Очерки английского общества в романах А. Троллопа (Полонский) — ДО

ОЧЕРКИ АНГЛІЙСКАГО ОБЩЕСТВА ВЪ РОМАНАХЪ А. ТРОЛЛОПА.

Phineas Finn, in three volumes. 1869.

He Knew he was right, in three volumes. 1869.

The Vicar of Fulhampton. 1870.

I.

«Ежедневная англійская жизнь» — вотъ та практическая сфера, въ которую вкусъ публики въ Англіи все болѣе и болѣе замыкаетъ беллетристовъ. Объ этомъ единогласно свидѣтельствуютъ и журнальные рецензенты, и сами беллетристы, въ своихъ объясненіяхъ съ читателями. Писатель, о которомъ мы будемъ говорить, хотѣлъ дебютировать въ беллетристикѣ романомъ историческимъ. Онъ принесъ свой романъ издателю и получилъ въ отвѣтъ: «намъ нужна обыденная жизнь, сэръ; обыденная англійская жизнь, а вашъ историческій романъ (не удостоенный издателемъ и взгляда) не стоить той бумаги, на которой написанъ». Въ громадной массѣ ежегодно выходящихъ новыхъ англійскихъ романовъ, вы найдете очень немного такихъ, которые выходятъ изъ этой указанной сферы — daily English life. Бульверъ со своими «Помпеи», «Занони» и «Послѣднимъ изъ бароновъ» имѣлъ бы теперь мало шансовъ на успѣхъ. Сфера обыденной жизни, конечно, не есть какая-нибудь вновь открытая для беллетристики область: достаточно напомнить о Гольдсмитѣ и Фильдингѣ. Новость состоитъ только въ рѣшительномъ, можно даже сказать исключительномъ преобладаніи этой сферы въ англійской романической литературѣ нашего времени.

Нѣтъ сомнѣнія, что такое преобладаніе дано этой сферѣ въ литературѣ прежде всего тѣмъ фактомъ, что ее разработали такіе высокіе таланты, какъ Диккенсъ и Тэккерей. Диккенсъ, за исключеніемъ только двухъ романовъ, исключительно держался ея. Тэккерей точно также удалился отъ нея только въ двухъ романахъ, несмотря на то, что его увлекалъ въ область исторіи личный вкусъ, какъ то ясно изъ частыхъ обращеній его къ прошлому, въ мелкихъ его статьяхъ. Въ «Ярмаркѣ тщеславія», правда, избрана эпоха не настоящая, и не давнопрошедшая, но это, очевидно, сдѣлано не для того, чтобы дать роману историческій характеръ, котораго онъ и не имѣетъ, какъ его не имѣютъ и «Несчастные» В. Гюго, несмотря на описаніе битвы при Ватерлоо, которое находится въ нихъ обоихъ, — а, собственно для удобства: сатира Тэккерея на аристократизмъ тутъ слишкомъ рѣзка, для того, чтобы героями могли быть современники, а перенесеніе времени на четверть столѣтія назадъ нисколько не уменьшало дѣйствія романа, ибо духъ, съ которымъ онъ борется, еще далеко не исчезъ.

Диккенсъ и Тэккерей, нынѣ оба лежащіе въ вестминстерскомъ аббатствѣ, отлично знали, почему именно «обыденную жизнь», дающую столь мало красокъ для произвольной фантазіи поэта, слѣдовало, однакоже, предпочесть изображенію поэтической гибели сэра Эдгарда Равенсвуда, или картинѣ сэра Вальтера Ралея, бросающаго свой плащъ подъ ноги великой Елисаветы, или послѣдняго дня города, засыпаннаго пепломъ, или послѣдняго феодала — «дѣлателя королей». Картины Скотта и Бульвера безспорно красивы, типы ихъ живописны и повѣсть увлекательна. Но пользы въ нихъ нѣтъ никакой, и онѣ неспособны внушить серьезнаго интереса. При нынѣшнихъ полицейскихъ порядкахъ, Вальтеру Ралею никогда не удалось бы съимпровизировать бархатный коверъ для королевы Викторіи, а если бы это ему удалось, и даже неоднократно, то все-таки не доставило бы ему мѣста въ кабинетѣ, котораго составъ зависитъ отъ избирателей. Варвикъ, дѣлатель королей, во всякомъ случаѣ ничтоженъ въ сравненіи съ тѣмъ великимъ дѣлателемъ властей, какимъ представляется нынѣ народъ, и во всю свою жизнь не передѣлалъ столько престоловъ, сколько ихъ передѣлано на нашихъ глазахъ въ теченіи десятка лѣтъ. Мысль объ общественной солидарности и о правахъ человѣческой личности, болѣе и болѣе проникающая современность, сама по себѣ такъ велика, она ссылается не на одну личную драму, а на такую громадную массу драмъ, и дѣйствуетъ на человѣка не поверхностною игрою красокъ, а возбужденіемъ такихъ глубокихъ инстинктовъ и такихъ благородныхъ страстей, что весь поэтическій калейдоскопъ передъ ней ничто, и даже судьба «Корсара» или роковая печать на челѣ Чайльдъ-Гарольда — передъ нею являются не только лишенными могущественнаго интереса, но даже пораженными самою роковою изъ всѣхъ роковыхъ печатей — печатью фальшивости.

