РМ 1890 (ДО)

Римскіе кліенты Домиціанова вѣка.

(Бытовой очеркъ).

Извѣстно преобладающее, а въ нѣкоторыхъ кружкахъ нашего общества даже исключительно господствующее мнѣніе о томъ, что классическая древность не имѣетъ никакого отношенія къ современной намъ жизни. Не желаю въ настоящую минуту подробно ратовать противъ такого страннаго и невѣрнаго предубѣжденія, происходящаго, главнымъ образомъ, отъ неполноты и скудости нашего общаго образованія; ограничиваюсь на этотъ разъ уже прежде заявленнымъ мною мнѣніемъ о томъ, что въ Греціи и Римѣ впервые проявились и сдѣлали значительные успѣхи тѣ элементы государственной и общественной жизни, которые и до сихъ поръ нерѣдко лежатъ въ основѣ современнаго намъ культурнаго быта, а потому для полнаго пониманія его необходимо внимательное изученіе древне-классическаго міра.

Если даже принять, хотя это несовсѣмъ вѣрно, что мы, русскіе, не были прямыми и непосредственными наслѣдниками греко-римской цивилизаціи, а получили ее изъ вторыхъ рукъ, то и тогда слѣдуетъ считать несомнѣннымъ, что она глубоко внѣдрилась въ очень многія проявленія нашего быта. Вмѣстѣ съ тѣмъ, для обозначенія ихъ, внесено въ нашъ языкъ не мало тѣхъ самыхъ словъ, которыя еще такъ долго звучали въ живой классической рѣчи. Таковы, напримѣръ, слова: патрицій, плебей, патронъ, кліентъ и т. д. Присущи они какъ нашему, такъ и другимъ культурнымъ говорамъ, въ силу того, что и до сихъ поръ еще крѣпко держатся въ новой жизни тѣ бытовыя черты и тѣ понятія, для обозначенія которыхъ указанныя выраженія возникли уже въ древнемъ мірѣ. Я намѣренъ остановиться на послѣднемъ изъ нихъ, на словѣ кліентъ, и показать, какой смыслъ имѣло оно вообще въ древнемъ Римѣ и особенно въ эпоху его полнаго нравственнаго паденія.

I.

Нибуръ, знаменитый авторъ Римской исторіи, былъ очень обрадованъ, когда, послѣ долгихъ поисковъ, нашелъ въ нѣмецкомъ языкѣ слово, вполнѣ, по его мнѣнію, соотвѣтствующее латинскому , а именно «der Hörige». Въ нашей изумительно-богатой рѣчи, какъ уже давно мною заявлено, это греко-латинское слово (cliens, отъ κλύειν, откуда cluere), относительно своего значенія и этимологическаго строя, вполнѣ отвѣчаетъ выраженію послушникъ. Какъ извѣстно, у насъ оно имѣетъ спеціальный смыслъ и обозначаетъ низшую степень въ монашеской или монастырской іерархіи. Слѣдовательно, по-нашему, кліенты — это послушники, люди, находящіеся у другихъ въ послушаніи (clientela). И дѣйствительно, эти слова очень близко выражаютъ тѣ общественныя отношенія, которыя влекло за собою кліентство. Гіератическій складъ приведенныхъ русскихъ словъ какъ разъ идетъ къ дѣлу еще и потому, что кліентство первоначально имѣло въ Римѣ чисто-религіозную основу, ибо возникло изъ того религіозно-нравственнаго чувства, по которому богатый и сильный долженъ идти на помощь бѣдному и безпомощному, принимать въ немъ такое же участіе, какое отецъ принимаетъ въ своихъ дѣтяхъ. Вотъ почему и радѣтели кліентовъ назывались патронами, т.-е. словомъ, которое находится въ очевидной этимологической связи съ (отецъ). Эти добрыя, патріархальныя отношенія возникли въ Римѣ при самомъ его началѣ, или, вѣрнѣе, уже задолго до него существовали у многихъ племенъ, населявшихъ древнюю Италію, напримѣръ, у сабинянъ и этрусковъ. Кліентство въ первобытномъ Римѣ было отношеніемъ наслѣдственнымъ и долгое время цѣнилось выше даже родственныхъ связей. Обидѣть кліента, нанести ему вредъ и ущербъ считалось большимъ преступленіемъ, или, вѣрнѣе, большимъ грѣхомъ, святотатствомъ. Вотъ почему и Виргилій, припоминая былое время, говоритъ въ своемъ описаніи ада (Aen., VI, 608), что въ самомъ ужасномъ его мѣстѣ, рядомъ съ величайшими преступниками, мучатся также души вѣроломныхъ патроновъ. Вотъ его слова (въ переводѣ г. Шершеневича):

«Здѣсь затворенныя души ждутъ съ трепетомъ казни суровой:

Кто при жизни еще ненавидѣлъ брата родного,

Иди родителя гналъ, иль сдѣлалъ несчастнымъ кліента;

Кто наслаждался одинъ беззаконнымъ богатствомъ, а нищимъ,

Братьямъ своимъ, не помогъ, толпою его окружавшимъ…»

Впрочемъ, ранняя исторія кліентства намъ мало извѣстна. Только Діонисій Галикарнасскій, въ одномъ мѣстѣ своей Римской археологіи (II, 10), сообщаетъ нѣсколько любопытныхъ подробностей изъ этого времени о взаимныхъ отношеніяхъ патроновъ и кліентовъ, которыя считались равно обязательными какъ для тѣхъ, такъ и для другихъ. По словамъ его, патроны должны были принимать участіе во всѣхъ дѣлахъ своихъ кліентовъ, объяснять имъ смыслъ и значеніе законовъ, ходатайствовать за нихъ въ судахъ, — словомъ, въ дѣлахъ какъ частныхъ, такъ и общественныхъ доставлять имъ всякій миръ и спокойствіе (πᾶσαν εἰρήνην). Съ другой стороны, обязанности кліентовъ имѣли болѣе матеріальный отпечатокъ. Они (конечно, не всѣ, а только имущіе) должны были, въ случаѣ нужды, доставлять денежную помощь своимъ милостивцамъ. Выдавалъ ли кто изъ нихъ, человѣкъ небогатый, свою дочь замужъ, кліенты дѣлали складчину на приданое и вообще, при случаѣ, считали своимъ долгомъ облегчать патронамъ ихъ издержки. То же самое происходило, напримѣръ, когда патронъ подвергался денежному взысканію, когда приходилось выкупать его изъ плѣна, и т. д. Наконецъ, кліенты должны были даже участвовать въ расходахъ, которыхъ требовало занятіе патрономъ разныхъ общественныхъ должностей.

