ, наливая и каждому самъ поднося по стакану. — Главное дѣло, первѣе всего, подати справить, чтобы недоимокъ за нами, какъ и до-прежде, не значилось… Это первое дѣло: чтобъ насъ не тягали, чтобы начальства у насъ въ вѣкъ не видали… Мужику это первое дѣло! Мужика только разъ тронь — загубишь совсѣмъ и во вѣкъ не подымешь… Вотъ вамъ примѣръ, мужички: Пиманова выть… Сами вы ихъ за лютость къ работѣ «жадными» прозвали. Вотъ, посмотрите: счастливѣе нѣтъ мужиковъ! А отчего все? оттого, что весь вѣкъ все хозяйство свое охраняли: раньше всѣхъ встанутъ, позже всѣхъ лягутъ, нигдѣ ужь труда не упустятъ, лишь бы волка въ овчарнѣ не вадить… Лучше глотку заткнуть ему, только бы не шасталъ онъ у дворовъ… Разъ повадится онъ — долго возиться придется!

— Вишь ты какой проявился учитель! шутили міряне. — Али не хочешь въ холодной сидѣть?

— Не самъ отъ себя говорю: такъ насъ старики обучали, говорилъ мягко и плавно тонко-дипломатичный Макридій Софронычъ, пока міръ пилъ вино да дакалъ и такалъ въ отвѣтъ.

Впрочемъ, не всѣ выпивали: были и такіе, какъ Пимановы дѣти; они трезвость блюли неуклонно и къ пьющимъ вино относились строго, зная къ какому оно униженью доводитъ. А имъ, почитаемымъ всѣми, униженье такое было бы хуже раззора. Но все же они не сторонились, какъ выть старовѣрская, отъ артельныхъ обычаевъ и чтобъ міру глаза не мозолить — пили въ складчину чихирь съ другими, непьющими водки.

Нынѣ собрались всѣ семь вытей, по вытному съ каждой, да отъ двора по хозяйному члену (молодежи здѣсь не было видно сегодня: устала она и близь матерей, что готовили ужинъ, пригрѣлась). Были тутъ выти Сохатыхъ (или, что тоже, Коты), выть Мёрзлыхъ, Пиманова выть, что прозвали «жадной», Мосева (нашихъ старыхъ знакомыхъ, Мосея дѣтей съ Клопомъ и Сатиромъ), выть Строгихъ и выть старовѣровъ. Такія прозванья окрѣпли за ними отъ древнихъ родовъ, которые первыми нѣкогда сѣли въ этой зеленой ложбинѣ. И нетолько названья остались, но и теперь еще можно подмѣтить въ каждой выти каждому роду особый свойственный складъ. Изъ Сохатыхъ — кряжисты, низкорослы, толсты, бородаты; всѣ упрямы, несговорчивы, тупы, и прозванье несутъ «поперёшныхъ»; любятъ выпить, но выпивши, всѣ становились еще «поперёшнѣй», и хотя добры въ душѣ, однако, часто въ образъ звѣриный приходятъ и не мало, по тупости, злаго приносятъ… Коты — говорливая, мелкая, юркая выть; красно говорятъ и хоть доброе дѣло не прочь совершить, по за нимъ никогда не забудутъ тонко и свой интересъ провести. Староста — Макридій Софронычъ выти той вытный. Выть Строгихъ — благообразна и чистоплотна; любитъ почтеніе къ старшимъ въ дому, повиновенье дѣтей, строгость въ одеждѣ, и въ пищѣ, и въ отношеніяхъ къ ближнимъ. Любитъ давать милостыню, но любитъ при этомъ сказать и резонную рѣчь въ поученье, и часто своей «справедливостью» передъ всѣми кичится. Старовѣры — то скрытный, сердитый и молчаливый народъособнякъ; эта выть никогда не позволитъ мѣшаться себѣ съ другими вытями, крѣпко глядитъ за своей усадьбой, стараясь селиться въ особый конецъ; крѣпкіе держатъ замки у воротъ и у усадьбъ загороды. Много тутъ было еще мужичковъ захудалыхъ: они приставали то къ той, то къ другой изъ главныхъ вытей.

— Ну, и потѣшилъ насъ нонѣ Пимаха твой! сказали міряне, — обращаясь къ Пиману. — Экая жадность! Экая лютость къ работѣ!.. А вотъ, поди, изъ солдатъ давно ли вернулся!

