РМ 1885 (ДО)

I.

Нашему вѣку «было два года», когда въ Безансонѣ родился великій поэтъ, котораго теперь лишилась Франція. Вѣкъ успѣлъ съ нимъ состарѣться и, притомъ, состарѣлся скорѣе Виктора Гюго, хотя переживетъ его еще пятнадцатью годами. Менѣе энтузіазма, менѣе юношескаго яшра сохранилось въ нашемъ вѣкѣ, чѣмъ сколько еще оставалось въ этомъ старцѣ, какъ будто все человѣчество испытало за равный періодъ времени болѣе разочарованій и горя, чѣмъ ихъ выпало на долю единичнаго человѣка. Поэтому и отношеніе современности къ поэту измѣнялось. Эмиль Ожье въ рѣчи передъ гробомъ Виктора Гюго сказалъ, что для Гюго теперь уже наступило «потомство», что Франція справляла теперь не похороны его, но «коронованіе», и примѣнилъ къ нему стихи, которыми Гюго привѣтствовалъ останки «своего предшественника подъ тріумфальной аркой», Наполеона:

Maître, en ce moment — là vous aurez pour royaume

Tous les fronts, tous les coeurs qui battront sous le ciel;

Les nations feront asseoir votre fantôme

Au trône universel.

Les nuages auront passé dans votre gloire;

Rien ne troublera plus son rayonnement pur,

Elle же posera sur toute notre histoire

Comme un dôme d’azur! *).

) Тамъ склонятся, предъ тобой всѣ головы, забьются тобой всѣ сердца, народы вознесутъ твой призракъ на тропъ всемірный. Въ то время исчезнутъ въ славѣ твоей преходящія тучи и ничто не будетъ затемнять твоей чистой лучезарности; она осѣнитъ всю нашу исторію, какъ лазоревый сводъ.

Но въ дѣйствительности для Гюго потомство наставало уже нѣсколько разъ; такъ смѣнялись поколѣнія, приливы и отливы общественныхъ настроеній. Съ двадцатыхъ до конца пятидесятыхъ годовъ Викторъ Гюго жилъ въ несмущаемой ничѣмъ атмосферѣ славы. Когда послѣ дѣятельнаго участія въ борьбѣ съ государственнымъ переворотомъ и послѣ двухъ книгъ, въ которыхъ онъ заклеймилъ это преступленіе, вызвавѣ вмѣстѣ страстное сочувствіе къ себѣ, Гюго поселился на Джерси, то островъ этотъ сдѣлался чѣмъ-то вродѣ о. св. Елены. Гюго представлялся еще выше въ изгнаніи и національный восторгъ уже въ то время, казалось, окончательно увѣнчалъ его.

Но съ шестидесятыхъ годовъ въ литературѣ сказалось новое направленіе и романтизму пришлось выдерживать такую же борьбу, столь же безусловное отрицаніе, съ какими онъ въ свое время отнесся къ лжеклассицизму. Настроеніе постепенно измѣнялось и по отношенію къ Гюго, главѣ французскаго романтизма. Contemplations, вышедшія въ 1856 году, были послѣднимъ безусловнымъ его тріумфомъ. Первые два тома Légende des Siècles въ 1859 году вызвали уже замѣтно скептическое отношеніе. Далѣе, Misérables, (1862), эта краснорѣчивая манифестація духа всепрощенія, любви къ бѣднымъ и падшимъ, произвела большое впечатлѣніе, но уже въ самой французской критикѣ не оказалось прежняго безусловнаго поклоненія.

Затѣмъ, Travailleurs de la Mer (1866) и L’Homme qui rit (1869) подали поводъ ко многимъ нареканіямъ. Оказалось, что поэтъ не намѣренъ нисколько принимать въ разсчетъ новыхъ требованій, смутно отражавшихся въ такъ называемомъ «натурализмѣ», и упорно хочетъ пребывать въ своей легендарности. Новые писатели относились уже нетерпѣливо къ столь долговременной диктатурѣ, когда вдругъ произошелъ погромъ 1870—71 годовъ. Возвращеніе Гюго въ Парижъ, его Année Terrible (1872), въ которой выразились со всей силою, свѣжестью таланта патріотическая скорбь, страстная, слѣпая любовь къ Франціи, негодованіе противъ покушеній на нее — возвратили поэту всю симпатію, все безусловное удивленіе націи, прочувствовавшей то же, что и онъ, нашедшей въ великолѣпныхъ стихахъ Гюго выраженіе для своего горя, своего негодованія, своихъ надеждъ въ будущемъ.

Это возложило на голову Виктора Гюго обновленный вѣнецъ царствованія въ современной французской литературѣ. Никто болѣе не покушался на его власть, на его престижъ. Онъ перешелъ въ безсмертные и современность съ тѣхъ поръ окончательно обратилась для него въ потомство. Романъ Quatre-vingt-treize (1874), Histoire d’un Crime (1878), Les quatre vents de l’Esprit (1883) принимались уже, такъ сказать, безъ разбора, какъ нѣчто такое, къ чему мѣрки общей, современной прилагать нельзя.

Вотъ это-то необходимо имѣть въ виду при оцѣнкѣ произведеній Гюго — и намъ, намъ тѣмъ болѣе, такъ какъ насъ не только отдѣляетъ время отъ большей части произведеній поэта, настроеніе современности — отъ духа того историческаго періода, который произвелъ его, но еще и племенное различіе во вкусахъ, во внѣшнихъ свойствахъ литературы. Цѣль первой половины настоящей статьи, останавливающейся на первыхъ по времени созданіяхъ Гюго, и заключается, главнымъ образомъ, въ томъ, чтобы указать на эти различія, уяснить ихъ и настоять на необходимости учета ихъ при оцѣнкѣ поэта, при самомъ чтеніи его произведеній. Мы будемъ говорить на этотъ разъ преимущественно о самомъ характерѣ поэзіи другаго народа, иного времени.. Это не выведетъ насъ изъ рамки общаго литератунаго очерка, посвященнаго Виктору Гюго, такъ какъ, для достиженія нашей цѣли, намъ необходимо будетъ представить тѣ условія, среди которыхъ его дѣятельность началась и которыя создали его такимъ, а не инымъ.