Такъ было встарину, но, вмѣстѣ съ исчезновеніемъ патріархальныхъ нравовъ, которое началось въ Римѣ еще задолго до кесарей, кліентство также должно было утратить свой первобытный характеръ. Изъ усерднаго и безкорыстнаго приверженца своего патрона кліентъ мало-по-малу превратился въ приниженнаго наемника, худо обезпеченнаго и потому постоянно недовольнаго. Прослѣдить, однако, постепенность этой метаморфозы невозможно, такъ какъ бытовыя черты изъ жизни кліентовъ въ римскихъ литературныхъ памятникахъ этого времени обозначены далеко не такъ подробно и ярко, какъ въ указаніяхъ и свидѣтельствахъ наступившей вслѣдъ затѣмъ монархической эпохи. Не останавливаясь на самой начальной ея порѣ, для которой, въ разсматриваемомъ отношеніи, не мало найдется замѣтокъ, въ особенности у Горація, я прямо перехожу къ вѣку Домиціана, какъ потому, что при немъ неприглядная сторона кліентства достигла полнаго своего развитія, такъ и потому, что изъ означенной поры имѣются объ этомъ вполнѣ авторитетныя свидѣтельства Марціала и Папинія Стація и, кромѣ того, уже много вѣковъ раздаются гнѣвные и честные вопли современника ихъ, Ювенала. Названные поэты, въ данномъ случаѣ, особенно интересны для насъ тѣмъ, что и сами они прошли черезъ всѣ мытарства кліентскаго быта. Изъ сопоставленія разныхъ, заявленныхъ ими, а равно и другихъ свидѣтельствъ объ этомъ бытѣ возникаетъ яркая и, въ то же время, крайне печальная картина, живо рисующая то нравственное паденіе, до котораго принизилось древнее человѣчество въ одну изъ наиболѣе позорныхъ эпохъ своего существованія. Для большей ясности, теперь же замѣчу, что каждый изъ трехъ помянутыхъ свидѣтелей этого позора представляетъ собой особый и рѣзко обозначенный типъ римскаго кліента. Ювеналъ съумѣлъ, и при самыхъ неблагопріятныхъ для него жизненныхъ условіяхъ, остаться вполнѣ искреннимъ и честнымъ печальникомъ своего вѣка. Напротивъ, Марціалъ, также выдающійся талантъ, но человѣкъ дурныхъ наклонностей и нравовъ, счелъ болѣе удобнымъ для себя подчиниться всѣмъ его тлетворнымъ вѣяніямъ. Онъ нашелъ, что ратовать въ такую пору противъ людскихъ пороковъ и слабостей неумѣстно, да и невыгодно. Взять отъ жизни то, что она могла дать, сообразно съ его наклонностями — вотъ, кажется мнѣ, девизъ и главный мотивъ авторской дѣятельности Марціала. И онъ, какъ говорится, махнулъ рукой на всю ту мораль, которая громко заявляла свои строгіе принципы и при Домиціанѣ, мораль нерѣдко лицемѣрную и холодную. Пропагандѣ ея часто служили стоики, которые, по выраженію Ювенала (въ началѣ II сатиры), «прикидываясь куріями, проводили жизнь въ вакханаліяхъ». Понятно, что, при такихъ условіяхъ, эта мораль выродилась въ общія мѣста, которымъ никто не вѣрилъ. Наконецъ, Стацій представляетъ собой типъ кліента по натурѣ, человѣка простодушнаго, крайне боязливаго и даже, сравнительно, безкорыстнаго, котораго, тѣмъ не менѣе, сильно тянуло къ людямъ богатымъ и знатнымъ.

II.

Уже въ начальную пору имперіи кліентство приняло въ Римѣ неслыханные размѣры: въ кліентовъ обратились не только всѣ бѣдняки, которыхъ такъ много было въ древнемъ Римѣ, но и люди, повидимому, вполнѣ обезпеченные и съ весьма значительнымъ общественнымъ положеніемъ. И они не стыдились обивать пороги разныхъ толстосумовъ. Главныя обязанности кліентовъ были направлены въ эту пору къ тому, чтобы окружать своихъ патроновъ внѣшними знаками вниманія и тѣмъ поддерживать блескъ извѣстныхъ фамилій, среди которыхъ на первомъ планѣ нерѣдко красовались богатые отпущенники, эти самые типическіе представители римской знати періода кесарей.

