РМ 1885 (ДО)

ВСЯ ЧУЖАЯ.

РОМАНЪ.

Глава I.

— Что-жь мы тутъ стоимъ? — вскричалъ Николай Ивановичъ, когда радость свиданія съ дочерью немножко успокоилась.

Онъ обнялъ ее за талію и повелъ по всѣмъ комнатамъ дома.

— Вотъ тутъ у насъ и зала, и столовая, а здѣсь, какъ видишь, мой кабинетъ, — говорилъ онъ съ веселымъ, добродушнымъ смѣхомъ, не спуская радостнаго, ласковаго взгляда съ счастливаго личика дѣвушки.

Изъ кабинета, маленькой узкой комнаты въ одно окно, Аню провели въ другую, довольно большую, приготовленную для нея.

Тутъ стояла кровать съ пуховой периной подъ бѣлымъ тканьевымъ одѣяломъ; накидки, покрывающія высоко взбитыя подушки, были украшены кисеей, вышитой мушками, а между окнами красовался туалетный столъ съ маленькимъ круглымъ зеркаломъ и множествомъ коробочекъ, баночекъ и флакончиковъ.

Все это было весьма дрянно и безвкусно, но, подмѣтивъ, какимъ самодовольнымъ взглядомъ Марья Петровна слѣдитъ за тѣмъ, какое впечатлѣніе убранство комнаты произведетъ на пріѣзжую, Аня поспѣшила заявить, что все устроено какъ нельзя лучше и что ей здѣсь будетъ отлично.

— Я не ожидала, что у меня будетъ такая просторная и уютная комната, — сказала она.

— Это все Марья Петровна, — подмигнулъ Николай Ивановичъ на хозяйку, которая съ блаженной улыбкой на малиновыхъ губахъ, слегка задыхаясь отъ одышки (ей рѣдко приходилось такъ много ходить, какъ сегодня), посматривала любопытными глазами то на своего жильца, то на его дочь.

Аня подошла къ ней и звонко поцѣловала въ румяныя щеки.

— Какъ мнѣ васъ благодарить, моя голубушка!

Улыбка еще шире расплылась по лицу Марьи Петровны и, глянувъ искоса на Николая Ивановича, который, отвернувшись къ окну, безъ всякой надобности поправлялъ туго накрахмаленныя занавѣски, проговорила пѣвучимъ голосомъ, съ удареніемъ на о:

— Полноте, милая вы моя барышня! Я даже очинно рада и завсегда все, что только могу, извольте только сказать…

Она скромно остановилась въ дверяхъ, сложивъ короткія пухлыя ручки на выпяченномъ животѣ, съ довольнымъ видомъ сытой, здоровой женщины, вполнѣ сознающей свое достоинство.

Въ углу стоялъ кіотъ со множествомъ старинныхъ образовъ, передъ которыми теплилась лампада. На шкафикѣ изъ краснаго дерева, со стеклами, задернутыми изнутри вылинявшей зеленой тафтой, были разставлены разныя штучки: фарфоровая желтенькая собачка на зеленой подушкѣ, алебастровая кошка, запыленныя бонбоньерки и тому подобное, а стѣна противъ кровати была завѣшана фотографическими портретами въ рамкахъ и двумя дагерротипами на стеклѣ; на первомъ изъ этихъ портретовъ тятенька съ маменькой Марьи Петровны были изображены «молодыми» у рядышкомъ, рука въ руку, вытянувшись, точно аршинъ проглотили, и глупо выпучивъ глаза въ одну и ту же точку; на второмъ они сидѣли въ той же самой позѣ, даже правая рука отца была точно такъ же несуразно всунута въ боковой карманъ жилета и ротъ его кривился точно такъ же неестественно въ улыбку, а супруга его точно такъ же выгибала голову на бокъ; разница была только въ томъ, что тамъ, гдѣ руки ихъ встрѣчались, помѣщалось нѣчто бѣлое и безформенное, съ лысымъ шаромъ вмѣсто головы и двумя пятнышками вмѣсто глазъ. Штука эта должна была изображать Марью Петровну, когда она была годовалымъ младенцемъ. Сходство между теперешней Марьей Петровной съ ея родительницей было такъ поразительно, что Аня тотчасъ же догадалась, съ кого снята группа.

— Да вы мнѣ уступили вашу комнату, Марья Петровна! — вскричала она. — Вы здѣсь жили, это по всему видно… не могу я на это согласиться, такое безпокойство…

Ей не дали договорить.

— Что вы, что вы, Анна Николаева! — заволновалась хозяйка. — Да я съ радостью, помилуйте, что же мнѣ стоитъ?… Мнѣ все равно, вотъ вамъ крестъ, что все равно… Да и всячески, Николай Ивановичъ весь домъ у меня нанялъ, и если пустили меня сюда жить, такъ потому только, что комната эта у нихъ была лишняя; у насъ такой уговоръ былъ, пока не нужна будетъ имъ самимъ… Ей-Богу! Да спросите у нихъ сами, если не вѣрите. Николай Ивановичъ, скажите имъ, сдѣлайте одолженіе, — обращалась она то къ Анѣ, то къ ея отцу.

— Да мнѣ, право, совѣстно; вы отдали мнѣ все, что есть лучшаго въ домѣ… Вотъ это кресло, напримѣръ, оно, вѣрно, изъ твоего кабинета, папа? Я видѣла, у тебя въ кабинетѣ нѣтъ кресла.