Только принимая въ разсчетъ эти условія и устраняя племенное различіе, національныя особенности литературнаго воспитанія, вш будемъ въ состояніи участвовать, такъ сказать, въ международной оцѣнкѣ великаго поэта. Произведя все это дифференцированіе, русскіе читатели должны составить себѣ о немъ понятіе свое, самостоятельное, не поддаваясь тому отрицанію великаго французскаго лирика, которое имѣетъ источникъ въ положительной враждебности къ самой Франціи. Этимъ мы хотимъ сказать, что не слѣдуетъ подчиняться тому, что пишутъ о Гюго нѣмцы. Германія -одна осталась совершенно безучастной къ его смерти. Наиболѣе литературная изъ большихъ нѣмецкихъ газетъ, мюнхенская Allgemeine Zeitung, которая чуть ли не въ каждой своей Beilage подноситъ на удивленіе свѣту многоглаголивые некрологи самыхъ посредственныхъ, никому неизвѣстныхъ нѣмецкихъ величинъ, девять дней послѣ смерти великаго французскаго и величайшаго во всякомъ случаѣ изъ современныхъ намъ во всемъ свѣтѣ поэта не помѣщала никакой статьи, посвященной Гюго. Наконецъ, она выступила съ короткимъ, отрицательнымъ разборомъ, въ которомъ Гюго поставленъ ниже Ламартина, и съ видимымъ самодовольствомъ произносится такой приговоръ, что представителемъ Франціи во всемірной поэзіи останется, все-таки, Мольеръ. Другая большая нѣмецкая, Фоссова газета проводила даже ту мысль, что въ почестяхъ, воздаваемыхъ Франціей покойному Гюго, выражается намѣреніе сдѣлать что-нибудь «въ пику Германіи», похвалиться передъ нею такимъ колоссомъ и тѣмъ величіемъ, какое онъ бросаетъ на свое отечество.

Нелишне будетъ указать при этомъ случаѣ мимоходомъ (хотя это заслуживало бы особаго изслѣдованія) на медленную, но упорно-систематическую работу, посредствомъ которой нѣмцы, находившіеся въ прошломъ вѣкѣ подъ полнымъ вліяніемъ французской литературы, подкапывались подъ ея всемірное значеніе, возвеличивая съ этой цѣлью англійскихъ авторовъ, начиная съ Шекспира, продолжая Теккереемъ, Диккенсомъ и кончая Элліоттомъ, — работѣ, которой у насъ несознательно поддался Бѣлинскій. При этой работѣ какъ ловко они присосѣдили къ Шекспиру Шиллера и Гёте, хотя сами испустили бы вопли негодованія, если бы кто-нибудь (кромѣ французовъ, конечно,) поставилъ Виктора Гюго наряду съ Шиллеромъ. А, между тѣмъ, собственно какъ лирическій поэтъ и по лирической именно силѣ, Гюго, несомнѣнно, не только равняется Шиллеру, но во многихъ произведеніяхъ превосходитъ германскаго пѣвца.

Съ какимъ филистерскимъ самодовольствомъ нѣмцы распространяются о преувеличеніяхъ и странныхъ сопоставленіяхъ, свойственныхъ Виктору Гюго! Оно равняется только съ тѣмъ слѣпымъ, безусловнымъ культомъ, съ какимъ они относились къ непонятнымъ мѣстамъ у Гёте и съ тѣмъ наивнымъ подобострастіемъ, съ какимъ Вагнеры, современные этому доктору Фаусту, приставали къ нему съ просьбами о разъясненіи темныхъ изреченій. Нѣмецъ, находя рѣзкія историческія сопоставленія у Гюго, безъ дальней церемоніи называетъ ихъ вздоромъ; но передъ второй частью поэмы Фаустъ, гдѣ сопоставленія не менѣе рѣзки, — благоговѣетъ; даже когда не понимаетъ, то вѣруетъ.

Здѣсь не мѣсто долго останавливаться на этомъ обстоятельствѣ. Но, чтобы сдѣланное замѣчаніе не оставалось совсѣмъ голословно, я напомню о пренебреженіи, съ какимъ нѣмцы относились къ Корнелю и Васину, и приглашу желающихъ — припомнить только, въ какомъ смыслѣ и съ какимъ явнымъ намѣреніемъ превозноситъ, напр., Гервинусъ Шекспира. Онъ восхваляетъ Шекспира не безъ цѣли какъ бы присвоенія его отчасти Германіи и вмѣстѣ приравниванія германскаго творчества къ творчеству величайшаго изъ всемірныхъ драматурговъ. «По силѣ рѣдкаго соединенія универсальности, какою хвалимся охотно мы, нѣмцы, съ цѣльностью (Totalität), которая есть природой англичанъ, Шекспиръ является посредникомъ (steht vermittelnd) между двумя націями- для каждой изъ нихъ онъ одинаково великій примѣръ и образецъ, для каждой — съ другой стороны, ибо въ немъ соединяется то, чего недостаетъ той и другой изъ нихъ».