Еще въ дореформенный періодъ возникъ въ Римѣ обычай, который требовалъ, чтобы всякое лицо, имѣвшее притязаніе на общественное значеніе, старалось окружить себя, по возможности, многочисленною свитой; уже, тогда этотъ обычай принялъ широкіе размѣры и сталъ проникать въ разные слои общества, иногда даже независимо отъ ихъ достатковъ и степени значенія. Обычай требовалъ, чтобы всякій порядочный или считавшій себя порядочнымъ римлянинъ являлся на площадяхъ, улицахъ и, вообще, внѣ своего дома — не одинъ, а въ сопровожденіи цѣлой толпы кліентовъ. Они, обыкновенно, окружали его лектику или носилки (нѣчто вродѣ старинныхъ портшезовъ), и число этихъ спутниковъ, рядомъ съ разными другими тщеславными замашками, опредѣляло въ глазахъ толпы и, конечно, въ собственномъ мнѣніи суетныхъ римлянъ степень ихъ значенія и важности. «Имъ подобаетъ жить съ трескомъ (cum strepitn)», — говоритъ Ювеналъ (въ своей VIII сатирѣ) объ адвокатахъ, и затѣмъ прибавляетъ: «Развѣ мы вѣримъ въ краснорѣчіе? Да самому Цицерону никто не далъ бы теперь и двухсотъ сестерцій, если бы у него не блисталъ на пальцѣ огромный перстень. Истецъ, прежде всего, смотритъ на то, есть ли у адвоката восемь рабовъ и десятокъ провожатыхъ, есть ли за тобою лектика, а передъ тобой одѣтые въ тогу кліенты. Вотъ почему Павелъ велъ процессы съ взятымъ на прокатъ сердоликовымъ перстнемъ, и вотъ почему онъ велъ ихъ дороже, чѣмъ Галлъ или Базилъ. Краснорѣчіе въ убогихъ лохмотьяхъ (по общему мнѣнію) большая рѣдкость. Да и когда Базилу дозволяютъ выводить передъ судомъ плачущую мать? Кто вынесъ бы краснорѣчіе Базила?»

Ежедневно съ ранняго утра собиралась пестрая толпа кліентовъ передъ хоромами своихъ патроновъ. Замѣчательно и едва вѣроятно, что тутъ, среди разныхъ бѣдняковъ, встрѣчалось не мало лектинъ съ сенаторами, трибунами, преторами и т. д., которые при этомъ также были окружены своими спутниками (comité;s, какъ часто называются кліенты). Можно думать, что не всѣ такіе сановники принадлежали къ числу ежедневныхъ посѣтителей своихъ милостивцевъ и хлопотали изъ-за хлѣба насущнаго, въ тѣсномъ смыслѣ этого выраженія, какъ остальная масса кліентовъ, а имѣли, главнымъ образомъ, въ виду заручиться покровительствомъ у людей сильныхъ, для полученія значительныхъ и доходныхъ мѣстъ или ради другихъ практическихъ цѣлей. Впрочемъ, какъ мы увидимъ, и они не отказывались отъ разныхъ подачекъ, которыя въ разсматриваемое время служили въ Римѣ главнымъ поводомъ для поддержанія и развитія кліентства.

Такіе пріемы въ домахъ римскихъ патроновъ назывались утренними поздравленіями (salutatio niatutina), причемъ въ нѣкоторыхъ, особенно посѣщавшихся, домахъ, для избѣжанія давки, соблюдалась очередь, и кліенты впускались группами, сначала, конечно., изъ тѣхъ, которые были поважнѣе. Такъ, безъ сомнѣнія, слѣдуетъ понимать выраженія Сенеки «primae» и «secundae admissions» (первый и второй допускъ или пріемъ). Замѣтимъ еще, что при этихъ пріемахъ важную роль игралъ привратникъ (ostiarius), который услужливо распахивалъ двери передъ знатными или шедрыми посѣтителями и захлопывалъ ихъ передъ бѣдняками. При этомъ кліенты нерѣдко прокладывали себѣ путь силой или входили въ разныя сдѣлки съ швейцарами, отчего Сенека очень остроумно сравнивалъ ихъ съ взимателями мостовой пошлины; но и этимъ не кончались еще для обыкновенныхъ попрошаекъ разныя непріятности и хлопоты. Для того, чтобы предстать предъ свѣтлыя очи патрона, имъ нужно было еще пройти черезъ цѣлый рядъ другихъ мытарствъ, задобривать цѣлую вереницу разныхъ слугъ, и особенно главнаго изъ нихъ, который назывался номенклаторомъ, т.-е. докладчикомъ (nomenclator), такъ какъ на немъ лежала не легкая обязанность — называть патрону по имени каждаго изъ его посѣтителей. «Въ Римѣ на все такса», — говоритъ Ювеналъ (въ III своей сатирѣ) и затѣмъ спрашиваетъ одного изъ кліентовъ: «Сколько тебѣ приходится платить, чтобы иногда привѣтствовать Косса, или за то, чтобы, поджавъ губы (молча), взглянулъ на тебя Вейентонъ»?

Между тѣмъ, атріумъ постепенно наполнялся своими обычными посѣтителями. Въ богатыхъ домахъ онъ едва вмѣщалъ ихъ, хотя и представлялъ собой обширную комнату, со всѣхъ сторонъ окруженную колоннами, за которыми также много было мѣста. Не мало времени приходилось здѣсь выстаивать бѣдному люду, что для многихъ было очень неудобно: надо было спѣшить къ другимъ милостивцамъ, такъ какъ, въ періодъ кесарей, кліентъ не ограничивался, какъ въ былое время, однимъ только патрономъ, а, ради своего интереса, старался имѣть ихъ сколь можно больше, и съ этою цѣлью все утро, а иногда и цѣлый день, переходилъ изъ дома въ домъ. Въ этихъ безпрерывныхъ скитаніяхъ проходила вся его жизнь, заключался весь немудреный смыслъ этой жизни. Наконецъ, послѣ долгаго и нетерпѣливаго ожиданія, съ подобающимъ величіемъ являлся патронъ и едва удостоивалъ словомъ или взглядомъ эту раболѣпную толпу. Впрочемъ, многіе, даже чиновные, кліенты, какъ мы увидимъ, не старались проникать въ атріумъ, предпочитая оставаться на улицѣ.