Николай Ивановичъ поспѣшилъ сказать, что ему гораздо удобнѣе сидѣть на стулѣ, чѣмъ на креслѣ, и въ подтвержденіе своихъ словъ сослался на Марью Петровну.

— Я всегда на стулѣ, вотъ спроси у нея… Не правда ли?

— Разсказывайте! Такъ я вамъ и повѣрила! — засмѣялась Аня. — А всѣ эти вещи на туалетѣ? А кровать ваша? Вамъ тоже безъ нихъ удобнѣе, Марья Петровна? Нѣтъ ужь, какъ хотите, а я попрошу васъ меня такъ не баловать… Куда вы перебрались? Покажите.

— Да ужь не безпокойтесь, милая барышня, мнѣ будетъ хорошо; мнѣ вездѣ хорошо.

— Это правда, Аничка; она вездѣ съумѣетъ устроиться, — сказалъ Николай Ивановичъ. — Пойдемъ на галлерейку; я покажу тебѣ, какую я тамъ себѣ тепличку устроилъ.

Пошли на галлерейку, а оттуда въ кухню, гдѣ здоровая дѣвка Анисья, въ сарафанѣ и бѣлыхъ рукавахъ, сажала огромный пирогъ въ печку. Изъ кухни вернулись въ залецъ съ кривымъ зеркаломъ между окнами и стульями съ плетеными сидѣньями вдоль стѣнъ. Среди этой комнаты стоялъ раздвижной столъ, на которомъ обѣдали и чай пили. Оттуда отецъ съ дочерью опять вошли въ гостинную.

— Ну, вотъ, и весь домъ обошли, — сказалъ Николай Ивановичъ. — Какъ видишь, жить можно.

— Отлично можно жить, — весело согласилась Аня.

— Тѣсно только немножко, да и мебель не тово, — продолжалъ Николай Ивановичъ, почесывая у себя въ затылкѣ. — Тебѣ, конечно, послѣ разныхъ тамъ палаццо, здѣсь тѣсновато покажется…

— Что за вздоръ, отецъ! — прервала его со смѣхомъ Аня. — Тамъ все чужое было, а здѣсь свое. Ну, развѣ можно сравнивать?

Хозяйка всюду слѣдовала за ними, но на почтительномъ разстояніи; умышленно замедляя шаги, когда они заводили между собою бесѣду о вещахъ, до нея не касавшихся, и радостно приближаясь, когда заговаривали о домѣ, хозяйствѣ и тому подобномъ.

— Не хочешь ли отдохнуть передъ обѣдомъ и переодѣться? — спросилъ Николай Ивановичъ.

— Послѣ, послѣ; я еще не насмотрѣлась на тебя, не наговорилась съ тобой… Какой тутъ отдыхъ! Да я и не устала вовсе.

Она оглянулась и, замѣтивъ, что Марьи Петровны нѣтъ, прибавила:

— Вѣдь, мы еще ни одной минуты не оставались вдвоемъ; я тебя еще хорошенько не разглядѣла!

Она взяла обѣими руками его крупную голову съ торчащими вихрами посѣдѣвшихъ волосъ и стала цѣловать его лицо, откидываясь назадъ между каждымъ поцѣлуемъ и пристально всматриваясь сверкающими отъ восторга глазами въ дорогія черты, которыя такъ часто грезились ей и днемъ, и ночью въ теченіе мучительной пятилѣтней разлуки.

— Ну, что? Не узнаешь? Перемѣнился? Постарѣлъ? — прерывающимся отъ волненія голосомъ говорилъ Николай Ивановичъ.

Аня помолчала съ минуту.

— Да, постарѣлъ, — прошептала она со вздохомъ.

Стали припоминаться тяжелыя вещи, такія тяжелыя, что слезы подступили къ горлу. Она опустилась на продавленный старый диванъ, обитый клеенкой, притянула отца къ себѣ и спрятала голову на его груди, какъ бывало дѣлала дѣвочкой, отъ застѣнчивости или когда ей хотѣлось заплакать при чужихъ.

— Ну, полно! Полно, моя дѣвочка! Что тамъ вспоминать? Все кончилось, прошло, мы опять вмѣстѣ, чего еще? Полно! — повторялъ онъ растроганнымъ голосомъ, лаская раскраснѣвшуюся и мокрую отъ слезъ щечку дочери.

— Это ничего, это отъ радости, — шептала она.

— Ахъ, папа, папа! Какъ я ждала этой минуты!

И оба смолкли. Сдѣлалось такъ тихо, что Марья Петровна, подходившая нѣсколько разъ къ двери, заинтересовалась этой тишиной. Поступь у нея была, не взирая на толщину и кажущуюся тяжеловѣсность, такая легкая, что ни отецъ, ни дочь не замѣтили, какъ она пріотворила дверь, выглянула въ нее и отретировалась, притворивъ ее плотнѣе прежняго.

— Вотъ что, — сказала Аня, приподнимая голову съ плеча отца. — Надо такъ устроить, чтобъ намъ, по крайней мѣрѣ, цѣлую недѣлю никто не мѣшалъ. Намъ такъ много, такъ иного надо разсказать другъ другу!