Затѣмъ, Гервинусъ высказываетъ надежду, что у нѣмцевъ еще будетъ свой, нѣмецкій Шекспиръ, но покамѣстъ приглашаетъ радоваться на англійскаго, тѣмъ болѣе, что онъ, «все-таки, по крайней мѣрѣ, принадлежитъ къ нашему племени». Далѣе, Гёте и Шиллеръ сопоставляются и сравниваются съ Шекспиромъ и Гете прямо и безусловно названъ «величайшимъ поэтомъ, бывшимъ послѣ Шекспира», и указывается на нераспространенность послѣдняго среди романскихъ народовъ. Замѣчательны заключительныя слова книги Гервинуса: «Но германское племя достаточно велико духомъ и тѣломъ, чтобы самостоятельно противу поста вить свой вкусъ вкусамъ южному и древнему (antiken), а развитію этого племени предстоитъ еще столь неизмѣримая перспектива, что, во всякомъ случаѣ, нашему Шекспиру предназначена не меньшая доля вліянія, чѣмъ величайшимъ изъ поэтовъ греческихъ и романскихъ».

Вотъ такой-то именно самостоятельности и въ сужденіи о Викторѣ Гюго мы ждемъ отъ русскаго общества. У насъ до сихъ поръ Гюго признавался великимъ поэтомъ только тѣми, кто самъ, съ дѣтства, непосредственно знакомился съ иностранными литературами. Но число-такихъ читателей не велико. Для всей же публики, составляющей свои мнѣнія при помощи критики русской, значеніе Гюго представлялось спорнымъ. На русскую критику дѣйствовало, съ одной стороны, національно-враждебное умаленіе поэта нѣмцами, которыхъ мнѣнія у насъ имѣютъ какую-то привилегію считаться наиболѣе «серьезными». Съ другой стороны, наша всегдашняя склонность ухватываться за «послѣднее слово» во всемъ и носиться съ нимъ напоказъ изъ страха, чтобы насъ не заподозрили въ «отсталости», сдѣлала то, что въ увлеченіи «натурализмомъ» мы опередили самихъ французовъ. При мнѣ, на одномъ литературномъ обѣдѣ въ Парижѣ, П. Д. Боборыкинъ провозглашалъ, въ присутствіи В. Гюго, тостъ За процвѣтаніе французскаго натурализма, которому-де въ Россіи наиболѣе сочувствуютъ.

При такомъ предварительномъ настроеніи нашей печати относительно Гюго, весьма скромны были первыя строки, посвященныя его памяти русскими газетами. Нѣсколько словъ робкой похвалы пробивались въ нихъ сквозь рѣшительныя оговорки. Умеръ, молъ, писатель со значеніемъ въ исторіи литературы, но давно устарѣвшій, пережившій свою славу. Талантъ его не подлежитъ сомнѣнію, хотя въ немъ слишкомъ много ходульности, слишкомъ мало естественности: Онъ былъ главой французскаго романтизма, которому на смѣну давно уже явился реализмъ.

Вдругъ газеты увидѣли, какъ будто это не совсѣмъ такъ, какъ будто вышеприведенная характеристика не совсѣмъ полна. Палата народныхъ представителей, муниципальные совѣты Парижа, Бордо, Ліона, всѣхъ главныхъ городовъ Франціи прервали засѣданія при вѣсти о кончинѣ великаго поэта; провинціальныя газеты вышли въ траурѣ; въ первые же дни болѣе ста обществъ разнаго рода заявили о присылкѣ депутацій на похороны; правительство постановило, ради его, возвратить церковь св. Женевьевы ея первоначальному назначенію — служить «пантеономъ великихъ людей» и рѣшило похоронить Гюго тамъ, гдѣ хоронили Вольтера и Ж.-Ж. Руссо; въ портахъ Франціи всѣ суда и въ городахъ ея всѣ общественныя зданія спустили флаги въ половину флагштоковъ. Наконецъ, похороны получили характеръ исключительно грандіозный: гробъ поэта провелъ послѣднюю ночь подъ тріумфальною аркой въ Елисейскихъ поляхъ, которая видна въ Парижѣ почти отовсюду, такъ какъ длинный, прямой путь къ ней съ площади Согласія идетъ значительнымъ подъемомъ; тамъ, подъ аркою побѣды, воспѣтой поэтомъ, стояло тѣло его въ саркофагѣ, высотой въ десять саженъ; войска, съ зажженными факелами, окружали гробъ всю ночь; вокругъ на вазахъ вродѣ жертвенниковъ сожигались ароматы; оркестръ Оперы, консерваторія, всѣ военные и частные оркестры и хоры изъявили желаніе участвовать въ отданіи почестей, такъ что пришлось дѣлать выборъ только по необходимости. Наконецъ, два милліона народу дефилировало передъ его гробомъ съ непокрытыми головами.

Народъ осаждалъ домъ умирающаго Гюго; люди, выходившіе изъ этого дома, плакали; въ газетахъ французскихъ всѣ вопросы внутренніе и внѣшніе на нѣсколько дней отодвинулись на задній планъ; ихъ заслонила смерть поэта. Погребальное же шествіе, по участію въ немъ не только всѣхъ учрежденій, но массъ народныхъ, было, вмѣстѣ, и національной скорбью, и національнымъ торжествомъ. А, сверхъ того, стали приходить и отклики англійскихъ изданій. Times отозвался, что изъ всѣхъ писателей нашей эпохи нѣтъ ни одного, который бы равнялся Виктору Гюго по геніальности, краснорѣчію, возвышенности мысли и ея выраженія. Daily News сказалъ: «Геній Гюго такъ великъ, энергіею своею такъ превышаетъ обычно-человѣческое, такъ похожъ скорѣе всего на силу стихійную, что ему слѣдуетъ удивляться, не подвергая его обсужденію». Но наши газеты чутки. Еще и не дождавшись англійскихъ отзывовъ, онѣ по вторымъ, по третьимъ телеграммамъ изъ Парижа уже убѣдились, что первоначальный тонъ взятъ былъ ими слишкомъ низко, и сразу взяли вверхъ, кто на терцію, кто на квинту, а кто и цѣлою октавой.