— Нонѣ поменьше ихъ портятъ, замѣтилъ Пиманъ: — хоть и три года съ ружьемъ повертится, а все же мало склоненья имѣетъ къ этой забавѣ. Пришелъ, улыбается: ну, говоритъ, развязался! Только и думалъ: скорѣй бы домой! Вышелъ во дворъ, ходитъ межъ коней, старыхъ ласкаетъ, а новымъ смотритъ и въ зубы, и въ хвостъ… Такъ и скотину онъ всю осмотрѣлъ… Любо ему!.. «Ну, говоритъ, теперь межь своихъ!» Сохи, бороны, косы — все осмотрѣлъ, пробуетъ, вертитъ въ рукахъ…

— Хорошо, кому въ сильный дворъ придется вернуться… Да счастливыхъ такихъ-то немного!.. возразилъ одинъ мужичекъ захудалый, скорбно мотнувъ бородой.

— Видно, міряне, голодный счастливымъ не пара! замѣтилъ, лукаво смѣясь, странный мірянинъ, который одинъ, казалось, въ общемъ трудѣ и довольствѣ не принималъ никакого участія. Засунувши руки въ карманы, давно онъ стоялъ въ сторонѣ, прислонившись къ старинному вязу. Пимановы дѣти угрюмо наморщили брови. Старикъ самъ Пиманъ осердился. Но тутъ вдругъ поднялся лохматый пріятель Пимана, съ больными глазами — Минъ Аѳанасьичъ.

— Стойте, стойте!.. Что правда, то правда, сказалъ онъ, поправивъ на плечахъ худой полушубокъ: — только не въ томъ тутъ дѣло! Стойте, я вамъ разскажу… И раньше не былъ я очень чтобъ счастливъ, сами вы знаете, къ тому-жь зашибались мы съ братомъ виномъ; шла битва у насъ денно и пощно, жены бранились, ребятишки ревѣли!.. Гдѣ-жь тутъ крестьянству идти!.. Тяжко мнѣ стало… Вотъ, поссорившись съ братомъ, въ раздѣлъ мы вступили: изъ-за каждой колоды, бранились, дрались, судились… Такая битва шла! Думаю, что же я тутъ убиваюсь на трудной работѣ?.. Плюнулъ я, землю оставилъ, и свою половину избы досками забилъ: ушелъ съ женой и съ ребятами въ городъ… Тутъ повезло намъ, не долго бились въ нуждѣ: къ купцу насъ пристроили въ дворники, дворъ стеречи. Жилъ онъ одинъ, хоть и богатъ былъ, и домъ былъ обширный; все Богу молился, да постничалъ, ни къ кому не ходилъ и къ нему-то боялись ходить… Скупъ былъ, за то временами запьетъ, тогда деньгами сыпалъ безъ счету! Перепадало и намъ, случалось… Да послѣ запою вдругъ на него нападала боязнь, и тогда онъ меня всѣмъ ублажалъ, чтобъ только былъ я ему вѣренъ. Житье было всласть: сиди у воротъ цѣлый день, или лежи на печи: пироги лѣзутъ въ ротъ сами. — Только ночью ходить вокругъ дома надобно было, да бить неустанно въ трещотку… Что же, братцы мои, вѣдь году не выжилъ! Тоска обуяла… Бывало деньженки коли перепадутъ, все въ кошолку съ женой зашивали: вотъ поѣдемъ въ деревню, купимъ коня, коровенку, овецъ, только и мысли было!..

— Такъ это, такъ, подтвердили міряне.