Что же сказать о тѣхъ произведеніяхъ, которыя были нѣкогда въ модѣ, и которыхъ сюжеты заимствованы собственно изъ «модной» жизни, и прельщали читателей собственно изящностью описываемыхъ манеръ и изысканностью языка своихъ героевъ? Это была еще худшая фальшь, — фальшь посредственности и безвкусія. Диккенсъ и Тэккерей сознательно пошли по иной, реальной дорогѣ, и въ сатирическомъ очеркѣ Тэккерея — «Novels by eminent hands» достаточно высказано сознаніе имъ разныхъ видовъ фальши, при чемъ достается и Бульверу. Замѣчательно, что въ то же время, когда обыденная жизнь завоевываетъ беллетристику, она тѣснитъ и самихъ поэтовъ. Теперь именно Байронъ въ Англіи рѣшительно непопуляренъ; о немъ не любятъ говорить, его никогда не цитируютъ. Теннисона, правда, любятъ и печать считаетъ долгомъ восторженно привѣтствовать каждое новое его произведеніе. Но популярнымъ Теннисона никакъ назвать нельзя: его любятъ аматёры изящной лирики, какъ гастрономы любятъ бордо, закупоренное въ «годъ кометы». И самыя тѣ свойства, за которыя любятъ Теннисона, такъ-сказать, свидѣтельствуютъ, что «священный огонь» лирики утратилъ свое господство надъ сердцами современниковъ: Теннисона любятъ за выработку стиха, за спокойствіе, правильность, изящность, деликатность, однимъ словомъ, за всѣ свойства противоположныя характеру «высокополетнаго» поэта, какимъ представляется, напримѣръ, заблудившійся въ нашу эпоху Викторъ Гюго.

Сказавъ, что Диккенсъ и Тэккерей (чрезвычайно уважавшій Диккенса) сознательно пошли по иному, реальному пути, мы должны однакоже оговориться о ихъ различіи. Оба они обработывали обыденную жизнь не праздно, а съ плодотворною мыслью: у Диккенса главная мысль — гуманность, у Тэккерея — борьба съ предразсудкомъ о внѣшнемъ достоинствѣ. Если справедливо то мнѣніе, что подлѣ зла всегда произрастаетъ лекарство, какъ вдоль дорогъ ростетъ особая трава, употребляемая противъ мозолей, то совершенно естественно два великіе поэта современной жизни въ Англіи должны были раздѣлить между собою роли именно такъ, какъ они сдѣлали. Жесткость англійскаго національнаго характера и крѣпость граней, раздѣляющихъ англійское общество, болѣе всего требовали отъ мыслящихъ поэтовъ именно изобличенія жестокости къ слабымъ, картинъ насилія надъ женщинами и дѣтьми, и вопіющихъ образовъ нищеты, безвыходно стоящей между смертью и преступленіемъ. Что можетъ быть поразительнѣе жизни и смерти того несчастнаго уличнаго мальчика, который никогда отъ общества не слыхалъ иного слова, какъ роковое move on (проходи), того отчаяннаго страха передъ пріютами для нищихъ, которымъ вѣчно одержима старушка; того неизбѣжнаго пути къ преступленію, который изображенъ въ «Оливерѣ Твистѣ»; тѣхъ страшныхъ жестокостей разнаго матеріальнаго и нравственнаго характера, которые представлены Диккенсомъ въ описаніяхъ школъ, а иногда и семейныхъ отношеній, начиная съ нищихъ и до самой миссизъ Домби? Все эти сцены изображены такъ мучительно реально, страдающіе типы эти такъ несомнѣнно живы въ своихъ боляхъ, что дѣйствіе ихъ на читателя не можетъ быть усилено никакими объясненіями, которыхъ поэтому никогда и нѣтъ у Диккенса, а есть — и то рѣдко, краткія обращенія или призывы. Кто можетъ опредѣлить, какую огромную пользу принесъ Диккенсъ для смягченія нравовъ и для улучшенія мѣстъ призрѣнія? Опредѣлить ея нельзя, но мы очень хорошо знаемъ, что всѣ дѣйствія наши совершаются подъ вліяніемъ впечатлѣній и образовъ, запавшихъ намъ въ душу и оцвѣтившихъ наше міровоззрѣніе.

Желчное добродушіе, съ какимъ Тэккерей изображаетъ маркиза Стейна, пріобрѣвшаго свой титулъ услугами личности короля, и не имѣющаго въ своей нравственной природѣ ничего, кромѣ спѣси званія и той цинической ироніи, какую внушаетъ ему собственная глубокая безнравственность, добродушіе, говоримъ, съ какимъ Тэккерей относится ко всѣмъ свойствамъ и дѣйствіямъ такихъ героевъ, какъ къ чему-то какъ будто невинному, какъ будто непонимаеть той сущности дѣла, которую такъ рельефно даетъ чувствовать читателю — дѣйствуетъ сильнѣе ювеналова бича. Весь этотъ міръ, созданный пресыщенностью чужимъ, заѣдаемымъ трудомъ, вся эта пустошь аристократической чистокровности, представляемая какъ нѣчто вполнѣ понятное, нѣчто такое, что вполнѣ прилично благородному званію и служитъ украшеніемъ Великобританіи, а еще лучше — аристократизмъ лакеевъ, респектабельность ливреи, изящные разговоры выѣздныхъ лакеевъ со швейцарами, презрѣніе мистера Де-ла-Плюшъ къ печати, пресмыканіе всей буржуазіи, богатой и бѣдной, не только передъ лордомъ, но передъ племянникомъ, даже знакомымъ лорда, геніальная картина обуревающаго общество желанія казаться выше, лучше самого себя — и все это въ такомъ тонѣ, будто все это очень хорошо, будто такъ и слѣдуетъ — какая разъѣдающая сатира! И опять скажемъ — опредѣлить сколько пользы принесъ Тэккерей для истребленія того предразсудка, который стоялъ въ Англіи поперегъ пути политической реформы, нельзя, но извѣстно, что противъ предразсудка, основаннаго на понятіи о величіи, сатира болѣе вѣрное средство, чѣмъ ученые трактаты; извѣстно также, что слово snob сдѣлалось въ Англіи ходячимъ эпитетомъ, въ которомъ содержится готовый приговоръ.