II.

Не надо преувеличеній, которыя заключали бы въ себѣ фальшь. Сѣвернаго читателя Гюго не можетъ такъ увлекать, какъ онъ увлекаетъ южанина. Тѣмъ болѣе для русскаго онъ не можетъ быть тѣмъ, чѣмъ онъ былъ и есть для француза. У насъ можетъ показаться и то, что десятисаженный саркофагъ для гроба, хотя бы великаго человѣка, слишкомъ высокъ, что это — преувеличеніе и «битье на эффектъ». Такъ и въ самыхъ формахъ искусства вообще, а особенно «искусства слова», — того искусства, въ которомъ всего непосредственнѣе отражаются всѣ особенности національнаго духа. Если нужны сравненія, то для правильной оцѣнки необходимо помнить, что на югѣ, если можно такъ выразиться, лиры строятся выше; болѣе высокій строй находится въ соотвѣтствіи съ большею раздражительностью нервовъ, большею живостью воображенія.

Взгляните въ лицо южанину, когда онъ говоритъ съ увлеченіемъ: какъ горятъ его глаза, въ какое движеніе приходятъ мускулы; прислушайтесь къ разнообразію и порывчатости его говора, замѣтьте живость его жестикуляціи. Жало того: если вы были на югѣ, припомните, насколько тамъ ярче, чѣмъ у насъ, самыя краски природы. Не только въ глазахъ людей тамъ болѣе блеска, но вспомните, какъ тамъ сверкаютъ звѣзды, какъ сине небо, какъ ослѣпительно солнце. Цвѣты, даже тѣ, которые и мы имѣемъ, напр., розы, бываютъ тамъ рѣзко ярки, для сѣвернаго глаза даже непріятно ярки.

Тамъ, на югѣ, болѣе высокій строй и нервовъ, и струнъ, большая яркость красокъ, тамъ коренная антитеза свойственна не поэзіи только, но сопоставленію ослѣпительнаго дня съ ночью темною, быстротѣ какъ бы искусственной самаго этого суточнаго перехода. На югѣ жизнь вся наружу, мысль вся выражается въ словѣ, слово почти безъ разстоянія отъ дѣйствія, дѣятельность широко-общественная, жизнь на форумѣ, и самая мысль человѣка также постоянно на форумѣ, даже передъ нимъ самимъ, въ уединеніи. Удивляться ли, что всѣ эти свойства вы найдете и въ южной поэзіи?

Природа тамъ слишкомъ сильна надъ человѣкомъ. У него болѣе впечатлѣній, чѣмъ грезъ, болѣе воображенія, чѣмъ мечтательности, мысль его пластичнѣе, онъ боготворитъ красоту формъ. Тотъ же христіанскій культъ, который у методиста вызываетъ сухую проповѣдь, мрачную простоту и иконоборство, у южанина выражается всей живостью пѣсни, всѣмъ разнообразіемъ инструментовъ, всѣмъ богатствомъ цвѣтовъ, которые онъ несетъ къ алтарю. Не художники только — святые двигаютъ для него впередъ и покровительствуютъ искусства, какъ св. Францискъ Ассизскій, обновитель живописи, и св. Цецилія, покровительница музыки.

Силѣ, качествамъ, которыя отсюда проистекаютъ, соотвѣтствуютъ недостатки. На югѣ чувство не укрывается, а громко заявляетъ себя. Чувству тамъ менѣе свойственна стыдливость. Мы, которымъ наружная природа даетъ менѣе впечатлѣній, которыхъ она гонитъ къ очагу, замыкаетъ въ дома, оставляетъ наединѣ самихъ съ собой, мы въ самомъ выраженіи чувства, въ самомъ увлеченіи сохраняемъ болѣе «мѣры». Сѣверная поэзія болѣе похожа на дѣвственницу, южная — на вакханку. Намъ надо, чтобы самое выраженіе чувства оставляло еще многое угадывать, дополнять, чтобы оно только возбуждало, настроивало слушателя. На югѣ же этого не хотятъ. Воображеніе тамъ идетъ дальше вашего намека и возбужденіе дальше вашего усилія. Говорятъ: южанинъ любитъ «фразу». Да:, но это не всегда есть пустое, холодное фразерство, какое встрѣчается и на сѣверѣ. Южанинъ любитъ «фразу» потому, что ему нужна пластичность, а не неопредѣленный вздохъ. Увлеченіе ему столь свойственно, что оно само по себѣ не составляетъ для него ничего необыкновеннаго. Возьмемъ въ примѣръ хоть тотъ подъемъ духа, который называется веселостью. Англичанинъ и шведъ только при помощи крѣпкихъ напитковъ могутъ дойти до того веселаго настроенія, которое для итальянца и француза есть нормальное, здоровое состояніе.

И такъ, если въ поэзіи, особенно въ поэзіи лирической, видѣть отраженіе восторженнаго состоянія души, то ясно, каково будетъ различіе ея на сѣверѣ и на югѣ: сѣверная поэзія старается настроивать слушателя къ восторгу, южная будетъ преимущественно формулировать восторгъ, который самъ по себѣ возникаетъ слишкомъ естественно и быстро. Она тамъ должна почти исключительно давать образы, сравненія, пластическія формулы, въ которыхъ собственное, искреннее настроеніе слушателей узнавало бы себя. Вотъ то, что не понимающіе различія народныхъ темпераментовъ называютъ «фразой».