— Да, что: въ слезы бывало отъ скуки… ей-Богу!.. Что мы за люди здѣсь, думаемъ: — ровно псы приворотные! Только и честь намъ… Въ чемъ наше дѣло? купца беречь по ночамъ, на вѣтеръ лаять, чтобы спать ему было не жутко… Вотъ какъ-то отъ этой тоски и пошелъ я въ побывку въ деревню; вотъ такъ же на жниво попалъ… Въ деревнѣ никѣмъ никого: подошелъ я къ нашей старинной избѣ: гляжу, развалилась… отъ трубы только два кирпича торчало на крышѣ. Стекла въ окошкахъ повыбиты… "Ну, думаю, плохо брательникъ живетъ… А поди сколько работы и нужи подыметъ! Тутъ вѣдь работа не наша: за тѣмъ присмотри, за другимъ; тутъ торопись — да и тамъ не зѣвай… Вышелъ я на поля — гляжу, весь народъ тамъ собрался. А въ матушкѣ-ржи, словно въ рѣкѣ, плавали бабы и дѣвки. А мужики по задворкамъ ужь скирды называли!.. Подошелъ, говорю: «Богъ въ помочь, братцы! — какъ дѣло? — говорятъ: слава Богу!.. Мы, вѣдь, не горожане: вотъ наше дѣло все тутъ! Посмотри-ка, рожь-то какая, въ ростъ человѣчій! Вишь какихъ королей намахали! Каждый скирдъ нонѣ въ полутора раза выше кладемъ! Скажетъ спасибо намъ царь и народъ, да и вы, горожане: вѣдь вы только тѣмъ и живы, что мы на базаръ привеземъ… Коли мы не пріѣдемъ къ вамъ, тутъ вамъ и съ деньгами смерть!» Смѣются! Гляжу, брательникъ мой тутъ: только меня увидѣлъ, отвернулся и шапки не снялъ… Стыдно и мнѣ къ нему подойти..? Сталъ я, смотрю на народъ, какъ онъ работалъ, ровно одинъ человѣкъ, дружно и ладно… Вотъ что Пимаха теперь, помню я, также на скирдѣ парень стоялъ и гигикалъ вовсе вольное горло… А народъ, ровно въ догонку за нимъ, напрягался… "Братъ, говорю, дай завершу тебѣ я одѣнье! Мастакъ быль когда-то на это! — «Ну-ка, попробуй, смѣются: — какъ-то ты съ жиру на немъ станешь вертѣться?» Залѣзъ я, глянулъ кругомъ — на лѣса, на луга, на народъ… да до ночи и проработалъ! А пошабашавши, также вотъ міряне собрались тогда къ кабаку: поставилъ я имъ на поздравку четвертную бутыль… да какъ выпили малость, упалъ я тутъ въ ноги нашему міру: «Братцы, дайте землицы… Буду крестьяниномъ вѣрнымъ!.. А блажь мнѣ простите». — Дать мы дадимъ, сказали (старики, чай, вотъ помнятъ): — а за то, что ты блажью своей теперь міръ утѣсняешь землей, ты долженъ понесть наказанье — выставить міру ведро, да заплати въ благодарность тому, кто твою землю холилъ. Такъ вотъ оно что! Чѣмъ тебя Богъ не попуститъ, хошь бы въ золотыя хоромы загналъ, только земли не чурайся… Да что мы! Вы вотъ нашихъ деревенскихъ купцовъ посмотрите: то-ли не жирно живутъ, лѣсами торгуютъ, барской землей, а въ своихъ деревняхъ лапоть свой ни въ вѣкъ не покинутъ, дуракъ развѣ случится… Что это значитъ? А-съ? То-то вотъ: значитъ это все — тлѣнъ, прахово дѣло!.. Крѣпче мірского лаптя мужику не найти… Вотъ оно — дѣло какое!..

— Красно говоришь ты, сказалъ старовѣръ, ворчливый, угрюмый старикъ: — а я такъ полагаю, что на васъ тогда съ братомъ плети отцовской хорошей не было, да міръ не училъ васъ… Были бы тогда и счастливы! Счастье плохое, коли отецъ сыновей, а міръ молодыхъ распуститъ изъ власти!.. Видимъ теперь мы, къ чему подошло все!.. Раздоры, гульба, пьянство, распутство!.. Да имъ еще землю подай!..

— И я скажу тоже, замѣтилъ изъ Строгихъ одинъ, почтенный отецъ: — хорошо говорить тебѣ, Минъ Аѳанасьичъ, какъ ушелъ ты въ городъ въ лѣтахъ. А вотъ какъ народъ молодой — бѣжитъ туда чуть не подросткомъ, что изъ него выйдетъ? Гуляка, охальникъ?.. Придетъ — ему слова не молви, дѣвку беретъ, не спросясь, какую захочетъ, и сейчасъ же въ раздѣлъ, на особицу!.. Не смѣй ты ему наставленье прочесть, али на жену крикнуть построже… Вонъ, мать съ ребенкомъ здѣсь ждетъ… Вотъ, давноль отдѣлились, семью всю смутили… Отецъ вишь дерется! Отецъ вишь охальникъ!.. Мы сами себѣ господа! Ну, ушли… А что вышло: сбѣжалъ мужиченко, бабенку съ сынишкомъ оставилъ одну… Что-жь, помогайте, міряне!..