Теперь скажемъ нѣсколько словъ о различіи между Диккенсомъ и Тэккереемъ. Различіе это зависитъ не только отъ различія избранныхъ ими ролей, а стало быть и круговъ, въ которыхъ вращается ихъ творчество, но и отъ особенностей талантовъ этихъ писателей. Оба они — реалисты, но въ разной степени; оба — первостепенные юмористы, но въ различныхъ родахъ. Диккенсъ обнимаетъ болѣе широкое пространство современной жизни, чѣмъ Тэккерей, который изъ среды аристократической и лакейской выходитъ только для того, чтобы вступить въ любезную ему, и мастерски очертанную имъ среду литературную и артистическую. Нѣтъ, кажется, такой профессіи и такого положенія въ обществѣ, которыхъ бы не коснулся Диккенсъ и которыхъ нравовъ онъ не описалъ бы съ необыкновенной точностью и рельефностью. Поэтому, въ обыкновенномъ и неточномъ смыслѣ слова «реализмъ», надо бы сказать, что реализма больше у Диккенса, потому что у него больше сценъ и типовъ изъ народной жизни. Но въ истинномъ значеніи слова реализмъ, — т.-е. обузданность фантазіи, устраненіе личности писателя, и естественность дѣйствія — Тэккерей гораздо исключительнѣе реалистъ, чѣмъ Диккенсъ. Въ Диккенсѣ часто проглядываетъ и поэтъ, забывающій о своемъ публицистическомъ призваніи подъ нашептываніемъ прелестныхъ мечтаніи, увлекающійся рисункомъ для самого рисунка, а иногда даже произвольно и фантастически распоряжающійся судьбою своихъ лицъ. Тэккерей всегда строго-реаленъ; онъ не забывается ни на минуту, никогда не упускаетъ изъ виду своей цѣли и дѣйствіе у него всегда совершенно естественно; оно вытекаетъ прямо изъ характеровъ и положенія дѣйствующихъ лицъ, и заботливость объ истинной реальности доходитъ у Тэккерея до такой степени, что онъ даже боится, какъ бы самая эта строгая, раціональная послѣдовательность не показалась неестественною, а потому всегда включитъ такія непредвидѣнныя обстоятельства, которыя дадутъ совсѣмъ иную и гораздо болѣе простую развязку, чѣмъ вы ожидали.

Юморъ ихъ также различнаго рода. Диккенсъ именно тогда юмористъ, когда онъ поэтъ; юморъ его имѣетъ только художественное значеніе и онъ заставляетъ васъ смѣяться громко, отъ всей души. У Тэккерея, напротивъ, юморъ — оружіе, онъ сатирикъ, и вызываетъ въ васъ не громкій, добродушный смѣхъ, а улыбку, рѣдко лишенную горечи, только улыбку, но улыбку, которая, такъ-сказать, пронизываетъ вашъ умъ, какое-то спазмодическое впечатлѣніе глубокаго комизма, такъ что невольно прерываете чтеніе и на минуту задумаетесь....

Тэккерей и Диккенсъ — оба представители и разсказчики той эпохи въ жизни британскаго общества, когда въ жизнь эту еще не проникли всѣ послѣдствія парламентской реформы 1832 года, послѣдствія огромныя, измѣнившія и складъ общества, и законы, и финансовую систему, и принципы внѣшней политики. Теперь Англія находится уже за рубежомъ новой парламентской реформы, которой послѣдствія будутъ, безъ сомнѣнія, столь же значительны, и которая сильно двинетъ англійское общество впередъ въ смыслѣ демократизаціи. Политическая реформа, передвиженіе самого центра политической силы даетъ толчекъ всему. Новое время создастъ, конечно, и новую литературу. Въ области романистовъ, мы видимъ уже писателей, обращающихся преимущественно къ изображенію классовъ такъ-называемыхъ низшихъ, буржуазіи недостаточной и рабочихъ, живущихъ понедѣльною платою. Замѣчательно, что иниціатива въ этомъ направленіи, повидимому, будетъ принадлежать женщинамъ: такіе сюжеты мы уже находимъ у г-жи Гаскелль, Джорджа Элліота, г-жи Вудъ, но направленіе это далеко еще не обозначилось, или лучше сказать, въ немъ не создалась еще душа, не высказался сознательный принципъ, соотвѣтствующій потребности общества. Новость пока еще состоитъ почти исключительно именно въ выборѣ сюжетовъ ближе къ жизни народной массы; но въ обработку ихъ примѣшиваются еще даже принципы совсѣмъ другого времени; у Дж. Элліота проглядываетъ клерикализмъ, который есть и будетъ принципомъ мертвящимъ, къ какой бы сектѣ онъ ни относился; у г-жи Вудъ мы встрѣчаемъ даже проповѣдь противъ рабочихъ обществъ и за благотворность безусловнаго правленія фабрикантовъ. Нѣтъ, однако, сомнѣнія, что новая эпоха скажется и въ литературѣ сознательно и рельефно.