— Кому же намъ мѣшать, дѣвочка? — улыбнулся Николай Ивановичъ.

— Мало ли кому…

Она хотѣла назвать Марью Петровну; она даже и разговоръ этотъ собственно съ тѣмъ и начала, чтобъ ее назвать, но почему-то воздержалась.

— У тебя здѣсь, вѣрно, много знакомыхъ; вѣдь, ты безъ людей жить не можешь, я знаю.

— Есть кое-кто. Два чиновника изъ губернскаго правленія, одинъ изъ нихъ семейный, фамилія его Часовниковъ, теплый паренекъ, изъ забитыхъ. Я съ нимъ въ шахматы играю. Ну, также три-четыре человѣка изъ учителей гимназіи заходятъ кое-когда погуторить. Да вотъ еще Гусевъ… Я писалъ тебѣ, кажется, Гусевъ, Миша, тотъ, что, помнишь, студентомъ къ намъ въ Петербургѣ хаживалъ?

— Помню, я буду рада его видѣть, но только послѣ, пожалуйста послѣ!

— Когда хочешь. Есть у меня здѣсь еще одинъ пріятель, докторъ Стрыжовъ, забавный такой; онъ тебѣ понравится… Очень неглупый малый. Много читаетъ. Онъ мнѣ журналы отъ губернатора таскаетъ.

— Губернаторомъ здѣсь князь Немировъ, — замѣтила Аня.

— Немировъ. А ты почемъ знаешь?

— У меня къ его женѣ есть письмо отъ Дмитрія Николаевича. Какъ только оправлюсь немножко, поѣду къ нимъ, надо это письмо самой передать.

Николай Ивановичъ ничего не возражалъ.

— У насъ для твоего освобожденія отсюда цѣлый планъ составленъ, — начала, помолчавъ немного, Аня.

Отецъ ея безнадежно махнулъ рукой. Брови его сдвинулись и взглядъ затуманился.

— Э-э! Стоитъ хлопотать! Не все ли равно, гдѣ ни доживать вѣкъ?

— Неправда, неправда! Не все равно! — запальчиво вскричала Аня.

Она откинулась на спинку дивана въ большомъ волненіи.

— Доживать вѣкъ! Что это за выраженіе? Ты жить долженъ, а не доживать! Жить для себя, для меня, для другихъ… Ты долженъ работать, помнишь, какъ въ Петербургѣ?… Что твоя книга?

— Ахъ, ты, моя восторженная сумасбродка! — кротко улыбнулся Николай Ивановичъ, любуясь страстнымъ взглядомъ ея блестящихъ глазъ.

— Такая же, какъ была въ тринадцать лѣтъ… Помнишь, когда ты мечтала сдѣлаться актрисой?

— Да я и теперь объ этомъ мечтаю, засмѣялась Аня. — Да и ты такой же, какимъ былъ прежде, раскисъ только немножко, потому что одинъ, потому что некому тебя встряшать.

— Нѣтъ, дочка, меня ужь не встряхнешь!

— Что за вздоръ! Вотъ увидишь… Долго тебя здѣсь не оставятъ; объ этомъ Дмитрій Николаевичъ все время хлопочетъ и ему, наконецъ, обѣщали.

Второй разъ ужь произносила она это имя, не замѣчая, какъ непріятно передергиваются у отца при этомъ губы.

— Передъ моимъ отъѣздомъ онъ получилъ письмо изъ Петербурга; ему пишутъ, что тамъ ужь все улажено, надо только, чтобъ отсюда дали благопріятный отзывъ… Вотъ для этого-то мнѣ и надо познакомиться съ этимъ Немировымъ.

Отецъ крѣпко, до боли стиснулъ ей руку.

— Оставимъ этотъ разговоръ, — произнесъ онъ съ такимъ раздраженіемъ, что она смолкла на полусловѣ.

Въ ту же минуту дверь беззвучно растворилась и сладкій голосъ Марьи Петровны протянулъ:

— Пожалуйте кушать, пирогъ остынетъ.

— Пойдемъ обѣдать, — сказалъ Николай Ивановичъ.

Онъ очень обрадовался этой диверсіи и снова повеселѣлъ.

Марья Петровна за столъ не садилась, не взирая на усиленныя просьбы Ани, которой совѣстно было, что она прислуживаетъ имъ, какъ горничная, но Николай Ивановичъ, повидимому, давно къ этому привыкъ.

— Оставь ее, — сказалъ онъ дочери, — она это любитъ. Хлопотунья, — прибавилъ онъ, посматривая съ ласковой улыбкой на хозяйку.

Онъ ѣлъ много и съ большимъ аппетитомъ. Обѣдъ былъ очень вкусный и Аня замѣтила, что передъ супомъ онъ выпилъ двѣ большія рюмки водки.

— А морфій ты совсѣмъ бросилъ? — спросила она.

— Поневолѣ бросишь; развѣ тамъ дадутъ? Да, вѣдь, я тебѣ писалъ, кажется?

— Объ этомъ? Ни разу, сколько я ни приставала.

— Неужели? А мнѣ казалось… Ну, значитъ, вспоминать не хотѣлось… Я, вѣдь, чуть съ ума не сошелъ отъ этого, честное слово! Вѣдь, это просто пытка, когда привыкнешь! Недѣль шесть спать не могъ. Спасибо доктору въ лазаретѣ; сначала сталъ онъ меня помаленечку хлораломъ ублажать, а потомъ вотъ этимъ зельемъ.