Возьмите не романтиковъ, возьмите реалистовъ, но французскихъ. Развѣ они, имѣющіе претензію одного точнаго анализа дѣйствительности, не пишутъ тѣмъ, что мы называемъ антитезами и фразами? Въ переводахъ приходится ихъ сглаживать. У Золя вы найдете въ описаніяхъ на каждомъ шагу гюговскіе пріемы. Только предметы иные, но пріемы тѣ же, и тѣ рѣзкія противупоставленія, то злоупотребленіе (на нашъ глазъ) красками, то обиліе антитезъ и яркихъ, законченныхъ опредѣленій (фразъ), которыми Гюго изображаетъ борьбу титана съ небомъ или пришествіе антихриста, Золя растрачиваетъ на живописаніе кучъ капустныхъ кочановъ, кормящихъ брюхо Парижа, или полокъ, заваленныхъ «панскими» товарами, составляющими дамское счастіе.

Признаемъ за каждымъ племенемъ, за каждымъ народомъ особенности его духа, за каждою эпохой — ея миссію въ исторіи, и только тогда будемъ въ состояніи понимать значеніе отдѣльнаго явленія, единичнаго дѣятеля, съ вѣрностью научной, съ принятіемъ въ разсчетъ среды дѣйствія, соотношенія силъ, обстоятельствъ мѣста, обстоятельствъ времени. Wer den Dichter will verstehn, muss in Dichter’s Lande gehn.

III.

Викторъ Гюго до такой степени націоналенъ, что намъ нѣтъ нужды судить о немъ, какъ о субъективномъ мыслителѣ. Въ этомъ смыслѣ онъ — прямая противуположность Гёте. Если можно представить себѣ, отдѣльно отъ всего, что написалъ Гюго, — геній самой Франціи отъ эпохи реставраціи до эпохи коммуны, геній, выражающійся въ формѣ лирической поэзіи, — то это и будетъ Викторъ Гюго. И не могъ онъ быть инымъ, несмотря даже на его самопротиворѣчія. Что же такое этотъ рядъ революцій, какъ не самопротиворѣчія самой Франціи? Вѣдь, не партіи же, въ самомъ дѣлѣ, не различныя «крамолы» создаютъ исторію, какъ поочередно полагали полицейскіе коммиссары всѣхъ правленій. Ее создавали общій ходъ умственнаго и экономическаго развитія человѣчества, увлеченія, надежды, ошибки, разочарованія самой французской мысли, которая въ томъ общемъ развитіи имѣла такую громадную и столь славную долю.

Гюго не только впадалъ въ увлеченія вмѣстѣ съ Франціею, но, сверхъ того, сама Франція была его увлеченіемъ, безусловнымъ, безконечнымъ. Она была для него не только родиной, она была любовью этого поэта, его Лаурой, Беатрисой. Она представлялась ему совершенствомъ, чѣмъ-то священнымъ но призванію, жрицею успѣховъ человѣчества, культа его свободы и, вмѣстѣ, жертвою на алтарѣ этого культа.

Это было преувеличеніе патріотизма, да. Но совершенно понятное, естественное, если сообразить, чѣмъ была Франція въ то время, когда ею увлекся первостепенный поэтъ ея. Вѣдь, она была увлеченіемъ всего міра. Вѣдь, и Байронъ, и Уго Фосколо, и Шиллеръ, и Гёте явились съ отблескомъ того колоссальнаго огня, который зажегся во Франціи на рубежѣ нашего вѣка. Когда началъ писать Гюго, Франція уже болѣе, чѣмъ въ теченіе цѣлаго поколѣнія, положительно сосредоточивала на себѣ самое напряженное вниманіе всего образованнаго міра и была именно лабораторіей идей. Это названіе болѣе всего шло къ тогдашней Франціи, которая хотя и не создавала сама всѣ новыя идеи, но производила именно опыты надъ ними. Все старинное, освященное временемъ, представлявшееся ненарушимымъ, тысячелѣтняя монархія, 1800-ти лѣтняя вѣра, вѣковыя сословныя институціи, остатки феодальныхъ среднихъ вѣковъ, самое дѣленіе года и мѣсяцевъ, перешедшее еще отъ римлянъ, — все было истолчено въ революціонной ступѣ, перегнано въ философской ретортѣ или развѣяно по вѣтру, какъ прахъ королей, выброшенныхъ изъ Сенъ-Дени.

Повторимъ, что не въ одной Франціи зародились тѣ идеи, которыя вели къ перевороту въ міровоззрѣніи. Авторъ Философскихъ писемъ, Вольтеръ, и авторъ Общественнаго договора, Ж. Ж. Руссо, оба были въ Англіи, и вліяніе Локка отразилось и на д’Аламберѣ, и на Дидро. Но именно во Франціи идеи вышли изъ книгъ на улицу и, прежде чѣмъ успѣли перевоспитать людей, побудили ихъ дѣйствовать, потому что, въ силу стеченія обстоятельствъ, онѣ сдѣлались собственно знаменами для возстанія, которое и безъ нихъ было экономически и политически неизбѣжно. Только знамена эти довели возстаніе гораздо дальше, чѣмъ было можно предвидѣть сперва, придали ему неожиданно широкое, міровое значеніе — политической ломки, слѣдующей за философскимъ отрицаніемъ. Толпа страстно за нихъ ухватилась, потому что страдала отъ банкротства, бѣдствовала отъ своеволія, изнемогала подъ бременемъ податей. Но въ складкахъ тѣхъ знаменъ содержалось безконечно больше, чѣмъ простое исправленіе экономическихъ и политическихъ недостатковъ. Въ нихъ былъ полный поворотъ отъ преданій къ импровизаціи по чистому разуму и отъ наслѣдственнаго нрава — къ отысканію природныхъ правъ человѣка.

Заря этихъ новыхъ идей не была ясной и миротворной, какъ самое ихъ содержаніе. Она была заревомъ революціоннаго пожара, сопровождавшагося ужасами и абсурдами. Дѣятели для примѣненія этихъ идей не были готовы и первая французская революція относится къ провозглашеннымъ ею великимъ гуманитарнымъ началамъ почти такъ же, какъ парижская коммуна къ предполагаемому началу организаціи труда.