Кромѣ бродячихъ попрошаекъ, въ каждомъ зажиточномъ домѣ было также не мало исключительно пріуроченныхъ къ нему кліентовъ, которые оставались тамъ почти безвыходно, неся на себѣ опредѣленныя и часто не легкія обязанности. Главная изъ нихъ состояла въ томъ, что они, какъ уже замѣчено, должны были всюду сопровождать своихъ патроновъ и оказывать имъ всевозможные знаки вниманія. Читалъ ли патронъ публично свои произведенія, — на такія чтенія въ Римѣ была большая мода, — говорилъ ли онъ на форумѣ или въ судѣ, толпа кліентовъ неистово рукоплескала ему и громогласно выражала свой восторгъ. Вотъ что говоритъ Марціалъ по поводу такихъ овацій (VI, 48): «Толпа кліентовъ такъ громко кричитъ тебѣ браво (sophos), Номпоній, не за то, что ты краснорѣчивъ, а за то, что краснорѣчивъ твой обѣдъ».

Тягость кліентской службы увеличивалась еще и тѣмъ, что она, кромѣ платы слугамъ, соединена была и съ другими немалыми издержками. Такъ, въ особенности, должностные кліенты обязаны были являться къ своимъ патронамъ въ тогѣ, отчего и называются у римскихъ авторовъ turbo, togata или просто togati. Вообще тога, составлявшая въ былое время почетную одежду однихъ только римскихъ гражданъ, при кесаряхъ вполнѣ утратила прежнее свое значеніе. Для человѣка недостаточнаго она стоила не дешево, да, къ тому же, нерѣдко требовала замѣны. Марціалъ въ своихъ эпиграммахъ горько жалуется на то, что кліенту въ одно лѣто приходилось изнашивать по четыре тоги и больше. Онъ же называетъ ce sudatrix, т.-е. потогонною. Дѣйствительно, тога обыкновенно шилась изъ шерстяной матеріи, и потому кліентамъ не очень-то удобно было, особенно при итальянскомъ солнопекѣ, разгуливать въ ней по городу.

За всѣ свои труды и униженія кліенты получали нѣкоторое вознагражденіе, въ видѣ спортулы. (sportula). Это, какъ показываетъ самое слово, была небольшая корзинка съ холодною закуской, или съ остатками отъ барскаго обѣда (sportella cum obsoniis, какъ выражается Светоній въ IV главѣ жизнеописанія Домиціана). Нерѣдко, однако, въ замѣнъ ихъ, кліенты получали небольшую сумму денегъ, обыкновенно сто квадрантовъ или десять сестерцій. Впрочемъ, эта ничтожная плата могла и увеличиваться, смотря по рангу кліента и по мѣрѣ его заслугъ.

Обычай раздачи спортулъ долженъ былъ возникнуть самъ собою. Въ доброе старое время кліенты, по всей вѣроятности, постоянно обѣдали вмѣстѣ съ своими патронами, но впослѣдствіи это сдѣлалось невозможнымъ не только потому, что прежніе патріархальные обычаи должны были исчезнуть, но и потому, что число кліентовъ въ богатыхъ семействахъ возросло до громадныхъ размѣровъ. Спортула, въ разныхъ своихъ видахъ, очевидно, явилась замѣною этихъ обѣдовъ.

Въ первой своей сатирѣ Ювеналъ очень наглядно и живо нарисовалъ одну изъ любопытныхъ сценъ раздачи спортулъ. Несмотря на странность и нравственное безобразіе этой сцены, вѣроятность или возможность ея для Домиціанова вѣка не опровергнута ни однимъ изъ новыхъ изслѣдователей римской старины. «Вотъ, — говоритъ поэтъ, — на самомъ порогѣ (вестибула или прихожей) выставлены спортулы на расхищеніе одѣтой въ тогу толпы. Онъ (патронъ), однако, сначала смотритъ тебѣ въ лицо и дрожитъ, не явился ли ты подставнымъ кліентомъ, требуя для себя спортулы подъ чужимъ именемъ. Когда тебя признаютъ, ты ее но лучишь. При этомъ патронъ приказываетъ своему глашатаю выкликать поименно даже тѣхъ (аристократовъ), что ведутъ свой родъ отъ трояпцевъ, такъ какъ и они вмѣстѣ съ нами (простыми кліентами) одолѣваютъ (безпокоятъ) пороги натроновъ. Давай (говоритъ патронъ своему слугѣ), давай сначала претору, а потомъ трибуну».

Послѣднія слова этой тирады въ особенности могутъ погрузить въ нѣкоторое недоумѣніе человѣка даже нашего не очень, въ своемъ родѣ, щекотливаго времени. Неужели, подумаетъ онъ, въ Римѣ не стыдились принижаться до такой степени даже замѣтные представители администраціи и такъ называемаго высшаго общества? Но Ювеналъ не допускаетъ никакого сомнѣнія въ вѣрности своего свидѣтельства, дополняя его слѣдующими словами: «Когда въ концѣ года даже знатные люди сводятъ счеты, сколько барыша принесла имъ спортула, на сколько она увеличила ихъ доходы, то что же остается дѣлать бѣднымъ кліентамъ, у которыхъ отсюда и тога, и обувь, и хлѣбъ, и дрова?…» Слѣдуютъ еще двѣ неприглядныя сцены, а затѣмъ высокій и мрачный строй сатиры нарушается добродушнымъ и веселымъ юморомъ, который такъ рѣдко встрѣчается у почтеннаго римскаго моралиста. «Вотъ, — говоритъ онъ, — тянется густой рядъ носилокъ для добыванія своихъ ста квадрантовъ, а тамъ усталая или беременная жена тащится за своимъ мужемъ, который обводитъ ее по всѣмъ своимъ патронамъ. А вотъ этотъ требуетъ спортулу для жены, которой тутъ вовсе нѣтъ, и хитритъ уже всѣмъ знакомою продѣлкой, указывая, вмѣсто супруги, на пустую и закрытую лектику. Тутъ моя Галла, — говоритъ онъ раздавателю спортулъ, — отпусти скорѣе, къ чему же ты задерживаешь? Галла, высунь голову! Впрочемъ, не безпокой ее, она спитъ».