Онъ щелкнулъ пальцемъ по довольно объемистому графинчику съ водкой, изъ котораго успѣлъ уже отпить около половины.

— Ахъ, ты, мой бѣдный! — вздохнула Аня.

— Ничего. Что отъ морфія я совсѣмъ отвыкъ, это хорошо, вотъ только…

Онъ хотѣлъ еще что-то прибавить, но смолкъ, а дочь его поспѣшила заговорить о другомъ. Обѣдъ тянулся долго. Послѣ, жаренаго Марья Петровна наставила множество сластей на столъ, варенья разнаго, пряниковъ, орѣховъ и бутылку наливки.

— Это она въ честь твоего пріѣзда усердствуетъ, — добродушно посмѣивался Николай Ивановичъ, подмигивая дочери на хозяйку.

Чтобъ доставить этой послѣдней удовольствіе, Аня все пробовала и все хвалила. Они сидѣли еще за столомъ, когда явился чиновникъ губернскаго правленія Часовниковъ.

Узнавъ на крыльцѣ отъ кухарки сосѣдей, что къ Николаю Ивановичу пріѣхала дочка изъ-за границы, Часовниковъ сообразилъ, что Астафьеву, вѣроятно, не до гостей сегодня, и хотѣлъ было отойти отъ дома, никого не безпокоя, но это похвальное намѣреніе не устояло передъ желаніемъ взглянуть на пріѣзжую, о которой говорилъ ужь весь околотокъ. Къ тому же, онъ былъ завтра званъ на пирогъ къ столоначальнику; тамъ, навѣрное, будутъ толковать объ Астафьевѣ и объ его дочери, обсуждать причины ея пріѣзда сюда, дѣлать всевозможныя предположенія относительно наружности, воспитанія и прочихъ свойствъ этой дѣвицы, и можно себѣ представить, какой онъ произведетъ эффектъ, когда во всеуслышаніе объявитъ, что имѣлъ удовольствіе ее видѣть и разговаривать съ нею!

Онъ рѣшился войти минутъ на десять, не больше, но его задержали. Сама Аня, не дальше какъ часъ тому назадъ настаивавшая на томъ, чтобъ цѣлую недѣлю не пускать въ домъ никого изъ постороннихъ, стала теперь требовать, чтобъ все было попрежнему и чтобъ никто изъ-за нея не стѣснялся.

— Они кажинный день въ шахматы играютъ, — шепнула ей Марья Петровна.

— Въ шахматы? Отлично!… Гдѣ у тебя шахматы, папа?..

И живо разыскала она въ углу на окошкѣ старый ящикъ съ деревянными шахматами и складной доской изъ толстой папки и поставила все это передъ ними ни столъ, а Марья Петровна принесла изъ кладовой еще бутылку наливки.

— Отгадаечка? — проговорилъ Часовниковъ, умильно поглядывая на бутылку.

— Она самая и есть, — отвѣчалъ Николай Ивановичъ, раскупоривая бутылку. — А что же ей рюмку? — кивнулъ онъ Марьѣ Петровнѣ на дочь. — Мы за ея здоровье пьемъ, значитъ, и она тоже должна.

— Я имъ сейчасъ послаще принесу, — засуетилась Марья Петровна, — вишневой.

— Да, отъ этой можетъ, пожалуй, съ непривычки и голова закружиться.

— На сей бы случай Василію Васильевичу пожаловать, — сказалъ Часовниковъ, смакуя наливку и съ нескрываемымъ любопытствомъ посматривая на Аню. — Давно не заглядывалъ къ вамъ?

— Закружился, гдѣ ему теперь! Ночью пьянствуетъ, а днемъ амурной канителью по горло занятъ.

— Амурной канителью? Хе, хе, хе! Вѣрно вы изволите выражаться: канитель это, и ничего больше.

— Ко мнѣ онъ ужь тогда начинаетъ каждый день таскаться, когда отъ бабъ да отъ вина у него оскомина дѣлается, — продолжалъ шутливымъ тономъ Астафьевъ.

— Вродѣ какъ на покаяніе, значитъ, въ монастырь?

— Вотъ, вотъ… И чѣмъ крѣпче его отчитываешь, тѣмъ онъ довольнѣе. Иногда такими словами выругаешь его за безпутство, что потомъ самому совѣстно сдѣлается, какъ вспомнишь, а онъ ничего, не обижается.

— Скажите пожалуйста! — дивился Часовниковъ.

— Право. Сердце у него золотое, вотъ за что я его люблю.

— И благодѣтельный. Сколько къ нему бѣдныхъ ходитъ, страсть! Всѣхъ даромъ лечитъ и многимъ по его запискамъ у аптекаря Фроша за полцѣны лѣкарства отпускаютъ, — замѣтилъ Часовниковъ.

— Ну, это ужь само собой, — сказалъ Николай Ивановичъ. — Еще бы онъ бѣдныхъ не лечилъ даромъ!

— Ты что тамъ разсматриваешь, дочка? — обратился онъ къ Анѣ, которая разсматривала бутылку съ надписью рукою отца: «Отгадайка».

— Изъ чего сдѣлана эта наливка? — спросила она.