— Братцы, придетъ онъ, ей Богу придетъ, взмолился Минъ Аѳанасьичъ: — право, придетъ, вотъ повѣрьте же слову! Блажь нашла, погулять захотѣлъ… А придти — онъ придетъ!

— Что говорить, неотмѣнно придетъ!.. А мы будемъ міромъ, пока онъ гуляетъ, кормить ему семью!.. А онъ за спасибо намъ басню разскажетъ: гдѣ былъ, что видѣлъ, съ насмѣшкой сердито сказалъ Старовѣръ.

— Почтенные! крикнулъ Макридій Софронычъ: — наказать мы его безотмѣнно должны, коль вернется: всыплемъ ему штукъ пятнадцать горячихъ — и будетъ наука! А семья вѣдь тутъ не въ отвѣтѣ… Она чѣмъ виновата? Вотъ мальчуганъ хоть — выростетъ, будетъ такой же мужикъ, что и мы, можетъ и насъ будетъ лучше!.. Я вотъ не помню, а стариковъ вы спросите: вотъ вашъ Пиманъ, вѣдь тоже міромъ былъ вскормленъ съ сестрой… А сестру его, няньку мірскую, кто не зналъ. Стара теперь стала, а прежде мы знали ее хорошо: у матерей на нее только и было надежды, какъ уходили въ поля. Вѣрнѣе ея никто за нами, ребятами, не услѣдилъ бы… А Пиманъ, такъ вотъ онъ передъ вами. Мужикъ въ полномъ видѣ, и Богъ его счастьемъ взыскалъ!.. Всѣмъ намъ примѣръ!..

— Что же, счастливые пусть и мирволятъ гулякамъ, сказалъ старовѣръ.

— Счастливымъ съ голоднымъ не грѣхъ подѣлиться, ядовито прибавилъ стоявшій у вяза мужикъ. Его звали Борисомъ. Когда еще клали скирды, Борисъ этотъ также, безучастно ко всѣмъ, то лѣниво ходилъ, то, прислонившись къ какой-нибудь сѣнницѣ, смотрѣлъ на работавшій народъ, который на него не обращалъ никакого вниманія. Развѣ какая-нибудь уставшая баба скажетъ: — «Что, Борисъ Пиманычъ, гуляешь? Лучше помогъ бы кому… Не у всѣхъ работниковъ, что у Пимана!» — Но Борисъ, посмотрѣвъ на нее равнодушно, засунувши руки въ карманы, проходилъ. Иногда же, какъ бы мимоходомъ, сурово кому-нибудь говорилъ: «Бокъ-то поправьте! Упадетъ вѣдь одѣнье!»

— Коли міръ, такъ счастливыми всѣмъ надо быть, поддержали его изъ толпы захудалые люди, хитро смѣясь и прячась за спины хозяйственныхъ вытныхъ.

— Дураки! Тѣмъ и счастливые живы, что голодные есть, засмѣялся Борисъ.

— Что-жь это, братцы? заговорили дѣти Пимана, вскочивъ, торопливо волнуясь и перебивая другъ друга: — что же вы въ самомъ дѣлѣ корите насъ счастьемъ? Чѣмъ провинились? Тѣмъ, что съ утра до полночи работаемъ? Что живемъ мы безъ ссоръ и безъ драки? Что на другихъ съ нахрапомъ не лѣземъ? Что по кабакамъ мы не ходимъ? Что подати нами справлены всѣ начистую? Что не водятъ у насъ со двора лошадей и коровъ на продажу? Что не тянемся мы но судамъ? Что блюдемъ свою честь и зады подъ мірскую лозу не доводимъ? Это что-ль счастье-то? А чѣмъ мы его заслужили? Чего оно стоитъ? Кабы эти кабашные гости, что здѣсь укоряютъ, кому не зазорно, послѣ пропоя, валяться въ ногахъ у богатыхъ, да подставлять свои спины подъ розги… («на насъ молъ не виснетъ!») кабы знали они чего счастье-то наше намъ стоитъ! Небойсь, говорить они любятъ, а попробовать этого счастья ихъ нѣтъ! Вотъ гдѣ это счастье, да здѣсь, показали Пимановы дѣти на здоровыя, сильныя руки и на широкія спины.