Но между реформами 1832 и 1867 годовъ заключается періодъ цѣлаго поколѣнія, и духъ этого поколѣнія долженъ имѣть своихъ представителей. Реформа 1832 года нанесла ударъ исключительному преобладанію родовой аристократіи. Все прежде было устроено для нея и для нея одной. Три четверти мѣстъ въ выборномъ парламентѣ, т.-е. въ общинахъ, принадлежали ей; для нея существовали по странѣ rotten boroughs — фиктивныя избирательныя коллегіи, сохранившіяся въ силу той политической фикціи, что законный источникъ власти есть недѣйствительный организмъ націи, а привилегія; для нея существовали таможенные законы, поддерживавшіе высокую цѣну хлѣба; для нея почти исключительно служили высшія мѣста въ арміи и администраціи, и золотыя сатрапства въ колоніяхъ, и богатыя пребенды «установленной» церкви. Ея принципы управляли внутреннею и внѣшнею политикою Великобританіи, и баснословный огромностью государственный долгъ англійскаго государства сложился, главнымъ образомъ, изъ той страшной дани, какую страна принесла антагонизму своей аристократіи противъ французской революціи, повлекшему за собой и борьбу съ Наполеономъ. Десятокъ тысячъ семействъ, распоряжаясь всѣми средствами Великобританіи, нанималъ цѣлыя государства для войны съ ненавистнымъ ему принципомъ равенства, а у себя, дома, поддерживалъ тѣ порядки, при которыхъ людей хватали насильно на улицѣ и записывали въ матросы. Реформа 1832 года, перенесеніе центра политической власти нѣсколькими ступенями ниже, то-есть расширеніе избирательнаго права произвели огромную перемѣну во всѣхъ сторонахъ британской жизни, значительно измѣнили и внутреннюю и внѣшнюю политику страны. Аристократія, «the upper ten thousands», уступила свое господство богатой буржуазіи мануфактуристовъ, торговцевъ, банкировъ, съ которыми раздѣлила свою власть аристократія крови. Рядомъ съ Apsley house, жилищемъ желѣзнаго герцога, Уэллингтона, воздвигся дворецъ Ротшильдовъ; «верхнія десять тысячъ» превратились въ «верхнія сто тысячъ». Во внутренней политикѣ пала таможенная привилегія землевладѣльцевъ, пала аристократическо-протестантская исключительность, католики уравнены въ правахъ, а наконецъ и евреи заняли мѣсто въ парламентѣ. Внѣшняя политика еще продолжала держаться прежнихъ преданій вмѣшательства, захвата и насилія, но уже только именно какъ преданій и пока не выработались новые принципы, внушенные интересомъ новаго господствующаго класса. Тотъ же Пальмерстонъ въ концѣ концовъ очутился одинокимъ представителемъ системы вмѣшательства, такъ что въ послѣдніе лѣтъ десять его жизни она считалась уже только личною его системою: общество уже забыло, что Пальмерстонъ былъ не творцомъ, а только послѣднимъ представителемъ этой системы, нѣкогда весьма реальной, пока она соотвѣтствовала интересамъ господствующаго класса.

Весь этотъ періодъ, періодъ, въ которомъ пошатнулись основы аристократической Англіи, — періодъ торжества старыхъ виговъ, продолжавшійся до того момента, когда новая реформа показала, что жизнь націи пойдетъ къ демократизаціи; что особенности англійской жизни идутъ къ исчезновенію; что Англіи суждено сблизиться съ континентомъ; что сами ветхозавѣтныя національныя партіи тори и виговъ утратили свои знамена, до такой степени, что сама новая реформа проведена торіями; и вообще, что политическая жизнь Великобританіи не можетъ покоиться на основахъ совершенно отдѣльныхъ; что спеціальныхъ политическихъ истинъ для Англіи нѣтъ; что одно историческое основаніе можетъ поддерживать неопредѣленное время только извѣстныя реформы, но не охраняетъ духа, смысла учрежденій; однимъ словомъ, что спеціальное, великобританское преданіе безсильно противъ потребностей жизни, — этотъ періодъ имѣетъ полное право на названіе переходнаго. Правда, названіемъ этимъ часто злоупотребляютъ, и всякое время, всякій періодъ можно назвать переходнымъ. Но когда до реформы 1832 года вы видите государство, живущее жизнью совершенно отдѣльною, устроенное на совершенно спеціальныхъ историческихъ основахъ, а со времени «скачка въ темноту», какъ была прозвана реформа 1867 года, вы видите, что государство это уже прониклось убѣжденіемъ, что историческія основы не могутъ быть нерушимы; что онѣ годятся только для формъ, а на дѣлѣ должны уступать совсѣмъ новой основѣ, именно основѣ разумности, которая одинакова въ Великобританіи какъ и вездѣ; когда вы видите, что политическимъ правомъ уже пользуются рабочіе; что его добиваются не безъ вѣроятности успѣха женщины; что въ парламентѣ уже ставятъ такіе вопросы, какъ преобразованіе палаты пэровъ и исключеніе изъ нея пэровъ духовныхъ, — то за промежуткомъ между этими двумя моментами общественнаго сознанія, между господствомъ воззрѣнія національно-историческаго и раціонально-общечеловѣческаго, вы навѣрное согласитесь признать особое право на названіе переходнаго.