Николай Ивановичъ съ гостемъ засмѣялись.

— Отгадай-ка, — сказалъ Астафьевъ.

Аня поняла игру словъ и тоже засмѣялась.

— Это ея тайна, — указалъ онъ на Марью Петровну, которая входила съ двумя другими бутылками въ рукахъ. — Представь себѣ, никому, даже мнѣ не говоритъ, изъ чего она этотъ нектаръ стряпаетъ… А еще про болтливость женщинъ толкуютъ! Ну, эта какъ не захочетъ, не проболтается ни за что!

Марья Петровна, скромно опустивъ глаза, самодовольно усмѣхалась. Аня смотрѣла на нее. Прекрасивая показалась она ей въ эту минуту. Какія у нея вкусныя малиновыя губы и какъ идутъ къ ея круглому русскому лицу высоко приподнятыя брови дугой! Носъ немного толстъ, но это ее не портило, напротивъ.

Все съ той же самодовольной усмѣшкой и горделиво закинувъ назадъ голову, поднесла она Анѣ рюмку наливки на подносѣ и съ низкимъ русскимъ поклономъ произнесла своимъ пѣвучимъ, слащавымъ голосомъ:

— Выкушайте, милая барышня.

Наливка была отличная и Николай Ивановичъ выпилъ ее очень много, а Часовниковъ, между тѣмъ, разставлялъ шахматы. Началась игра. Посидѣвъ минутъ десять возлѣ отца, Аня ушла въ приготовленную для нея комнату.

Ей давно хотѣлось остаться одной, чтобъ разобраться не множко въ хаосѣ мыслей и ощущеній, переполнявшихъ ея душу. Ни одной минуты не отдыхали нервы съ того момента, какъ они сюда пріѣхала; все время хотѣлось ей то плакать, то смѣяться, то радостью билось сердце, то печалью, то заползало въ него мучительное недоумѣніе, смутное предчувствіе чего-то неладнаго, чего-то такого, чего она не ожидала, не предвидѣла и въ чемъ никакъ не могла отдать себѣ отчета.

И теперь, какъ тогда, въ первую минуту свиданія, преобладающимъ въ ней чувствомъ была радость, глубокое, безпредѣльное счастье чувствовать себя съ отдомъ, смотрѣть на него, обнимать его, слышать его голосъ, читать въ его глазахъ отвѣты на ея вопросы раньше, чѣмъ успѣютъ слова сорваться съ губъ. Да, но къ радости этой примѣшивалось теперь множество другихъ ощущеній и впечатлѣній самаго неожиданнаго и разнороднаго свойства.

Но что всего больше ее смущало, это та неуловимая перемѣна въ отцѣ, которую она никакими словами не съумѣла бы опредѣлить.

А, можетъ быть, это даже и не перемѣна, можетъ быть, онъ всегда былъ такой? Вѣдь, она его цѣлыхъ пять лѣтъ не видала и тогда она была дѣвочка… Гдѣ же ребенку все понимать? Тогда она все въ немъ любила, все въ немъ ей нравилось, теперь же… Теперь ей и жутко за него подчасъ, и стыдно немножко, и жалко его.

Особенно жалко. Какъ онъ горько улыбнулся, когда она сказала, что онъ все тотъ же!

У нея слезы подступали къ горлу, вспоминая эту улыбку. А какъ онъ постарѣлъ, сгорбился, опустился! Сколько морщинъ на лбу и сѣдыхъ волосъ!

Ну, это ничего… Отъ этого тоже хотѣлось плакать, но только совсѣмъ, совсѣмъ другими слезами.

Еслибъ одну только эту перемѣну нашла она въ немъ.. О, еслибъ одну только эту!… Къ этому-то она готовилась.

Готовилась она также и къ тому, что онъ враждебно отнесется ко второму мужу ея матери. Не могъ онъ иначе относиться къ человѣку, который отнялъ у него любимую жену.

Любимую жену!

Аня усмѣхнулась при этой мысли. Было время, когда она знала и понимала одного только отца, и тогда она тоже отъ всей души ненавидѣла Дмитрія Николаевича Таманскаго. Но теперь, когда она коротко узнала и его, и свою мать, ей надо было сдѣлать надъ собой усиліе, чтобы вспомнить, что есть человѣкъ на свѣтѣ, который можетъ ненавидѣть Дмитрія Николаевича, и что человѣкъ этотъ ея отецъ.

Давно ужь Аня мечтала о томъ, чтобы помирить ихъ. Она была убѣждена, что для этого одно только нужно: объяснить отцу, что за человѣкъ его соперникъ, вотъ и все. И до сихъ поръ ей казалось, что это очень легко, но теперь она начинала понимать Другое и досадно ей было на себя даже и за то, что она такъ опрометчиво помянула имя Дмитрія Николаевича при отцѣ. Не надо было.

Да и вообще нельзя теперь говорить съ нимъ обо всемъ, не подумавши, какъ бывало прежде.

Какъ это тяжело!

Надо такъ устроить, чтобы имъ быть какъ можно больше вдвоемъ, чтобы никто не мѣшалъ имъ говорить съ глазу на глазъ; это прежде всего. Обоимъ имъ надо высказаться, договориться до всего, до всего… Это будетъ довольно трудно, потому что онъ какъ будто не желаетъ этого, какъ будто боится… Какъ тревожно ищетъ онъ глазами Марью Петровну, когда она на минуту выйдетъ! А когда пришелъ этотъ Часовниковъ, онъ даже какъ будто обрадовался и никакого не стоило труда засадить его за шахматы.