Только дѣло разрушенія въ первомъ случаѣ приняло гораздо большіе размѣры. Какъ бы то ни было, но поле было расчищено, хотя почва не вдругъ измѣнила свои свойства, и многое изъ прежняго стало вновь вырастать на ней, несмотря на то, что это прежнее и казалось вырваннымъ съ корнями. Отсюда общимъ впечатлѣніемъ, какое непосредственно оставила по себѣ революція, было глубокое разочарованіе. Разочарованіе по тремъ причинамъ: по той душевной пустотѣ, какая всегда чувствуется, когда поколебались прежнія убѣжденія; по тѣмъ ужасамъ, какіе, казалось, компрометтировали самыя идеи новыя, приходившія на смѣну старымъ; наконецъ, по той легкости, съ какой свобода, только что провозглашенная, была вдругъ взнуздана, а на мѣстѣ эфемернаго робеспьерова храма разума возвысилась колоссальная наполеоновская казарма.

Испытанное громадное потрясеніе, приведшее къ сомнѣнію какъ въ старомъ, такъ и въ новомъ, самому себѣ противорѣчащемъ, ѣдкое разочарованіе, какая-то злость на самое бытіе окрасили мрачнымъ колоритомъ всю европейскую литературу и, надо замѣтить, гораздо болѣе внѣ Франціи, чѣмъ въ ней самой. Страданія Вертера Гёте, Яковъ Ортисъ Уго Фосколо, Чайльдъ-Гарольдъ Байрона были жгучими проявленіями того пессимизма, который, несомнѣнно, былъ вызванъ французскою революціей, но во Франціи отразился уже только рефлективно, позже и слабѣе, напр., въ Альфредѣ Мюссе.

Дѣло въ томъ, что Франція, истерзанная ужасами революціи и войнами имперіи, прежде всего, устала. Впечатлѣніемъ, въ ней преобладавшимъ въ то самое время, когда сталъ писать Гюго, были именно усталость, жажда успокоенія во что бы ни стало, хотя бы даже съ Бурбонами. Жажда эта чувствовалась, такъ сильно, что тотъ же Шатобріанъ, который въ Refié и Atala уже отражаетъ и во Франціи тогдашній пессимизмъ, назвавшійся въ Германіи Weltschmerzen", самымъ вліятельнымъ изъ массы своихъ произведеній по справедливости могъ считать Геній христіанства, эту художественную апологію не только религіознаго вѣрованія, но и обрядоваго католицизма.

Надъ всѣмъ во Франціи преобладала при началѣ реставраціи усталость. Страна утомилась и отъ революціонныхъ спазмъ, и отъ тамерлановскихъ походовъ Наполеона, и отъ непріятельскаго нашествія, отъ униженія послѣ славы, отъ громадныхъ денежныхъ пожертвованій какъ на славу, такъ и на униженіе. Обществу хотѣлось просто жить, вздохнуть свободно и спокойно. Наступила естественная реакція послѣ столькихъ порывовъ и напряженій. Реакція сказывалась и въ политическомъ настроеніи. Эпоха имперіи — это былъ, такъ сказать, вооруженный вывозъ изъ Франціи революціонныхъ идей. Онѣ вызвали національныя движенія въ Италіи и Германіи. Призракъ итальянскаго единства не хотѣлъ отречься вмѣстѣ съ королемъ Рима, а Германія сдѣлала реальный шагъ къ, объединенію усиленіемъ Пруссіи и Австріи и вновь возникшихъ королевствъ на счетъ мелкихъ владѣній, сметенныхъ съ лица земли завоевательной революціонной волною изъ Франціи. Когда волна отступила, она оставила позади себя слѣды этого орошенія. Владѣтели, поднимая народное движеніе противъ иноземцевъ, обѣщали своимъ народамъ конституціи и хотя большею частью не сдержали обѣщанія, но за то создались вокругъ нихъ — стремленія и надъ ними — право домогательства.

Революція была вывезена изъ Франціи, по крайней мѣрѣ, на 15 лѣтъ. Страна желала успокоенія, а правленіе реставраціи было свободой сравнительно съ наполеоновскимъ. Но этой дѣйствительной потребности въ отдыхѣ было еще недостаточно. Нельзя же было примириться съ реставраціею и счесть ее окончательной потому только, что иноземцы-непріятели возстановили тронъ Бурбоновъ, которые до того времени жили у нихъ на пенсіи. Необходимо было чтобы нужда въ отдыхѣ, довольство спокойной свободой узаконены были соотвѣтствующимъ нравственнымъ движеніемъ, чтобы мысль Франціи адаптировала вновь Бурбоновъ, которыхъ Франція матеріально принять была принуждена.

IV.

Ботъ бѣглый обзоръ тѣхъ обстоятельствъ времени и мѣста, среди которыхъ долженъ былъ развиваться необычайный лирическій талантъ, случайно выпавшій на долю одного юноши. Природныхъ талантовъ бываетъ многое множество, какъ сѣмянъ, которыя бросаетъ сѣятель на ниву. Но приняться и получить полное развитіе могутъ только тѣ, которыя попадаютъ въ такую среду, въ такую комбинацію условій, которая какъ разъ соотвѣтствуетъ развитію тѣхъ личныхъ элементовъ, изъ какихъ сами они, эти сѣмена, эти дарованія, сложились.