Эти унизительныя подачки, вмѣстѣ съ даровою раздачей хлѣба, бывшею въ обычаѣ при кесаряхъ, причемъ указанною льготой въ одномъ только Римѣ пользовалось болѣе двухсотъ тысячъ гражданъ, затѣмъ даровыя зрѣлища въ циркахъ и амфитеатрахъ или «panis et circenses», какъ выражается Ювеналъ въ своей десятой сатирѣ, — все это искусственно поддерживало въ имущихъ и неимущихъ классахъ римскаго общества духъ праздности, тунеядства, а, слѣдовательно, и бѣдность. Въ толпѣ кліентовъ поэтъ указываетъ и на женщинъ (clientae, clientulae), изъ которыхъ одна, эта знаменитая Ювеналова Галла, мужъ которой, очевидно, разсчитывалъ на двойную порцію, является здѣсь или, выражаясь съ большею точностью, могла бы явиться къ своему патрону въ собственномъ экипажѣ. Удалось или нѣтъ на этотъ разъ ея плутоватому супругу «всѣмъ извѣстная продѣлка», объ этомъ не говорится въ сатирѣ.

Выше уже упомянуто о томъ, что спортула замѣнила собою обѣдъ, которымъ встарину патроны, по всей вѣроятности, ежедневно угощали своихъ кліентовъ. Изъ этого, однако, не слѣдуетъ, чтобы этотъ древній обычай при кесаряхъ совершенно исчезъ изъ римской жизни, вовсе не повторяясь, хотя бы рѣдко, особенно при Домиціанѣ, когда спортула вовсе была отмѣнена одно время, о чемъ не разъ сѣтуетъ Марціалъ въ своихъ эпиграммахъ.

Въ началѣ имперіи особенно цѣнились литературныя дарованія, благодаря которымъ Горацій и многіе другіе поэты сблизились съ Меценатомъ; но и тогда уже нерѣдко предпочитались имъ шуты (scurrae) и скоморохи (до нихъ былъ большой охотникъ и самъ Меценатъ), которые, особенно во время обѣдовъ и ужиновъ, потѣшали своихъ патроновъ съ ихъ почетными гостями. Въ пятой своей сатирѣ (I кн., ст. 57—69) Горацій очень живо воспроизводитъ перебранку такихъ двухъ шутовъ, Сармента и Мессія Цицирра, въ кампанской виллѣ Еокцея, во время обѣда, которымъ онъ угощалъ Мецената, на пути его въ Брундузій, когда въ многочисленной свитѣ этого вельможи, кромѣ Горація, находились также Виргилій и Барій. «Мы крайне пріятно (prorsus jucunde) провели этотъ обѣдъ», — прибавляетъ авторъ этой изящной и живой сатиры.

Любовь къ такимъ шутамъ и острословамъ изъ кліентовъ, конечно, не могла уменьшиться и въ послѣдующее время, но общество, какъ видно изъ многихъ указаній, стало относиться къ нимъ гораздо грубѣе, чѣмъ прежде. Ювеналъ также описываетъ (и также въ пятой сатирѣ) съ большими и едва вѣроятными подробностями одинъ изъ такихъ обѣдовъ. Изъ словъ его видно, что патроны Домиціанова вѣка уже не довольствовались шутовствомъ своихъ паразитовъ, а предпочитали ему болѣе скандальныя потѣхи, вродѣ кровопролитныхъ битвъ между кліентами и отпущенниками, причемъ оружіемъ этихъ воинствующихъ соперниковъ служили оно, рожненные бутылки и стаканы. Вообще сатирикъ, главнымъ образомъ, имѣлъ въ виду выставить въ яркомъ свѣтѣ всѣ тѣ униженія и обиды, которымъ подвергались въ подобныхъ случаяхъ кліенты, не только со стороны своихъ амфитріоновъ, но и домашней ихъ челяди, и все изъ-за того, чтобы кормиться съ чужаго стола («aliena vivere quadra»). Необыкновенно живо и рельефно проводитъ онъ цѣлый рядъ очень веселыхъ, на первый взглядъ, сценъ, гдѣ указывается на рѣзкое различіе между блюдами, которыя подавались при такихъ угощеніяхъ патрону, съ его почетными гостями, и кліентамъ. Между тѣмъ какъ первые вкушаютъ самыя изысканныя и дорогія яства, передъ послѣдними послѣдовательно ставится все, что только было дешеваго и сквернаго въ кухонномъ обиходѣ. И все это сопровождается громкими протестами кліентовъ, а зоркая и грубая прислуга ловко предупреждаетъ ихъ тщетныя попытки захватить себѣ тотъ или другой лакомый кусокъ. Кстати замѣчу, что хорошимъ объясненіемъ нѣкоторыхъ изъ приведенныхъ подробностей могутъ служить слѣдующія слова Марціала, обращенныя къ какому-то Понтику: «Отчего это, Лонтикъ, обѣдая съ тобою, я обѣдаю какъ бы безъ тебя?».