Не ждала Аня, что первый день ея пріѣзда пройдетъ такимъ образомъ. Когда, бывало, онъ уйдетъ изъ дому на одинъ день, то разсказамъ его не было конца, а теперь, послѣ пятилѣтней разлуки, — да еще какой разлуки! — у него не проявляется ни малѣйшей потребности дѣлиться съ нею мыслями… распрашиваетъ только о ней, а о себѣ такъ неохотно говорить, и видно, что непріятно ему… Что это значитъ?

А что такое эта Марья Петровна? Какую роль играетъ она въ его жизни?

Аня не чувствовала къ ней ни отвращенія, ни отчужденія, ничего, кромѣ того чувства стѣсненія, которое всегда ощущается въ присутствіи посторонняго лица, когда хочется оставаться вдвоемъ съ близкимъ человѣкомъ послѣ долгой разлуки. Хотѣлось, чтобъ она ушла поскорѣе и чтобъ дольше не возвращалась, вотъ и все.

Да и не было причинъ у Ани ненавидѣть Марью Петровну; напротивъ того, она скорѣе расположена была ее любить и чувствовать къ ней благодарность за все, что она сдѣлала для ея отца. Николай Ивановичъ писалъ дочери, какъ ухаживала за нимъ эта добрая, простая женщина во время его болѣзни два года тому назадъ, мѣсяца три послѣ его пріѣзда сюда. До тѣхъ поръ онъ мало съ нею знался и видѣлся только тогда, когда надо было платить деньги за квартиру. Потомъ она стала заниматься его хозяйствомъ, бѣльемъ, всѣмъ, о чемъ мужчины сами не любятъ заботиться. Она закупала для него провизію, выискивая все, что можно получше и подешевле, учила Анисью стряпать его любимыя кушанья. Мало-по-малу онъ привыкъ къ ней; привыкъ балагурить съ нею, когда былъ въ духѣ, и ворчать при ней, когда былъ сердитъ, раздраженъ и опечаленъ чѣмъ-нибудь. И стало ему скучно дѣлаться, когда онъ долго ее не видѣлъ.

Онъ писалъ ей также и объ Анисьѣ и ей въ голову не приходило приписывать Марьѣ Петровнѣ больше значенія, чѣмъ Анисьѣ.

Ея заблужденіе насчетъ квартирной хозяйки Николая Ивановича заходило такъ далеко, что она почему-то воображала ее себѣ маленькой, сухенькой старушкой, очень опрятной, словоохотливой и суетливой, въ чепцѣ съ лиловыми лентами, въ старомодномъ капотѣ, отъ котораго пахнетъ жаренымъ кофе съ примѣсью гвоздики. И вдругъ передъ нею очутилась высокая, полная, краснощекая мѣщанка, молодая и красивая, съ густыми гладко зачесанными волосами, смышленымъ взглядомъ любопытныхъ глазъ и, должно быть, преупрямая, не взирая на кажущуюся робость и добродушіе.

Впрочемъ, она была услужливая и, какъ видно, очень предана Николаю Ивановичу. Непріятно только, что не знаешь, какъ съ нею обращаться: какъ съ гостьей или какъ съ прислугой?

Не совсѣмъ также пріятно и то, что она смотритъ на этотъ домъ, какъ на свой, входитъ въ комнату не спросясь и вообще ужь слишкомъ безцеремонно тутъ хозяйничаетъ. Надо будетъ мало-по-малу отвадить ее отъ такихъ замашекъ. Да она и сама, вѣроятно, пойметъ, что теперь, когда къ жильцу ея пріѣхала дочь, ей здѣсь дѣлать больше нечего.

А куда перебралась она изъ комнаты, уступленной Анѣ? Въ другой домъ, вѣрно, потому что здѣсь больше нѣтъ комнатъ.

Аня машинально взглянула на растворенную дверь въ кабинетъ. Изъ этой двери былъ видѣнъ диванъ, замѣнявшій Николаю Ивановичу кровать. Она подумала, что, вѣроятно, дверь эта была заперта, когда комнату эту занимала Марья Петровна, и стала искать глазами другую дверь, но комната была угловая и другаго выхода изъ нея, какъ черезъ кабинетъ Николая Ивановича, не было…

Аня вдругъ все поняла, сердце у нея тоскливо сжалось и густая краска разлилась по ея лицу.

Анѣ шелъ девятнадцатый годъ. Родилась она въ Петербургѣ отъ бѣднаго чиновника, женатаго на красивой дѣвушкѣ аристократическаго происхожденія, но тоже бѣдной.

Госпожа Астафьева влюбилась къ директора того самаго департамента, въ которомъ служилъ ея мужъ, выхлопотала себѣ разводъ, обвѣнчалась со своимъ возлюбленнымъ и уѣхала съ нимъ за границу. Хотѣла она взять съ собою дочь, но мужъ не отдалъ и, такимъ образомъ, Аня осталась съ отцомъ.