Указавъ на окружавшія условія и подвергнувъ краткому анализу самую личность Гюго, мы убѣдимся, что все способствовало къ развитію случайнаго поэтическаго дара его въ сторону лирической восторженности, пиндарической оды, эпической величавости. «То былъ вѣкъ богатырей», и если для поэтическаго выраженія эпохи нуженъ былъ равный богатырь лиризма, то нельзя не согласиться, что всѣ обстоятельства сложились для личности поэта благопріятно въ смыслѣ такого именно призванія. Отецъ его происходилъ изъ народа, былъ сынъ мецскаго столяра, пошелъ охотникомъ въ ряды той арміи, какую вызвала революція, когда монархическая Европа стала угрожать ей. Въ самомъ происхожденіи поэта какъ бы нужно было то соединеніе крайностей, та антитеза, которая была такъ сродна его генію. Сижизберъ Гюго, волонтеръ революціи, женился на дочери нантскаго купца, Софьѣ Требюше, которая была волонтеркой въ роялистскомъ возстаніи Вандеи. Онъ — республиканскій солдатъ, она — brigande въ отрядѣ Ларошжаклена.

Въ потомствѣ ихъ проявилась психическая необыкновенность, несерединность. Викторъ Гюго — лирическій геній съ такой силой полета, которую не превышаетъ ни одинъ поэтъ міра, а братъ его, Евгеній, умеръ безумнымъ въ шарантонскомъ убѣжищѣ; дочь самого поэта, Адель, и теперь содержится въ частномъ пріютѣ для умалишенныхъ.

Викторъ Гюго родился 16 февраля 1802 года, въ Безансонѣ, гдѣ стоялъ въ то время полкъ его отца, который былъ уже капитаномъ. До пяти лѣтъ ребенокъ слѣдовалъ за полкомъ. Капитанъ Гюго проводитъ жизнь въ войнахъ; служитъ королю Іосифу въ Неаполѣ, потомъ тому же королю въ Испаніи. Капитанъ Гюго производится въ полковники и губернаторы провинціи Авеллино. А когда король неаполитанскій производится приказомъ въ короли испанскіе, то и полковникъ Гюго производится въ бригадиры и гофмаршалы испанскаго двора. Отправляясь драться въ Калабрію, наполеоновскій солдатъ отсылаетъ семью въ Парижъ, потомъ вызываетъ ее въ свое губернаторство, затѣмъ, «переводясь» въ Испанію, опять отсылаетъ своихъ въ Парижъ, такъ какъ ему еще неизвѣстно, что будетъ въ Испаніи. Наконецъ, зоветъ семью уже въ Мадридъ. Пятилѣтній мальчикъ ходитъ, между тѣмъ, уже въ школу въ Парижѣ, затѣмъ ѣдетъ въ Италію, возвращается на домашнее воспитаніе въ Парижъ и здѣсь до 9-ти лѣтъ учится въ саду.

Семья Гюго поселилась въ Парижѣ въ закоулкѣ, въ опустѣвшемъ монастырѣ «des Feuillantines», съ огромнымъ садомъ «profond, mystérieux». Въ этомъ саду дѣти жили, терялись, дѣлали открытія. Садъ этотъ, какъ видно изъ сочиненій Гюго, имѣлъ большое вліяніе на развитіе въ немъ мечтательности. Кто же училъ его? Опять и наставники точно подобраны нарочно судьбою. Мать — вандейка, фанатически-набожная, аббатъ Ларивьеръ и генералъ Лагори. И такъ, съ одной стороны, сильнѣйшее вліяніе религіозности, страстной, вынесенной матерью и однимъ наставникомъ изъ личной борьбы; съ другой стороны, вліяніе солдата революціи, притомъ, такого солдата, который не примирялся съ насиліемъ Бонапарта надъ этой революціей. Гененералъ Лагори участвовалъ въ заговорѣ Моро, который убитъ потомъ въ рядахъ русской арміи, и доселѣ лежитъ въ Петербургѣ. Лагори скрывался у m-me Гюго, въ этомъ пустомъ монастырѣ, а послѣ вступилъ въ новый заговоръ противъ императора, съ генераломъ Мале, и былъ разстрѣлянъ на Гренелльской площади.

Вотъ каковы были первые наставники Виктора Гюго. Для настоящаго очерка нужны только тѣ черты жизни его, безъ которыхъ невозможенъ литературный его портретъ. Дѣтство для этого очень важно. Самъ Гюго сказалъ, что онъ весь таковъ, какимъ сдѣлало его дѣтство. Переѣздъ въ Испанію и пребываніе тамъ оставили въ немъ неизгладимое впечатлѣніе. На встрѣчу m-me Гюго былъ высланъ чуть ли не цѣлый полкъ, даже съ пушками, такъ какъ страна вся горѣла подъ ногами ненавидимыхъ завоевателей.

Въ Мадридѣ Гюго былъ помѣщенъ въ дворянскій коллегіумъ, откуда вынесъ близкое знакомство съ испанскимъ языкомъ и съ ненавистью угнетаемыхъ къ притѣснителямъ. Впрочемъ, дѣйствительное посвященіе его въ особенности испанскаго характера произошло скорѣе посредственно, черезъ разговоры въ семьѣ. Въ дѣтствѣ на воображеніе его могли дѣйствовать мрачный палаццо Масеерано, гдѣ жило его семейство, угрюмые портреты грандовъ на его стѣнахъ, чопорныя доньи въ траурѣ, которыя пріѣзжали въ коллегіумъ; ему могли быть тогда доступны только матеріальныя впечатлѣнія.

Но уже въ 1812 году эта дѣйствительность превратилась для него въ сонъ. Іосифова монархія рушилась и генералъ Гюго, утративъ свое положеніе и титулы въ Испаніи, явился драться въ свое отечество и отразилъ нападеніе на Тіонвилль, который вслѣдствіе того по мирному трактату 1814 года остался за Франціей. M-me Гюго съ дѣтьми съ 1812 года снова проживала въ Парижѣ и сынъ ея Викторъ помѣщенъ былъ въ высшій пансіонъ Кордье, въ которомъ собственно и окончилось его школьное ученье.