Диккенсъ и Тэккерей — сказали мы выше — представители и разсказчики той эпохи, когда въ жизнь британскаго общества еще не проникли всѣ послѣдствія парламентской реформы 1832 года. Это особенно справедливо относительно Тэккерея, который предпочтительно избиралъ сюжеты изъ еще болѣе отдаленнаго времени. Но и многое изъ того, что описывалъ Диккенсъ въ своихъ наиболѣе краснорѣчивыхъ разсказахъ, значительно ослабло. Положеніе народныхъ школъ и мѣстъ призрѣнія съ тѣхъ поръ значительно улучшилось, и даже жесткость національнаго характера до нѣкоторой степени сгладилась. Но, во всякомъ случаѣ, тѣ принципы зла, съ которыми боролись два великіе юмориста, были еще сильны и въ переходное время, далеко не исчезли и до сихъ поръ, такъ что дѣятельность ихъ обоихъ имѣла огромное значеніе для всего переходнаго періода, имѣетъ большое значеніе и до сихъ поръ, ибо общество не перевоспитывается и въ тридцать пять лѣтъ совершенно радикальнымъ образомъ. Огромную услугу оказало обществу появленіе этихъ геніальныхъ юмористовъ въ тотъ моментъ, когда оно само, это общество «тронулось» съ точки преданій; они много способствовали тому, что британское общество, котораго едва ли не преобладающею чертою въ прежнее время было самодовольство и врожденная, слѣпая увѣренность въ превосходствѣ всего своего національно-историческаго передъ иностраннымъ, стало оглядываться на себя; что самодовольство стало робѣть, а жесткость начала стыдиться себя самой. Тѣмъ не менѣе, въ теченіи переходнаго періода, и къ тому времени, когда уже сказались всѣ послѣдствія реформы 1832 года, многіе изъ типовъ и описаній Диккенса и въ особенности Тэккерея устарѣли. Напримѣръ, лордъ Стейнъ, представитель цинизма всемогущей аристократіи; лордъ Крэбсъ, настоящій злодѣй съ блестящими манерами; Альджернонъ Дьюсисъ, аристократъ шулеръ, объѣзжающій Европу для добычи, — это типы отжившіе вмѣстѣ съ типами тѣхъ милыхъ lordlings, аристократическихъ шалуновъ, которые били полисменовъ по ночамъ, и тѣхъ аристократическихъ офицеровъ фантастическаго полка «зеленой гвардіи», которые жили картами и жили для лошадей. Нравы самой аристократіи значительно смягчились и пороки ея умѣрились съ тѣхъ поръ, какъ она перестала быть классомъ всемогущимъ. Въ этомъ отношеніи разница, произведенная четвертью столѣтія послѣ реформы, огромна. Сравните аристократическіе типы «Ярмарки тщеславія» съ любыми мемуарами первыхъ трехъ десятковъ лѣтъ нашего вѣка и вы оцѣните правдивость Тэккерея. Сотни тысячъ, проигрываемыя въ карты; уличные скандалы; невоздержность всякаго рода; слава, какою пользовались five-bottle-men (выпивавшіе пять бутылокъ за обѣдомъ), и болѣе всего — фэшенебльность распутства, самодовольство его, открытая его похвальба — все это исчезло. Пороки, конечно, остались, но они перестали быть извиняемы аристократичностью; аристократія лишилась привилегіи стоять выше общественныхъ правилъ. Новое богатое общество стало и воздержнѣе и честнѣе, и типы разгульныхъ аристократовъ теперь уже не служатъ типами цѣлаго сословія.

Однакоже, повторяемъ, совершенно перевоспитаться общество не могло вдругъ. Тѣ самыя преданія, которыхъ господство уже сокрушалось въ политической жизни, въ жизни общественной продолжали, а отчасти и продолжаютъ держаться до тѣхъ поръ, пока не опредѣлились еще всѣ послѣдствія политическихъ реформъ и, совмѣстно съ поднятіемъ уровня образованія въ обществѣ, не передѣлали и общественныхъ отношеній. Такимъ образомъ, представителямъ «переходнаго періода» въ литературѣ не предстояло уже для изображенія типовъ и положеній столь рельефныхъ, какъ ихъ предшественникамъ. Переходные періоды вообще неспособны сильно вдохновлять литературу, и даже лучшіе ихъ представители отмѣчаются чертою умѣренности и даже посредственности. Для борьбы со старымъ, сокрушившимся зломъ у нихъ уже нѣтъ охоты; для проложенія новыхъ путей, для громкой проповѣди впередъ, они въ самомъ обществѣ не находятъ данныхъ: оно устало отъ только-что сдѣланнаго усилія и значительная часть его, только-что пріобрѣвшая новыя права, расположена скорѣе къ спокойному пользованію ими, къ благодарности и довольству настоящимъ, чѣмъ къ прозрѣнію новыхъ путей, къ развитію новой энергіи.

II.

Нѣтъ болѣе вѣрнаго представителя англійскаго общества въ этомъ переходномъ періодѣ, какъ Антони Троллопъ. Искусный разсказчикъ, описавшій всѣ сферы высшаго и средняго англійскаго общества, истинный реалистъ, чуждый всякой необузданности фантазіи, отличный наблюдатель, не лишенный спокойнаго юмора, соотвѣтствующаго спокойному времени, промежутку двухъ эръ, наконецъ, беллетристъ наиболѣе популярный, авторъ множества романовъ, услаждающихъ англійскія семейства въ теченіи лѣтъ уже пятнадцати, романовъ, изъ которыхъ иные переведены были и на русскій языкъ, Антони Троллопъ и самъ по себѣ заслуживаетъ этюда. Но для насъ, не-англичанъ, важна не столько личность его и оцѣнка его какъ писателя, сколько написанное имъ, большая и разнообразная картина всѣхъ главныхъ сферъ жизни высшаго и средняго англійскаго общества. Особенности этой жизни, подъ вліяніемъ побѣды раціонализма надъ исторіею въ самыхъ учрежденіяхъ Великобританіи, будутъ болѣе и болѣе сглаживаться. Раціонализмъ, требующій истинной свободы избирателя, изгонитъ историческій порядокъ открытаго избирательства, замѣнитъ его тайнымъ голосованіемъ — и вотъ весь характеръ выборовъ измѣнится; всѣ картины нынѣшней электоральной жизни станутъ достояніемъ прошлаго, сохранятся въ живописной сатирѣ Гогарта, въ юмористическихъ запискахъ Пиквикова клуба и въ нѣсколькихъ очеркахъ Троллопа. Отмѣнятъ establistment церкви въ самой Англіи, и вотъ совершенно исчезнетъ нынѣшняя жизнь многочисленнаго класса clergymen, съ ихъ отношеніями къ патронамъ, съ ихъ аристократическими привычками. Произведутъ судебную реформу — и вотъ прощай порядки Chancery и Lincoln’s Inn и историческія особенности нынѣшнихъ barristers. Коснутся въ самой Англіи законовъ землевладѣнія, и измѣнится само сословіе country-squires. Когда наростетъ въ Англіи высокообразованный пролетаріатъ, какой есть въ Германіи, измѣнятся всѣ условія литературнаго труда. А когда преобладаніе въ избирательствѣ уже на самомъ дѣлѣ перейдетъ въ руки рабочаго класса, наконецъ, когда политическое право получатъ женщины и воспользуются имъ для измѣненія законовъ гражданскихъ?