Ей было пять лѣтъ, когда въ ея семьѣ разыгралась эта драма. Квартира, гдѣ все это происходило, была мала и тѣсна, скрывать что-либо отъ ребенка было невозможно.

Сдѣлавшись, волей-неволей, свидѣтельницей распрей, происходившихъ между ея родителями, дѣвочка не могла не знать, какъ глубоко несчастливъ ея отецъ и что она его единственная радость и утѣшеніе. Ужь одного этого было бы достаточно, чтобъ заставить ее привязаться къ нему всѣмъ сердцемъ, но, кромѣ того, онъ, по складу ума и характера, былъ ей и ближе, и симпатичнѣе матери, такъ что съ лѣтами страстная ея привязанность къ нему не. переставала расти и укрѣпляться. Все тому способствовало: исключительное положеніе, въ которое они были поставлены, благодаря бракоразводному процессу, затѣянному Аниной матерью, а также множество другихъ побочныхъ обстоятельствъ вынуждали Николая Ивановича не скрывать передъ дочерью то, что обыкновенно не принято довѣрять дѣтямъ, свой образъ мыслей, впечатлѣніе, производимое на него людскою подлостью и коварствомъ, свои надежды и мечты, ошибки и разочарованія, — все это Аня знала, во всемъ этомъ принимала живѣйшее участіе. Да и не могло быть иначе: жизнь ея была такъ тѣсно связана съ жизнью отца! До тринадцати лѣтъ онъ ей замѣнялъ все на свѣтѣ: нянекъ, гувернантокъ, мать, семью, подругъ и учителей; никого не было у Ани, кромѣ отца, несчастнаго, убитаго горемъ труженика.

Разлука между ними произошла самымъ ужаснымъ и внезапнымъ образомъ. Въ ту ночь, когда его силой оторвали отъ нея, они ничего подобнаго не ожидали; имъ казалось, что, наконецъ, судьба перестала ихъ преслѣдовать и что, по крайней мѣрѣ, въ матеріальномъ отношеніи имъ можно будетъ вздохнуть свободнѣе. Трудъ Николая Ивановича, краткій учебникъ русской литературы, которой онъ былъ преподавателемъ, по выходѣ въ отставку, въ женскихъ гимназіяхъ, былъ одобренъ министерствомъ народнаго просвѣщенія и рекомендованъ въ учебныя заведенія. Можно было мечтать объ отдыхѣ лѣтомъ, о маленькой дачѣ на берегу моря, о прогулкахъ въ сосновыхъ рощахъ, о катаньяхъ на лодкѣ съ друзьями, такими же голышами, какъ они сами. Можно было надѣяться, что на свѣжемъ воздухѣ и вдали отъ всего, что напоминало ему прошлое, отецъ отдохнетъ, поправится здоровьемъ и примется осенью за новый трудъ, который выйдетъ у него еще удачнѣе перваго.

Въ ту ночь его увезли и цѣлый годъ Аня не знала ни гдѣ онъ, ни что съ нимъ. Не знала даже, живъ ли онъ. Даже обыкновеннаго ребенка, воспитаннаго при самыхъ благопріятныхъ условіяхъ, годъ такой нравственной пытки состарилъ бы преждевременно.

Аню увезли къ матери, за границу. Тамъ она училась, путешествовала; ей показывали достопримѣчательности европейскихъ городовъ, возили ее слушать извѣстнѣйшихъ артистовъ, любоваться замѣчательнѣйшими произведеніями искусства, учили понимать сокровища поэзіи, музыки, литературы, знакомили съ природой въ самыхъ разнообразныхъ и чарующихъ ея видахъ. Аня ко всему внимательно присматривалась и приглядывалась и безъ труда все это воспринимала тонкимъ, артистическимъ чутьемъ своей нервной и страстной натуры, но ничѣмъ не наслаждалась она вполнѣ.

Всегда и вездѣ, а въ особенности тамъ, гдѣ было весело, красиво, свѣтло и отрадно, мысль объ отцѣ не переставала грызть ей сердце, вызывала слезы на глаза, желаніе уйти, остаться одной и плакать о немъ.

Съ лѣтами Аня выучилась владѣть собою; припадки отчаянія находили на нее рѣже и справлялась она съ ними легче, такъ что постороннему человѣку и въ голову не пришло бы предполагать, что такая веселая и, повидимому, беззаботная дѣвушка живетъ исключительно одной только надеждой, однимъ упорнымъ, неотступнымъ желаніемъ — бросить навсегда окружающую ея среду, роскошную и блестящую, полную наслажденій, гдѣ и уму ея, и артистическимъ вкусамъ былъ полный просторъ для развитія, и промѣнять все это на темное, безвѣстное существованіе у бѣдняка-отца, въ ежедневныхъ лишеніяхъ, въ заботахъ о насущномъ хлѣбѣ, а, между тѣмъ, это было такъ.

Послѣдніе два года Аня особенно рвалась къ нему. Съ тѣхъ поръ, какъ онъ былъ водворенъ на жительство въ N, она рѣшила, что ей больше не для чего оставаться за границей. Воспитаніе ея было кончено, здоровьемъ она пользовалась отличнымъ, никому здѣсь не нужна, для чего ей тутъ оставаться?

Прежде, на просьбы отпустить ее въ Россію, ей отвѣчали: «Къ чему ты туда поѣдешь? Вѣдь, тебѣ, все равно, нельзя будетъ съ нимъ жить».