Не такъ легко относился къ дѣлу Ювеналъ, этотъ высокій образецъ гражданской чести. Представивъ примѣры той приниженности, которую съ такимъ легкимъ сердцемъ выносили кліенты, онъ обращается къ одному изъ нихъ съ слѣдующими благородными и глубоко прочувствованными словами: «Можетъ быть, ты думаешь, что патронъ жалѣетъ денегъ на твое угощеніе? Нѣтъ, это онъ дѣлаетъ, чтобы опечалить тебя. Да и какой же фарсъ, какой комедіантъ забавнѣе обжоры-паразита, когда онъ плачетъ о томъ, что его не накормили? Все это дѣлается для того, чтобы ты излилъ свою жолчь въ слезахъ и, наконецъ, заскрежеталъ долго стиснутыми зубами. Тебѣ кажется, что ты человѣкъ свободный и гость твоего патрона, а онъ думаетъ, и совершенно справедливо, что ты весь находишься подъ обаяніемъ его кухонныхъ ароматовъ. Человѣкъ, который съ тобою такъ обращается, поступаетъ умно. Если ты можешь, то и долженъ все выносить. Подожди, ты самъ станешь подставлять свое лицо для пощечинъ, попривыкнешь къ нещаднымъ побоямъ и сдѣлаешься вполнѣ достойнымъ и такого обѣда, и такого патрона!»

Такія слова, конечно, вполнѣ достойны любаго изъ наиболѣе прославленныхъ моралистовъ не только древности, но и новаго міра. Замѣтимъ, кромѣ того, что, несмотря на привычку Ювенала, свойственную, впрочемъ, въ большей или меньшей степени, всѣмъ сатирикамъ, рисовать свои картины нѣсколько густыми и мрачными красками, вѣрность его показаній, по крайней мѣрѣ, въ данномъ случаѣ, должна быть признана документальною, потому что она вполнѣ подтверждается и другими авторитетными свидѣтельствами о нравственной и бытовой сторонѣ кліентства періода кесарей… Самыя любопытныя и вѣскія изъ нихъ принадлежатъ Марціалу.

III.

1. Валерій Марціалъ невольно останавливаетъ на себѣ наше вниманіе не только потому, что это одинъ изъ наиболѣе самостоятельныхъ и оригинальныхъ поэтовъ, какихъ въ Римѣ было не много, но и потому, что является, какъ уже замѣчено, однимъ изъ наиболѣе рѣзкихъ типовъ античнаго кліента, и вообще человѣка невысокой нравственной пробы. Мы рѣшаемся настаивать на этомъ, такъ какъ въ произведеніяхъ Марціала разсѣяно слишкомъ много автобіографическихъ, и, притомъ, до безстыдства откровенныхъ подробностей, вполнѣ подтверждающихъ наше мнѣніе, и въ виду того, что оно, въ данномъ случаѣ, очень расходится почти съ общепринятымъ взглядомъ на римскаго поэта. На основаніи этихъ подробностей не особенно трудно возстановить какъ будничную его жизнь, такъ и нравственный обликъ.

Марціалъ былъ родомъ испанецъ, изъ города Бильбилиса (Bilbilis, теперь Bambola). Кто были его родители, имена которыхъ, Фронтонъ и Бакцилла, онъ называетъ въ одномъ изъ своихъ стихотвореній (У, 34), неизвѣстно. Видно только, что они старались дать своему сыну приличное воспитаніе, но «rhetorica umbra» (риторскій мракъ, по выраженію Ювенала, sat. VII, 173) тогдашней школы пришелся не по душѣ Марціалу. «Что у меня общаго съ грамматиками и риторами?» — спрашиваетъ онъ въ одной изъ своихъ эпиграммъ (IX, 73). Поэту было уже за двадцать лѣтъ, когда онъ, въ 64 г., вздумалъ отправиться въ Римъ для довершенія своего образованія, какъ традиціонно говорится въ его біографіяхъ; но уже только что приведенныя слова Марціала достаточно указываютъ, что едва ли означенный мотивъ заставилъ его покинуть свою родину. Скорѣе, кажется мнѣ, можно думать, что онъ имѣлъ при этомъ въ виду выгодно пристроиться въ тогдашней всесвѣтной столицѣ, при помощи своихъ римскихъ земляковъ, между которыми не мало было людей богатыхъ, знатныхъ и вліятельныхъ. Водворился Марціалъ, въ Римѣ въ самые послѣдніе годы царствованія Нерона, но съ первыхъ же шаговъ долженъ былъ нѣсколько разочароваться въ своихъ сангвиническихъ надеждахъ. Главный и самый могущественный представитель испанской колоніи въ Римѣ, столь извѣстный философъ Луцій Анней Сенека, уроженецъ Кордубы (Кордовы), бывшій одно время не только воспитателемъ, но и (вмѣстѣ съ Бурромъ) чуть не соправителемъ кесаря, въ 65 г., по его повелѣнію, покончилъ свою жизнь самоубійствомъ. Вмѣстѣ съ нимъ погибъ и племянникъ его, поэтъ Луканъ, которому, по словамъ Ювенала (VII, 79), привольно было отдыхать въ своихъ «мраморныхъ виллахъ». Благодаря покровительству своего дяди, онъ очень сблизился съ Нерономъ, но, какъ человѣкъ тщеславный, не хотѣлъ или не умѣлъ скрыть передъ нимъ своего авторскаго превосходства. Это, какъ по всему видно, были литературные соперники. Сенека и Лукапъ были, справедливо или нѣтъ, привлечены къ отвѣтственности за участіе въ заговорѣ Кая Калпурнія Пизона, который, конечно, и самъ не уцѣлѣлъ при общемъ разгромѣ своихъ сторонниковъ. Онъ былъ также въ числѣ раннихъ патроновъ Марціала.

Послѣ помянутой катастрофы изъ семейства Сенеки остались въ живыхъ братъ его, Анней Мела, отецъ Лукана, и вдова послѣдняго, Аргентарія Полла, милостями которой Марціалъ продолжалъ пользоваться еще долгое время. Въ трехъ послѣдовательныхъ поминальныхъ стихотвореніяхъ, адресованныхъ Поллѣ и написанныхъ по поводу дней рожденія ея мужа, Марціалъ съ большимъ уваженіемъ отзывается о Луканѣ и называетъ «свирѣпаго» Нерона «ненавистною тѣнью» (VII, 21—23). Къ этой же Поллѣ написана и одна эпиграмма I кн. (64), заключительныя слова которой показываютъ, какія вольности позволялъ себѣ поэтъ даже въ стихахъ, обращенныхъ къ римскимъ матронамъ.