Но тутъ вдругъ выступилъ прямо на нихъ молчавшій дотолѣ желтый, длинный, сухой мірянинъ изъ Сохатыхъ, Ермилъ, больной, съ провалившейся грудью, и въ сильномъ волненьи, махая сухими руками, долго сбирался что-то сказать. Но тонкія губы дрожали отъ гнѣва и лихорадки, и вмѣсто словъ выходили изъ груди лишь сиплые стоны.

— Я… я… работалъ, чуть прохрипѣлъ онъ…

Всѣ тутъ замолчали, и даже Пимановы дѣти не нашлись что сказать: передъ ними стояло мужицкое горе.

— Эхъ, мужики! вздумали что: мужицкое счастье дѣлить. Вотъ вы кого посмотрите, вскрикнулъ хитроумный политикъ Макридій Сафропычъ: — Ну-ка, Власъ Петровичъ, двинься сюда… Да не стыдись!.. Полно! Человѣкъ чай знакомый!.. Въ гостяхъ у меня.

Тутъ выпихнулъ онъ передъ міръ полегоньку мірянина изъ Пузырей: толстый, низенькій, съ брюхомъ большимъ, въ красной рубахѣ, на поясѣ ключикъ, сапоги смотрятъ врозь, а ноги, что тумбы; послѣ бани надутыя щеки такъ и пышутъ. Стоитъ, улыбается, словно красная дѣвка, да Макридію грозитъ кулакомъ. А Макридій хохочетъ: — Вотъ смотрите! знаете чай!.. Былъ такой-же сухой, что Ермилъ, да Богъ наградилъ наслѣдствомъ… Ушелъ въ Доброе, въ волость, къ купцамъ, вывелъ хоромы, давай землей торговать: черезъ годъ налился, что піявка… пять лѣтъ былъ въ купцахъ, да вдругъ и пошло прахомъ все: въ одночасье на чистоту обобрали… Тутъ онъ поскорѣй — дай Богъ ноги; перекрестился — да въ деревню къ себѣ, да къ своей полосѣ, вотъ теперь онъ по ней, что пузырь, и катается… Жарко, ноги вязнутъ въ песокъ, паръ изъ него, что отъ каменки въ банѣ — ничего, самъ кряхтитъ за сохой, да и земля подъ нимъ стонетъ!..

Весело сдѣлалось міру, и даже угрюмые разсмѣялись на этого гостя — Власа изъ Пузырей.

— Такъ вотъ оно счастье, закончилъ Макридій; — не намъ его усчитать. Давайте лучше ровняться, какъ сможемъ… Пусть кто сильнѣе въ міру, тотъ больше и тягости приметъ… Это будетъ по правиламъ…

Ему тутъ хотѣли сказать Пимановы дѣти: «по правиламъ такъ, а по-божьи кто же сильнѣе-то? Онъ ли, что лавку имѣетъ, да лошадями торгуетъ, и земли беретъ всего на двѣ души, или опять все они же, у которыхъ пупъ трещитъ отъ работы?» — Но ихъ дернулъ за полы Пиманъ, да кстати и два старика помѣшали: весь міръ ими былъ занятъ и дружно смѣялся. Два свата старыхъ сцѣпились, что пѣтухи: тоже объ счастьѣ заспорили.

Сватъ Парамонъ говорилъ, что былъ бы-де онъ счастливъ, коли-бъ не невѣстка его, смутьянка и дому всему раззорительница. Но тутъ сватъ Сысой наскочилъ на него съ такими словами: "Я самъ былъ бы счастливъ, когда бы чортъ не спуталъ съ тобой!.. У меня бы теперь сватомъ купецъ былъ Грачевскій, не то, что вы, сбитые лапти!.. Да чортъ угораздилъ тогда съ тобой лишнее выпить: ну, «пріятель да другъ! Міръ тутъ ввязался: сватать давай. Вотъ міръ, водка, да чортъ и попутали!.. А ты бы за мою-то дочь вѣчно въ ногахъ мнѣ валялся. Вѣдь вы только что ею и живы. — „Кто?“ — Вы, лежебоки, съ сыномъ только на печкѣ бока парите. А она… — Что она? Хвостъ да языкъ треплетъ но чужимъ избамъ. Вотъ она — кто!.. Она — лиходѣйка!..»