Англія совершенно перестроится, англійская жизнь совершенно переродится. Мы говорили выше о той огромной перемѣнѣ, какую произвела въ жизни англійскаго общества одна реформа 1832 года. Какую же перемѣну произведутъ тѣ нововведенія, о которыхъ мы упомянули теперь? А вѣдь нововведенія эти не принадлежать къ области мечтаній; о всѣхъ нихъ уже возбужденъ вопросъ, и о многихъ не только возбужденъ, но и поставленъ весьма серьезно, о нѣкоторыхъ даже рѣшенъ въ общественномъ сознаніи. Такъ недавно, одинъ членъ парламента положительно удостовѣрилъ насъ, что уже теперь рабочіе вездѣ, гдѣ только они хотятъ пользоваться своимъ правомъ, рѣшаютъ выборы. И это свидѣтельствовалъ намъ не консерваторъ, который бы впадалъ въ преувеличеніе «ужаса грядущихъ дней», а радикалъ, другъ Милля, склонный скорѣе считать то, что сдѣлано до сихъ поръ, недостаточнымъ, чѣмъ преувеличивать значеніе сдѣланнаго. Old England — въ смыслѣ историческо-національныхъ особенностей и диковинъ — положительно близится къ исчезновенію, хотя сама Англія, «старая Англія», въ смыслѣ государства населеннаго благороднымъ племенемъ, оказавшимъ громадныя услуги всемірному принципу свободы, конечно, только укрѣпится своимъ обновленіемъ.

Троллопъ, какъ мы уже сказали — превосходный представитель того переходнаго періода жизни Великобританіи, когда въ учрежденіяхъ уже тронулась аристократическая неподвижность, но привычки и духъ аристократизма не поколеблены еще въ общественной жизни; когда господство въ политическихъ дѣлахъ перешло къ богатой буржуазіи, но сама буржуазія эта, занявъ мѣсто аристократіи на форумѣ, остается вполнѣ подчиненною духу аристократизма у себя дома. Троллопъ исключительно занимается описаніемъ «вседневной» англійской жизни, во всѣхъ ея сферахъ. Въ многочисленныхъ романахъ его читатель переносится то въ міръ помѣщиковъ, то въ міръ законниковъ, то въ высшія политическія сферы, то въ скромные приходы. Люди политическіе, юристы, доктора, пасторы, литераторы, чиновники проходятъ передъ читателемъ со всѣми своими вседневными аттрибутами, обычаями, условіями жизни, семейными дѣлами. И всѣ эти мѣстные типы и мѣстныя условія описываются перомъ точнаго реалиста, у котораго нѣтъ ни одной лишней черты, который фантазію держитъ на привязи и выбираетъ слова наиболѣе точныя, подходящія, не заботясь о красотѣ цѣлой строки и устраняя все похожее на фразу.

Естественность, вѣрность природѣ, точность описанія — вотъ главныя цѣли Троллопа. Даже драматическимъ интересомъ разсказа онъ вовсе не дорожитъ. У него не найдете тѣхъ «основныхъ секретовъ», на которыхъ выѣзжаетъ талантливая, но пустая миссизъ Браддонъ. Онъ охотно говоритъ впередъ развязку; онъ дорожитъ только ходомъ, развитіемъ. Не найдете у него и «тенденціи» Тэккерея или Диккенса. Цѣль его — описаніе, изображеніе англійской жизни и ея типовъ. При такой скромной цѣли, Троллопъ, само собою разумѣется, никогда не сталъ бы на одну высоту съ помянутыми двумя писателями, даже еслибы имѣлъ громадный ихъ талантъ. Но это не мѣшаетъ ему имѣть свою особую, весьма значительную и прочную цѣну. Въ Англіи популярность свою онъ пріобрѣлъ правдивымъ воспроизведеніемъ повседневной жизни разнообразныхъ частей общества, и замѣчательнымъ умѣньемъ анализировать эту жизнь, и придать описанію самыхъ мелочей ея большой интересъ. Для насъ, иностранцевъ, это свойство, эта спеціальность Троллопа важны тѣмъ, что благодаря имъ онъ является весьма надежнымъ и обильнымъ источникомъ для ознакомленія съ этой британской жизнью, жоторая въ столь многомъ отлична отъ жизни континентальной вообще, а съ жизнью русскою не имѣетъ почти ничего общаго. Все это подало намъ мысль избрать Троллопа для этюдовъ по англійской жизни. Троллопъ и самъ по себѣ — повторяемъ — заслуживаетъ этюда, какъ крупный литературный талантъ; но еще болѣе пригодно для русскихъ читателей ближайшее ознакомленіе съ общественными, моральными и случайными, мѣстными, условіями англійской жизни, которой онъ является правдивымъ, талантливымъ описателемъ и полнѣйшимъ представителемъ даже въ своей литературѣ.