Теперь ей ужь этого не могутъ сказать, теперь она могла съ нимъ жить, онъ былъ почти на свободѣ, ему нельзя было только выѣзжать изъ N-ской губерніи, но для Ани это было безразлично, быть бы только съ нимъ; выше этого счастья она ничего не могла себѣ представить.

Во всѣхъ своихъ письмахъ, — а писала она ему каждую недѣлю, — краснорѣчиво доказывала она, что ей нѣтъ никакого основанія оставаться за границей и что ей, со дня на день, тягостнѣе переносить съ нимъ разлуку. Она просто понять не могла, почему ему хочется, чтобъ разлука эта продолжалась еще дольше? Воображаетъ, вѣрно, что она соскучится въ глухомъ степномъ городѣ, что ей нуженъ свѣтъ, блескъ, шумъ и роскошь… Какая нелѣпость! Посмотрѣлъ бы онъ, какая ей тоска въ этомъ свѣтѣ; какъ онъ ей чуждъ и противенъ, какъ она зѣваетъ на большихъ балахъ и обѣдахъ, какъ мало интересуетъ ее окружающее общество и съ какимъ восторгомъ мечтаетъ она о крошечной, бѣдной квартиркѣ, въ которой они будутъ вмѣстѣ болтать, читать, работать.

Николай Ивановичъ отшучивался, какъ могъ, совѣтовалъ отложить отъѣздъ съ мѣсяца на мѣсяцъ въ виду предстоящаго холода, распутицы или жары, смотря по времени года, ссылался на то, что онъ не успѣлъ еще устроиться какъ слѣдуетъ въ N, и тому подобное.

Онъ писалъ ей рѣдко и мало, отговариваясь тѣмъ, что писать нечего, и откладывая отвѣты на вопросы, которыми она не уставала его закидывать, до личнаго свиданія, но и въ этихъ краткихъ письмахъ Аня ухитрялась прочитывать между строкъ множество непріятныхъ для себя вещей и отвѣты ея становились съ каждымъ разомъ раздражительнѣе и нетерпѣливѣе.

И вдругъ она смолкла. Прошло недѣли три совсѣмъ безъ писемъ, чего ни разу еще не было съ тѣхъ поръ, какъ имъ представилась возможность переписываться, а затѣмъ Николай Ивановичъ получилъ отъ нея депешу изъ Москвы, въ которой она его увѣдомляла, что дней черезъ десять будетъ въ N.

— Не ждали мы тебя такъ скоро, ласточка, — сказалъ Николай Ивановичъ дочери, когда, послѣ вечерняго чая, они остались вдвоемъ.

Марья Петровна вышла провожать Часовникова, но посуда на столѣ была еще не убрана и можно было каждую минуту ожидать ея возвращенія.

— Предупредила бы ты насъ недѣльки за двѣ, мы бы приготовились и устроили бы тебя покомфортабельнѣе. Глушь, вѣдь, здѣсь, одинъ столяръ на весь городъ. Вздумалъ я ему столикъ письменный заказать, такъ безъ малаго годъ пришлось ждать.

— Ничего не надо здѣсь заказывать, отецъ, не стоитъ; мы здѣсь долго не останемся.

Николай Ивановичъ вскинулъ на нее тревожный взглядъ и хотѣлъ что-то возразить, но промолчалъ.

— Видишь, — продолжала Аня, — я объясню тебѣ все по порядку, но для этого ты долженъ выслушать меня спокойно и дать мнѣ договорить до конца…

Она остановилась. Въ комнату вошла Марья Петровна.

— Договаривай, договаривай, — улыбнулся Николай Ивановичъ, отхлебывая маленькими глотками наливку, налитую въ стаканъ.

— Когда мы будемъ одни, — замѣтила Аня.

И, чтобъ не подымать глазъ на Марью Петровну, на которую ей неловко было смотрѣть, она вынула шахматы изъ коробки и стала разставлять ихъ на столѣ.

— Мы и такъ одни, — возразилъ Николай Ивановичъ съ легкимъ оттѣнкомъ неудовольствія въ голосѣ. — Марья Петровна свой человѣкъ.

Аня промолчала. Скверное чувство, заползшее ей въ сердце, съ минуты на минуту все сильнѣе и сильнѣе раздражало ее. Она сознавала, что говорить съ должнымъ спокойствіемъ и сдержанностью не въ силахъ, но откладывать объясненіе ей не хотѣлось, — ужь слишкомъ мучительна была неизвѣстность. Надо, чтобы онъ зналъ, для чего именно поторопилась она сюда пріѣхать и почему она это сдѣлала, не предупредивши его; надо подѣлиться съ нимъ планами, которые она дѣлала на будущее, и узнать, какъ отнесется онъ къ этимъ планамъ.

Не дальше какъ сегодня утромъ, подъѣзжая къ N, она была убѣждена, что онъ согласится на все, что она измыслила для себя и для него; теперь же… теперь жутко какъ-то заговорить съ нимъ о будущемъ, и она смутно сознавала, что надо разъяснить прежде настоящее. Но какъ это сдѣлать, чтобъ не оскорбить его и не опечалить и чтобъ онъ, Боже сохрани, не угадалъ, до какихъ предположеній додумалась она насчетъ Марьи Петровны?