Изъ остальныхъ многочисленныхъ соотечественниковъ Марціала, съ которыми онъ познакомился въ Римѣ, ограничимся указаніемъ на богатаго и знаменитаго ритора Квинтиліана, родомъ изъ Калагурриса (Calagurris, теперешней Калагорры), и на Антонія Ириска, изъ Толозы (Тулузы). Кромѣ почтительнаго тона, которымъ проникнуто посланіе Марціала (II, 50) къ «высокому руководителю заблуждающейся молодежи», какъ онъ здѣсь называетъ Квинтиліана, въ стихахъ поэта, при отсутствіи на этотъ разъ обычной имъ игривости, сильно отзывается столь симпатичная рѣчь Горація, когда онъ говоритъ о простой и умѣренной жизни. Эти стихи, очевидно, написаны въ отвѣтъ на упреки Квинтиліана Марціалу въ томъ, что онъ «слишкомъ спѣшитъ жить». Вообще, какъ опытный кліентъ и проситель, онъ ловко умѣлъ придавать своимъ эпиграммамъ тонъ, сообразный съ хахярактеромъ того или другаго изъ своихъ патроновъ. Къ Приску мы еще вернемся.

Само собою разумѣется, что и помимо Квинтиліана въ литературныхъ кружкахъ у Марціала не было недостатка въ знакомыхъ. Въ числѣ ихъ, кромѣ Валерія Флакка и Силія Италика, можно также указать на Ювенала, который, впрочемъ, въ теченіе всей многолѣтней римской жизни остроумнаго испанца не выступалъ еще открыто съ своими сатирами и былъ извѣстенъ только какъ риторъ. Можно думать, однако, что это знакомство не отличалось особенною близостью. По крайней мѣрѣ, Марціалъ жалуется (VII 24) на «вѣроломный языкъ» (чей — не говорится), который старался поссорить его съ Ювеналомъ. Позже, когда поэтъ оставилъ Римъ, въ числѣ прочихъ своихъ стихотвореній XII-й книги, онъ прислалъ туда и посланіе, адресованное Ювеналу, гдѣ описываетъ (эп. 18) беззаботную и пріятную жизнь въ деревенской глуши своей родины и, въ видѣ антитезы, говоритъ о его кліентскихъ хлопотахъ, о томъ, какъ онъ озабоченно бродитъ по Субурѣ и по разнымъ римскимъ холмамъ отъ одного патронскаго порога къ другому, «пронизывая вѣтеръ своею потогонною тогой». Однако, этотъ, развязный и фамильярный тонъ не совсѣмъ, какъ намъ кажется, въ ладахъ съ прежними словами поэта, а, можетъ быть, и съ былевою правдой. Де отместка ли это за очень вѣроятную холодность благороднаго сатирика къ Марціалу, которая легко могла возникнуть и помимо вѣроломныхъ языковъ? Впрочемъ, мы не хотимъ этимъ сказать, что Ювеналъ вовсе не былъ кліентомъ. Какъ человѣкъ бѣдный и очень невысокаго рода, по словамъ его древняго біографа, сынъ или пріемышъ отпущенника, Ювеналъ не могъ не подчиниться историческимъ условіямъ римской жизни. Гораздо болѣе приличный тонъ находимъ мы въ льстивой эпиграммѣ, адресованной Плинію Младшему (X, 19), гдѣ Марціалъ обѣщаетъ ему въ потомствѣ славу Цицерона, за что, какъ мы увидимъ, Плиній щедро отблагодарилъ своего панегириста, при удобномъ случаѣ.

Вообще всѣ или почти всѣ названные писатели, къ которымъ обращался Марціалъ, представлявшіе собою болѣе или менѣе отрадные остатки нравственнаго элемента въ римскомъ обществѣ, едва ли могутъ быть названы его друзьями. Затѣмъ, оказывается, что съ Тацитомъ онъ вовсе не былъ знакомъ, хотя такое знакомство легко могло возникнуть въ первые или въ самые послѣдніе годы его римской жизни. Еще болѣе странно, на первый взглядъ, почему Марціалъ вовсе не упоминаетъ объ одномъ модномъ поэтѣ, съ которымъ онъ, казалось бы, долженъ былъ находиться въ особенно близкихъ отношеніяхъ, такъ какъ, по всей вѣроятности, ежедневно встрѣчалъ его въ разныхъ атріумахъ. Разумѣю Папинія Стація, который, съ своей стороны, также ни словомъ не упоминаетъ о Марціалѣ. Конечно, это были соперники по кліентскому ремеслу и люди, которые не сходились въ своихъ взглядахъ на литературное дѣло. Стацій въ своихъ поэмахъ представляетъ собою рѣзкій безжизненный типъ послѣдователя александрійской школы, вліяніе которой вообще много содѣйствовало порчѣ римской * поэзіи. Напротивъ, живая, бойкая и даровитая натура Марціала не выносила риторской напыщенности и постояннаго вторженія поэзіи въ область миѳологіи, — словомъ, тѣхъ литературныхъ пріемовъ, которые въ свое время предоставляли римскимъ стихотворцамъ почетный, хотя и странный титулъ «poeta doctus» (ученаго поэта).

Не былр, конечно, у Марціала недостатка и въ литературныхъ врагахъ, въ тѣхъ строгихъ и давно уже невѣдомыхъ критикахъ, которые усердно старались повредить ему въ общественномъ мнѣніи. Какъ выдающійся талантъ, пользовавшійся общимъ вниманіемъ и сочувствіемъ, онъ, разумѣется, долженъ былъ возбуждать зависть въ людяхъ бездарныхъ и себялюбивыхъ; могли найтись и моралисты, недовольные слишкомъ уже откровеннымъ цинизмомъ поэта.