Антони Троллопъ — сынъ славившейся въ тридцатыхъ годахъ писательницы Франсесъ Троллопъ. Онъ родился въ 1815 году; отецъ его былъ адвокатъ. По связямъ своимъ Троллопы принадлежатъ къ тому классу, который въ Англіи называется genteel. Антони Троллопъ учился въ извѣстной школѣ Гарроу, и поступилъ на государственную службу. Происхожденіе и воспитаніе его были таковы, что онъ съ самой ранней молодости долженъ былъ познакомиться съ различными кругами британскаго общества: съ кругомъ литературнымъ, по дѣятельности своей матери; съ адвокатскимъ и судейскимъ по дѣятельности отца; съ аристократами по фешенебльной школѣ, въ которой учился; вообще же съ кругомъ преимущественно среднимъ, изображенію котораго и посвятилъ потомъ большую часть своей собственной дѣятельности. Свою литературную дѣятельность онъ началъ уже болѣе двадцати лѣтъ тому назадъ. Но первыя произведенія его, какъ «The Macdermott’s of Ballycloran», романъ, явившійся въ 1847 году, «The Kelly’s and the O’Kelly’s» — въ 1848, «La Vendée», историческій романъ, въ 1850 году, теперь уже забыты. Настоящая же, европейская извѣстность Троллопа начинается съ конца пятидесятыхъ годовъ. Въ 1857 году вышелъ «Barchester Towers», первый его разсказъ изъ міра англиканскаго провинціальнаго духовенства, и въ 1858 году — «Doctor Thorne», въ которомъ является міръ помѣщиковъ, въ 1859 году «The Bertrams», который касается міра литературнаго. Съ этой поры, Троллопъ пріобрѣлъ всеобщую извѣстность, какъ тонкій анализаторъ, талантливый и въ высшей степени правдивый, хотя иногда и слишкомъ медлительный разсказчикъ, и послѣдующія его произведенія только упрочили эту репутацію, скромную, но весьма солидную. Мастерскіе очерки, «Orley farm» — 1862 и «Can You forgirve her» — 1864 года, одинъ изъ міра судебнаго, другой изъ міра политическаго и аристократическаго, обнаружили его замѣчательный талантъ въ полномъ свѣтѣ. Нѣкоторые изъ романовъ Троллопа первоначально явились въ «Cornhill Magazine», журналѣ, основанномъ Тэккереемъ, «The last Chronicle of Barset» выходилъ еженедѣльными отрывками 1866—1867. Назовемъ еще другіе главные разсказы Троллопа: Framley Parsonage, вмѣстѣ съ Barchester Towers и The last Chronicle of Barset, описываютъ міръ клерикальный; Doctor Thorne, the Small House at Allington, The Claverings, The Belton Estate, и ирландскій романъ Castle Richmond, посвящены преимущественно изображенію міра помѣщичьяго, но касаются и міра чиновничьяго (House at Allington и Chronicle of Barset), и медицинскаго (Doctor Thorne); Rachel Ray — міръ мелкаго провинціальнаго городка. Въ нѣкоторыхъ изъ романовъ Троллопа совершенно преобладаетъ именно мысль изображенія среды; въ другихъ главное намѣреніе автора сказывается въ изображеніи случайныхъ личнихъ типовъ; но во всѣхъ къ неослабѣвающему, чисто-романическому интересу приданъ еще интересъ реальной картины англійской жизни. Изъ вновь вышедшихъ романовъ Троллопа, которыхъ названія мы выписали въ заглавіи, одинъ Не Knew he was right принадлежитъ къ числу тѣхъ, гдѣ преобладаетъ намѣреніе сдѣлать просто психическій очеркъ; другой — Phineas Finn принадлежитъ къ сферѣ политической (оба вышли въ прошломъ году); третій — The Vicar of Fulhampton (вышелъ нынѣшнимъ лѣтомъ), еще разъ возвращается въ міръ англиканскаго духовенства.

Троллопъ не имѣетъ «высокаго полета». На самомъ дѣлѣ, онъ лишенъ почти всѣхъ тѣхъ качествъ, которыя необходимы для такого полета. Но онъ — писатель не только не дюжинный, а даже весьма замѣчательный именно по своей силѣ анализа и безошибочной трезвости. Самые бойкіе критики въ англійской журналистикѣ, охотно трактующіе свысока новѣйшія произведенія всякаго давнишняго писателя, не отказываютъ Антони Троллопу и по послѣднимъ его романамъ въ томъ драгоцѣнномъ свойствѣ, что никто не умѣлъ сообщить такой живости, такого интереса той массѣ мелкихъ и обычныхъ фактовъ, которая составляетъ именно жизнь цѣлаго общества. Троллопъ до такой степени усвоилъ себѣ эти основные элементы всѣхъ сферъ средняго, а отчасти и высшаго общества, что, подобно Бальзаку, создалъ себѣ цѣлый воображаемый и весьма полный англійскій миръ. Прочитавъ нѣсколько его романовъ, вы въ послѣдующихъ будете встрѣчать людей, которыхъ положеніе, постановка въ обществѣ извѣстна вамъ уже потому, что вы знакомы съ ихъ родственниками и знакомыми. Писатель, сильный анализомъ и притомъ анализомъ безтенденціознымъ, любящій изслѣдованіе для изслѣдованія, соединяющій живыя общія черты въ живые цѣльные типы, самъ наконецъ до того сживается съ этими типами, что не можетъ съ ними разстаться. Мало того, ему и для изображенія новыхъ типовъ того же общества всего удобнѣе оставаться въ томъ же мірѣ, потому, что такимъ образомъ одна повѣсть придаетъ жизнь другой и когда вы слѣдите за политической карьерой такого-то джентльмена, вы понимаете ее тѣмъ лучше, что знаете изъ другого романа всю частную жизнь этого джентльмена, а изъ третьяго романа, знакомы со множествомъ людей той партіи, къ которой онъ примкнулъ.