Знаніе испанскаго языка и важное мѣсто, какое должно было занять въ воспоминаніяхъ всей семьи Гюго ея пребываніе въ Испаніи среди почестей, при дворѣ, хотя и новомъ, но шедшимъ во слѣдъ преданій, а затѣмъ чтеніе испанскихъ писателей оказали большое вліяніе на литературный вкусъ, вырабатывавшійся въ юношѣ. Въ пансіонѣ онъ уже сочиняетъ; тринадцати лѣтъ отъ роду пишетъ множество одъ, идиллій, элегій и прозаическую драму, — произведенія, изъ которыхъ нѣсколько приложены къ біографіи поэта, написанной его женою. И вотъ первая эта драма, въ духѣ Вальдерона, имѣетъ сюжетъ испанскій; она называется Inez de Castro. Напомнимъ, что и первая игранная драма зрѣлаго уже молодаго человѣка Еетапі написана на испанскую тему и съ совершенно испанскими аллюрами.

Величавость и нѣкоторая напыщенность, наивная, впрочемъ, а вовсе не холодно-эффектированная, какъ думаютъ многіе, не знающіе близко людейюжныхъ, несомнѣнно, развились въ Гюго именно подъ испанскимъ вліяніемъ. Тотъ родъ «высокаго» (sublime), который поразилъ и чистаго классика, автора Cid, Корнеля, навсегда запечатлѣлъ вкусъ великаго романтика Гюго. Это былъ еще одинъ составной элементъ въ томъ талантѣ, котораго образованію содѣйствовали необыкновенныя, такъ сказать, «богатырскія» обстоятельства и времени, и личнаго происхожденія, и перваго воспитанія.

Біографы разсказываютъ, что тулузская академія признала достойнымъ преміи разсужденіе Avantages de l’Etude, присланное этимъ мальчикомъ, но не рѣшилась выдать ее только потому, что авторъ говорилъ о себѣ, что ему только что минуло «три люстра»; академія заподозрила мистификатора въ сочинителѣ, который выдавалъ себя за пятнадцатилѣтняго. Между тѣмъ, никакой мистификаціи не было. Первыя оды Гюго напечатаны въ 1820 году, но нѣкоторыя изъ нихъ, какъ видно изъ подписей подъ каждою, написаны годомъ или двумя раньше, когда автору было всего восемнадцать-девятнадцать лѣтъ. Эти, напечатанныя въ то время оды уже не ребяческія, слабыя, подражательныя попытки, какъ тѣ, которыхъ отрывки приведены его женою. Отдѣльнымъ изданіемъ оды вышли въ первый разъ въ 1822 году.

Оды эти запечатлѣны духомъ религіознымъ и легитимистскимъ. Воспитанный подъ полнымъ вліяніемъ матери, которую онъ обожалъ и которой лишился въ 1821 году, поэтъ-юноша былъ подготовленъ именно къ тому, чтобы выразить національную потребность того момента, потребность успокоенія и нѣкоторой идеализаціи, нѣкотораго оправданія Бурбоновъ, приведенныхъ внѣшнимъ врагомъ. Послѣдними замѣтными поэтами во Франціи были братья Шенье — Андрей, пѣвецъ чувствительный, жертва революціи, и Іосифъ, менѣе талантливый, драматургъ, а не лирикъ, самъ проникнутый духомъ революціи. Не стоило бы и упоминать о Дюси, который передѣлывалъ Шекспира.

Литература имперіи была жалкая. Гнетъ не допускалъ ничего самостоятельнаго. Книга m-me Сталь L’Allemagne, въ которой она впервые знакомила французское общество съ самымъ существованіемъ Шиллера, Гёте, философовъ германскихъ, наконецъ, самаго нѣмецкаго общества, была конфискована, причемъ министръ полиціи Фуше сказалъ автору столь понятную намъ фразу: «ваша книга имѣетъ анти-національное направленіе» (votre livre n’est pas franèais). Ничего не было политически нецензурнаго; но книга, содержавшая нѣчто иное, чѣмъ задоръ и похвальбу, отдававшая справедливость сосѣднему народу, доказывавшая необходимость учиться, оказывалась анти-національвой, и m-me Сталь приглашена даже была выѣхать изъ Франціи.

Затѣмъ, въ литературѣ наличной оставался Шатобріанъ. Апологія христіанства Шатобріаномъ, курсы Ройо-Коллара въ Collège de France, направленные противъ тогдашняго англійскаго эмпиризма, предшественника будущаго позитивизма, и возстановлявшіе идеалистическую традицію Декарта; затѣмъ, теократическія воззрѣнія Іосифа де-Местра и де-Бональда, — вотъ то движеніе мысли, которое соотвѣтствовало реставраціи и въ которомъ Гюгоюноша былъ лично подготовленъ принять участіе.

Онъ былъ въ то время очень набоженъ, подписывался обоими своими крестными именами «Викторъ-Марія» и исповѣдывался у знаменитаго, впослѣдствіи осужденнаго Римомъ, аббата Ламенне. Хранителями этого направленія остались потомъ еще надолго Шатобріанъ и Монталамберъ.

Гюго воспѣлъ Вандею, смерть наслѣдника престола, герцога Беррійскаго, павшаго жертвою убійства, «чудесное» рожденіе сына его, послѣдняго представителя лигитимизма, герцога Бордосскаго (графа Шамбора). Съ отцомъ онъ разошелся. Отецъ хотѣлъ сдѣлать изъ него военнаго, хотѣлъ опредѣлить его въ политехническое училище. Но было уже поздно. Шатобріанъ, прочтя одну изъ одъ Гюго, уже назвалъ его «l’enfant sublime».