Самъ высоко цѣня свои произведенія, обезпеченный со стороны авторскаго почета, онъ не безъ гордости и, но обыкновенію, остроумно отвѣчалъ своимъ литературнымъ порицателямъ (IX, 81): «Желаю, чтобы кушанья, которыя я стряпаю, нравились моимъ гостямъ, а не поварамъ». Упреки моралистовъ, какъ мы и дальше увидимъ, Марціалъ принималъ ближе къ сердцу и не разъ старался оправдать себя въ излишней вольности своихъ стиховъ: «Только страницы моихъ стиховъ любострастны, а жизнь моя честная», — писалъ онъ еще въ началѣ своего авторства (въ самомъ концѣ 4-й эп. I кн. Ср. предисловіе къ ней поэта).

Считаю излишнимъ здѣсь перечислять длинную вереницу всѣхъ остальныхъ пріятелей и патроновъ Марціала. Отъ нихъ, казалось бы, онъ не мало долженъ былъ получать разныхъ благостынь, о чемъ поэтъ такъ усердно хлопоталъ всю свою жизнь, ради чего такъ унижался передъ людьми богатыми и знатными. А, между тѣмъ, онъ постоянно жалуется на свою нищету. Былъ ли, однако, Марціалъ такимъ безпомощнымъ бѣднякомъ, какимъ онъ выставляетъ себя въ своихъ эпиграммахъ?

Можетъ быть, дѣйствительно, въ первые годы Марціалу не везло въ Римѣ, хотя и трудно представить себѣ, какъ это могло случиться. Впрочемъ, до самыхъ Флавіевъ разныя подробности изъ римской жизни поэта остаются намъ мало извѣстными. При Веспасіанѣ и въ особенности при Титѣ онъ впервые заявляетъ о себѣ литературно. Въ эту пору онъ усердно хлопоталъ заручиться милостями двора и воспользовался для этого открытіемъ, въ 80 году, знаменитаго амфитеатра, громадныя руины котораго еще и теперь красуются подъ именемъ Колизея (вѣрнѣе, Колоссея). Торжество его освященія, происходившіе здѣсь бои гладіаторовъ, звѣриныя травли и наумахіи доставили поэту обильный матеріалъ для цѣлаго ряда далеко, впрочемъ, не лучшихъ его стихотвореній, которыя вошли потомъ въ составъ особаго сборника, носящаго названіе Зрѣлища (Spectaculorum libri или De spectaculis). Этотъ сборникъ, разумѣется, своевременно былъ преподнесенъ кесарю. Поэтъ, конечно, имѣлъ въ виду при этомъ обратить на себя его вниманіе непомѣрною лестью. Можно было искренно благодарить Тита, доставившаго постройкою Колизея много удовольствія столь жадному до зрѣлищъ народу, но Марціалъ съумѣлъ найти и другіе мотивы для своихъ ловкихъ панегириковъ. Такъ, напримѣръ, однажды левъ до крови искусалъ руки своему укротителю, за что присутствовавшій на спектаклѣ кесарь велѣлъ убить звѣря тутъ же на мѣстѣ. Марціалъ (стих. X) вывелъ изъ этого такую мораль: «какими подобаетъ быть при такомъ правителѣ людскимъ правамъ, когда онъ и дикимъ звѣрямъ повелѣваетъ дѣлаться болѣе кроткими?» Въ другой разъ (стих. XVII) «слонъ, который только что наводилъ такой страхъ на быка», остановился передъ кесаремъ въ почтительной позѣ (можетъ быть, прибавимъ отъ себя, даже колѣпопреклонился передними ногами, что можно и теперь видѣть въ разныхъ циркахъ). «Повѣрь мнѣ, кесарь (писалъ по этому случаю поэтъ), это онъ сдѣлалъ безъ всякаго понужденія, безъ всякаго внушенія своего вожака, вѣрь мнѣ, и онъ чувствуетъ, что ты нашъ богъ». Такая позорная лесть не улучшила, однако, положенія Марціала. Это видно, между прочимъ, изъ того, что въ означенную пору онъ жилъ, на Квириналѣ, въ наемномъ домѣ, носившемъ названіе «ad Pirum» («Груши»), въ убогой квартирѣ четвертаго этажа, «на высотѣ трехъ длинныхъ лѣстницъ». «Scalis habito tribus, sedaltis», — докладываетъ поэтъ читателямъ въ одной изъ своихъ эпиграммъ (I, 117, 7).

Нерѣдко приходится читать, что, для поправленія своихъ дѣлъ, Марціалу одно время приходило на умъ сдѣлаться адвокатомъ. Дѣйствительно, «высокій руководитель молодежи» давалъ ему такой совѣтъ, но по всему видно, что онъ не былъ приведенъ въ исполненіе, такъ какъ, по характеру своему, поэтъ вовсе не былъ склоненъ къ какой-нибудь правильной дѣятельности и вообще къ правильной жизни. Въ посланіи къ одному изъ своихъ пріятелей онъ говоритъ, что если бы ему дана была возможность жить по душѣ, то онъ все свое время проводилъ бы на Марсовомъ подѣ, въ портикахъ, въ мѣстахъ, гдѣ больше тѣни, и у «aqua Virgo» (такъ назывался устроенный Агриппой водопроводъ, въ томъ мѣстѣ, гдѣ теперь Fontana Trevi, и гдѣ находились термы). «Трудъ замѣняли бы мнѣ, — продолжаетъ поэтъ, — прогулки въ лектикѣ, побасенки (fabellae, въ смыслѣ болтовни) и чтеніе» (Т, 20).