Такимъ образомъ, мало-по-малу, Троллопъ создалъ себѣ цѣлый англійскій міръ, съ вигами и торіями, герцогами и чиновниками, докторами и юристами, міръ фантастическій только потому, что герои его носятъ вымышленныя имена. Но въ нѣкоторыхъ изъ нихъ проглядываютъ даже фигуры довольно похожія, по крайней мѣрѣ нѣкоторыми своими сторонами, на личности существующія, въ Англіи общеизвѣстныя, да и за предѣлами Англіи не безъизвѣстныя. И каждая отдѣльная драма въ этомъ мірѣ тѣмъ живѣе, тѣмъ понятнѣе для читателя, что онъ ясно видитъ ея мѣсто среди исторіи всего этого многочисленнаго и разнообразнаго общества, и съ нѣсколькими изъ дѣйствующихъ въ ней лицъ знакамъ давно. Перечитавъ всѣ безъ исключенія разсказы этого скромнаго, но дѣльнаго писателя, вы наконецъ доходите до того, что у васъ въ умѣ нарисовалась цѣлая Англія, за исключеніемъ рабочихъ классовъ, состоящая изъ живыхъ людей, съ которыми вы отлично знакомы и встрѣчались много разъ, при разныхъ обстоятельствахъ. Вы можете, напримѣръ, составить два полныхъ именныхъ министерскихъ списка, виговъ и торіевъ; вы знаете, какого именно адвоката надо позвать для дѣла, въ которомъ «смѣлость города беретъ», и какого для разбора тончайшихъ юридическихъ казусовъ. Знаете, какіе есть нобльмены въ странѣ, и почему съ равными титулами и даже состояніями, одинъ нобльменъ бываетъ гораздо важнѣе другого. Знаете нѣсколькихъ веселыхъ ребятъ, съ которыми отлично можно попасть въ просакъ и окончательно пропасть; знаете и многихъ славныхъ людей, чисто-британской стойкости, британскаго бодраго темперамента, которые въ томъ и другомъ случаѣ подали бы вамъ всякую помощь. А сколько личныхъ, случайно-оригинальныхъ типовъ! Прибавимъ къ этому рѣдкое умѣнье Троллопа описывать женщинъ. У него есть нѣсколько такихъ женскихъ портретовъ, въ которые читатель влюбляется, какъ древніе рыцари въ невиданныхъ глазами принцессъ.

У Бальзака тоже есть свой постоянный міръ; отчасти и у Тэккерея — это общая черта тонкихъ аналитиковъ. Но міръ Троллопа самый полный и самый согласный съ дѣйствительностью, потому что онъ не тенденціозенъ какъ у Тэккерея, и лишенъ бальзаковской фантасмагоріи. У Тэккерея человѣкъ постоянно представляетъ одну идею — чего въ природѣ нѣтъ; у Бальзака мелочи вѣрны, подробности анализированы съ огромнымъ умѣньемъ, но весь этотъ трудъ пропадаетъ отъ произвольности, фантастичности фактовъ самыхъ крупныхъ: каждая точка показана въ микроскопъ, но сама фигура разбита капризомъ фантазіи.

Въ настоящихъ этюдахъ мы не имѣемъ возможности познакомить читателя сколько-нибудь подробно съ міромъ Троллопа, ввести его во всѣ сферы общества. Все, что мы можемъ сдѣлать, это познакомить его въ нѣсколькихъ домахъ, настолько, насколько нужно, чтобы дать понятіе объ англійской жизни. При этомъ роль чичероне или ментора удерживаемъ за собою и не можемъ предоставить ее Троллопу потому именно, что онъ ничего не объясняетъ; онъ только разсказываетъ и записываетъ разговоры.

Тѣ три романа, которыхъ заглавія выписаны нами въ началѣ этой статьи — новѣйшія произведенія Троллопа; послѣдній изъ нихъ только-что вышелъ. Изъ нихъ только одинъ, именно первый можетъ быть поставленъ на ряду съ лучшими произведеніями этого автора. Но каждый изъ нихъ представляетъ спеціальную сферу въ дѣятельности Троллопа и по нимъ можно уже составить о ней вѣрное понятіе. О каждомъ изъ нихъ мы упомянемъ въ своемъ мѣстѣ, такъ какъ за каждымъ изъ нихъ стоить цѣлый циклъ предшествовавшихъ разсказовъ, и начнемъ съ перваго, какъ относящагося къ сферѣ политической; но этими тремя романами мы не ограничимся, а выберемъ тѣ картины и типы изъ всѣхъ его романовъ, какіе намъ понадобятся.

III.

Извѣстно, что въ томъ историческомъ періодѣ, о которомъ мы говорили, въ Англіи переходнаго времени, не было такихъ политическихъ партій, которыя бы имѣли исходною точкою или цѣлью своихъ стремленій возстановленіе какой-либо династіи, или чисто-отвлеченный принципъ, которыя бы, однимъ словомъ, стремились къ перемѣнѣ самаго правленія: ни легитимистовъ, ни республиканцевъ, ни соціалистовъ (въ смыслѣ политической партіи). Двѣ боровшіяся партіи, смѣнявшія одна другую въ управленіи, были историческія партіи тори и виговъ. Въ настоящее время эти партіи уже клонятся къ упадку и преобразуются въ консерваторовъ и прогрессистовъ. Но мы говоримъ о времени переходномъ, и въ немъ находимъ тори и виговъ съ ихъ историческимъ значеніемъ. Оригинальность ихъ состояла не только въ томъ, что обѣ эти партіи были лойяльныя, что оппозиція была только по отношенію къ данному правительству, то-есть министерству, но еще и въ томъ, что онѣ были партіи — фамильныя. Человѣкъ, призванный къ политической жизни, былъ торіемъ или вигомъ по рожденію, по связямъ, нерѣдко по положенію. Въ то время, какъ на континентѣ, въ каждомъ семействѣ, каждое поколѣніе имѣетъ свое личное убѣжденіе, въ аристократической Англіи молодой человѣкъ родился торіемъ или вигомъ. Разница между торіями и вигами заключалась не въ разныхъ убѣжденіяхъ, а въ разныхъ программахъ по отношенію къ непосредственнымъ вопросамъ. Въ партіи тори, по сущности своей консервативной, находились иногда люди, которые проводили такія реформы, которыя шли далѣе требованій и даже желаній самихъ виговъ. Партія виговъ, хотя и прогрессивная по общему направленію, была все-таки партіею аристократическою до реформы 1832 года, когда она стала искать себѣ союзниковъ въ покой, такъ-называемой манчестерской партіи, школѣ фритредеровъ-радикаловъ, радикаловъ собственно потому, что они уже ничего аристократическаго не имѣли и первые стали ставить раціонализмъ выше исторіи, выше преданій.